Глава 7.

      — Пожалуйста, остановись! — орёт охрипшим голосом девушка, бессмысленно цепляясь худыми пальцами за руки Антона. — Нет! — из больного горла вырывается протяжный крик, но это ни на что не повлияет. Он не боится за дорогой костюм; не боится за причёску, которую сам же растрепал в порыве гнева; не боится за оставленную открытую дверь калитки.       Антон тащит за собой, беспощадно намотав на кулак её волосы. Она еле-еле плетётся за ним, спотыкается об ступени из котельной, больше всего скользит по полу, не устояв на окостеневших и раненных канцелярским ножом ногах — неаккуратно разрезали чёрную изоленту, что обездвиживала около двух часов.       — Прошу! Антон, — давненько не называла его по имени, — п-пожалуйста! Я тебя умоляю! — несчастная валится на колени и взвизгивает от новой нахлынувшей боли, словно острием проникает под кожу и ходит по мышцам, добираясь до костей; пытается схватиться за брюки парня, однако он мигом спасает одежду от хватки и заляпанной в крови ладони. Дарья готова целовать ему ноги, как он любит. Сегодня этих унижений будет недостаточно.       Опять. Опять возвращаются времена августа и сентября, когда Антон был особенно жесток, почти не оставляя живого места. Хотя, в то время как они «переехали», он стал относиться гораздо мягче, нейтральнее и равнодушнее. Всё, что он делал — лишь быстро и грубо трахал для снятия напряжения. Без побоев, издёвок, насмешек и другого причинения вреда, что зависело исключительно от поведения Даши. А сегодня всё возвращается на свои места.       Шастун пинает слабое, бледное тело на «кровавый» линолеум, залитый красным вином. Стеклянные крошки разбитой посуды врезаются в кожу ладоней, что вынуждает бессильно разреветься вдвойне — отчаянность перевесила чашу и дала вольную истерике и эмоциям. Затылком сильно ударяется об пол и хватается раненой рукой за голову, рефлекторно переворачиваясь на бок. Затылок — самое уязвимое место.       Макарьева скулит, стонет и шипит сквозь зубы, жмурясь с такой силой, будто глазные яблоки лопнут в орбитах.       Антон за один длинный шаг оказывается над «жертвой» и встаёт на колени, усаживаясь на талии девушки, тем самым придавив весом и силой, чтобы не мешали сопротивлениями.       — З-з-за что? — заикается и вполголоса спрашивает Даша, веруя в лживые надежды о прекращении этого мерзкого безумия. — Что я с… сделала? Что сделала не так? — в чём она провинилась — понятия не имела. Может, случайно сказала что-то не то? Может, посмотрела не так? Или он видел как она опять подкармливает Настю?       — Ты слишком на неё похожа, — он голыми руками, с первого раза и благодаря дырявости вещи, рвёт на две части грязную чёрную футболку, под которой давным-давно нет какой-либо другой одежды, срывает с ног шорты.       Под натиском предстало ненормально-бледного кожи оттенка туловище с выпирающими рёбрами, рёберными хрящами, грудиной, ключицами. Грудь неутомимо вздымалась вверх, сильнее выпирая кости, и незаметно опускалась на выдохе.

На кого «неё»?

      Даша молит о пощаде, зная насколько это бесполезно. Ногтями впивается в мужскую рубашку, мнëт еë и плачет, смотря таким верующим в чудеса взглядом; с просьбой о помощи, с просьбой остановиться, пожалеть, делать всë, что угодно, только не насиловать.       Шастун оттягивает галстук, жаждет как можно быстрее придушить Дашу, заменив временно на поводок вместо цепи. «Петлю» небрежно снимают и затягивают на шее, да так, что через минуту под тканью видна тëмно-фиолетовая линия. Он наматывает галстук на кулак и с помощью него приподнимает голову девушки, разглядывая краснеющее от нехватки кислорода красивое и милое личико.       Дарья хрипит, еле слышно стонет и хватает ртом остатки воздуха, как выброшенная на берег рыбка. Его это ненадолго забавляет.

Ты такая смешная.

      Свободной левой рукой дотрагивается обнажённых частей тела, швыряется рваными лоскутами одежды, щупает синяки на животе, рассматривает почти зажившие укусы, засосы, гематомы, кровоподтёки, ножевые раны, глубокие следы от ногтей. Больше всего этими «подарками» украшена грудь.       Он склоняется к царапинам и порезам на плечах, как бы не удобна была поза из-за значительной разницы в росте, нежно целует, осторожно лижет языком, пробуя чужую кровь, потому что собственная не удовлетворяет, а после кусает, раздирает зубами, чтобы наложить новый след на старом, ещё не успевшему затянуться. Шрамы на этом красивом, созданным его руками, теле никогда не сойдут.       Даша воет от ужаса и боли, сковавшие колючей проволокой. Голос постепенно садится. Удары по голове, плечам, груди — ничего не остановит пытки, заставляющие биться, будто в агонии.       — Остановись… Хва… Хватит… — шепчет она, сталкиваясь взглядом с взъерошенными на макушке волосами. Шëпот почти не слышен, растворяясь в духоте комнаты. Но он всë прекрасно понимает. Отпуская наскучивший галстук, что сдавил пальцы, Антон приподнимается и грубо берëт за подбородок.       — Сейчас, чтобы тебя вырвало на месте, чтобы тебе было отвратительнее всего на свете, я изменю своим принципам, а значит — самому себе. Ты знаешь, как я ненавижу это. Представляешь «на какие жертвы я иду»? — парень наклоняется к девичьему побледневшему лицу от удушья, проходясь влажным языком по искусанным в кровь губам. Это глупое движение выбивает из лёгких весь воздух, которого и так не хватает. Пробирает каждую клеточку организма леденящим ужасом и бешеной пульсацией.       Макарьева пробует отвернуться, плотно сжать губы в полоску, однако это усугубляет положение. Антон болезненно впивается пальцами в нижнюю челюсть, что та сама приоткрывает рот. Его мерзкий, горячий язык проникает внутрь, изучает, скользит по полости, зубам, десне, властнее надавливая на лицо, и тянув челюстью ниже, цепляется за чужой язык, супясь, пока она начинает реветь с новой силой и мычать. Неумышленно прокусив ей нижнюю губу до крови, что смешалась с языками, Даша вскрикнула, делая попытку помотать головой. Поцелуй Шастуна грубый, жадный, пошлый и самый отвратительный в её жизни. Он словно готов сожрать, каждый раз меняя положение головы.       Наконец-то прекратив это омерзение, шатен облизывает губы, наслаждаясь вкусом сладкой, как сахар, крови.

Какой же ты конченный псих.

И без того знаю.

      Согнутые руки Даши, пытающиеся оттолкнуть или держать минимальную дистанцию — мешают. Антон срывает с еë шеи галстук, чуть ли не рвав нитки, берётся за запястья и крепко-накрепко связывает девушку, заставляя кричать изо всех сил, однако из горла доносится протяжное «А!».       — Н-н-н-нет, н-нет… А-антон, н-н-не надо… Умоляю, прошу тебя!.. Ты слы… слышишь? — сердце «выпрыгивает» из грудной клетки, аж парень чувствует сердцебиение, проводя ладонью по ареолам.       Он не обращает внимания.       Расстегнув пуговицы на воротнике и в районе груди, на шее сверкает спрятанная тканью рубашки серебряная цепь, зеленоглазый тянется к брюкам, злорадно расправляется с пряжкой ремня, снимает его и, сложив два раза, суёт в рот Дарьи, дабы та шибко не срывала голос до «немой потери», не резала слух своими жалкими мольбами прекратить, сжалиться и прочая несуразица. Следы от зубов будут напоминать на дорогом ремне до тех пор, пока его не выбросят. С парой пуговиц на брюках быстро справился.

Полчаса назад.

      — Макс, — даже не подозревает, что это его ненастоящее имя, — это так романтично! — такая дура. — У тебя очень уютно! — восхищённо ликует девушка без макияжа на лице, с каштановыми волосами и в синем платье ниже колена от Gucci, вертя головой по сторонам и осторожно усаживаясь на диване. На еë шее ожерелье из фальшивых жемчужин. Страшное и уродливое платье на красивом теле с талией — песочные часы — отталкивает всё желание поразвлечься. И Антон негодует, ибо в этом месяце у него нет времени и желания каждый день ловить «прекрасных дам», притворяться добрым и милым или тратиться на грязных, выебанных во все щели шлюх.       Зал подготовлен для романтического свидания с ужином: салат Цезарь из травы индау, человеческое бедро юной девушки под видом грудки жареной куропатки с кровью в малиновом соусе и красное сухое вино Bordeaux, идеально сочетающиеся для блюда. Купленный, на всякий случай, в ближайшем магазине тортик, что-то похожее на медовик. Хочется верить, что он не просрочен; он явно сухой и «ненасыщенный». Зал выглядит уютно: недавно поменяли уродливые голубые шторы, которые создавали мерзкую атмосферу вокруг на фотошторы в полоску зелёных цветов: виноградный, капустный, фисташковый и полынный, киви и бледно-оливковый; эти шторы из коллекции Gustav House; ламинат Robinson Ятоба коричневого цвета; обои апельсинового цвета; потолок покрыт потолочной, белой плиткой с узорами; угловой диван стиля — Лофт и Минимализм, цвета охры, и двух квадратных кресел каминного типа со стилем — Лофт, Минимализм и Ретро, такого же цвета, как и диван, однако продаются отдельно; напротив мебели висит телевизор Samsung Neo QLED 8K Smart TV 2021 на 85 диагоналей — технология Quantum Matrix Technology Pro; технология Object Tracking Sound+; процессор Neo Quantum 8K; невероятно тонкий корпус; телевизор держит кронштейн Arm Media LCD-418, 75-85 диагоналей, настенный, поворотно-выдвижной и наклонный, чёрный; под техникой стоит комод узкий, четыре ящика Cerdena Grupo Seys натуральный, голубого цвета, изготовлено в Испании, а стиль — прованс; рядом с комодом, правее, стоит покрытый пылью телевизор Panasonic TX-51P400H, которым не пользуются; левее от комода стоят на самодельной тумбочке из дуба компьютерные колонки Microlab M-200 для вида; на, тоже, пыльном подоконнике расставлены в ряд растения: фикус, калла или зантедеския, антуриум, алоэ; на низком, длинном и самодельном столе, покрашенный в чёрный и кротовый цвета (только ножки в кротовый), стоят алоэ и фикус бенджамина; рядом со столом гиппеаструм и фикус каучуконосный.       — Спасибо… — Антон забыл как её зовут. Света? София? Софья? Самира? Сабрина? Сабина? Саша? Станислава или вообще ебучая Сильвия? — Милая.       Девушка весь вечер смущается от ласковых слов и комплиментов, каждый раз хихикая и прикрывая улыбку левой ладонью с золотым кольцом на безымянном пальце. Это пиздецки раздражает и без того уставшего Антона, который мечтает заткнуть её на протяжении двух часов.       — Почему ты не притронулась к куропатке? Я готовил её для тебя, — потому что я не хочу есть человечину. Шастун широко улыбается и льстится, как кот, отгоняя от себя угрозу. Но взгляд всё показывает. Пару минут назад девушка столкнулась с мрачными и серыми глазами, которые нагло раздевали её фантомными руками, а после говорили: «Если ты, тупая сука, не прекратишь дёргать своей ножкой — я воткну эту вилку тебе в грудь или в глаз, может быть в твою тощую ляху». И она послушно прекратила дёргаться, от чего Антон удивился, будто его мысли преподнесены на блюдце.       — Ох, прости, я… Я просто не голодна. Прости, Макс, если обидела тебя этим, — она виновато отводит взгляд в сторону, потом на пол и на брюки Шастуна. — Сколько стоит этот костюм? Наверное… Дорого?       — Да. Весь этот костюм стоит, если я не ошибаюсь… сто шестьдесят пять тысяч четыреста семьдесят один рубль (165 471 ₽).       — Ого… Только костюм? — боже, прекрати задавать тупые вопросы.       — Да, только костюм, — или я сейчас в самом деле проткну тебе глаз.       — Понятно, — тихо произносит девушка и опускает взгляд, а после переводя его на вино в бокале. — Я задам немного грубоватый вопрос… И извини, если обижу…       — Ну? — моё терпение заканчивается, гнев с каждой минутой достигает финиша, и моя рука начинает держать серебряную вилку, как нож, только лезвием в другую сторону, и сжимать её.       — Почему ты… — ей неудобно спрашивать. — Почему ты одет как с иголочки, показываешь себя таким богатым, при этом… Живя в таком мрачном и, ну… — блять, хватит топтаться на месте, пока я не убил тебя. — «Простом» коттедже? Твой дом не выглядит роскошным, скорее домашним, уютным.       — Я не живу в этом доме. Лишь приезжаю отдохнуть от цивилизации, от толп скота и их недовольных ёб… — сука, хотел сказать «ебло». — Их недовольных морд. Понимаешь? — в ответ нерешительно кивают, внимательно слушая. — А так, у меня есть квартира в центре Москвы, квартира в районе… — в говнорайоне с наркоманами и алкашами ещё у тебя есть квартира, еблан. Только не говори ей именно об этой квартире. — Кхм… Есть ещё один загородный дом, в Подмосковье.       — Макс, мне неважно сколько у тебя квартир в Москве, сколько особняков в Подмосковье… Мне важно то, какой ты «настоящий». Чтобы понравится девушке не нужно дорого одеваться, питаться и хвастаться домами в Рублёвке, — прерывает девушка и искренне излагает свою точку зрения, намекая, что парень ей явно небезразличен.       — Т-ты… Ты серьёзно? — ошарашен Антон, глазея на неё смущённо и с нотками сомнения, словно не он ебанутый, а эта персона. Нога начала нервно дёргаться, пальцы постукивать по столу, а ладонь давить бокал. Тело напряглось, стало весьма неудобно сидеть на другой стороне дивана, развалившись на нём.       — Да, Максим! Я серьёзно! Я-       — Уходи.       — А? Ш… Что?       Она не понимает. Замерев на месте и забыв как дышать от потрясения, она пытается справиться с нахлынувшими эмоциями.       — П-почему? — голос дрожит. — Я обидела тебя? Чем-то задела? Прости меня, пожалуйста!       — Уходи! — ладонь силой сжимает хрупкий бокал с вином, пока стекло не трещит и не разбивается. Девушка охает, почти кричит от паники, закрывая рот в замок из пальцев.       — Что я сделала не так?.. Максим… Пожалуйста, прости…       — Уходи. Я тебя прошу, нет… Я приказываю. Иди. Ты не достойна… — слова даются с трудом.       Вино разлилось по столу, оставив после себя красное пятно, которое чёрт отмоешь. Рука дрожит, а осколки торчат в руке, обливаясь кровью. Кровь смешивается с вином, и Антону до смерти хочется попробовать этот контраст вкуса, слизывая с ладони содержимое и не обращая внимания на стекло, что может порезать язык.       — Убирайся.       Света, Соня или как её там… в слёзы. Она хватает свою сумочку от Prada, лисью шубку накидывает на плечи и бежит прочь, по пути вызывая такси. Шастун не смотрит вслед, не провожает, не беспокоится о том, что двери останутся открытыми. Никто его не потревожит.

«Ты не достойна смерти.»

Еблан, что ты творишь? Ты, что, зря тратил время? Свои драгоценные часы, которые мог потратить на эти мешки говна в котельной, просто избив их и трахнув, а потом ложась спать?

Иди нахуй. Я сам решу свои проблемы.

Как, долбаёб? Пойдёшь искать себе новую тёлку, на ночь глядя?

Через Дашу.

Ты же хотел «свежее» мясо!

Иди нахуй. Перехотел.

      А разговор с самим собой полезен.       Антон ехидно улыбается, смотря на кровавую ладонь, не сдерживается и аккуратно лижет её, словно заботливая кошка, мычит от раздумий над вкусом, пытаясь сосредоточено понять или вспомнить что это напоминает. Он сжимает запястье, потому что рука начинает трястись от судорог и спазмов. Мозг сильными ударами посылает о боли, однако тот категорически игнорирует и продолжает скользить по коже, проникая языком в раны. Собственная кровь не приносит удовольствия. Оторвавшись от лизания руки и опуская эйфорию, расположившиеся в теле и больше всего напоминающая о себе в зоне паха, Антон приступает вытаскивать голыми руками злоебучее стекло и материть самого себя из-за неконтролируемой агрессии и из-за жалости к никчëмной девке.       Из-за конвульсий плохо получается обезвреживать ранки.

Сука.

Ты — тупоголовый еблан! Иди догоняй девку, если она ещё не сбежала, не еби себе мозги. Развлекись.

Ты. Хотел. «Свежее мясо».

Ты заткнëшься, нет?

***

      Плевок слюны на пальцах неравномерно стекает вниз, размазываясь и покрывая тонким слоем «смазки» затвердевший половой орган. Под рукой ничего больше нет. Не кровью же обмазываться, когда в глубине подсознания беспокоишься за дорогущие брюки.       Даша закрывает глаза, отворачивается лицом в сторону, трясëтся как больная лихорадкой и непреднамеренно сдирает и протыкает кожу ладоней, хрустит суставами пальцев и закусывает губу. Зубы стучат. Челюсть дрожит. Мышцы ног свело больными судорогами.       Шастун слез с «белого» тела и нагло устроился меж ног, с удовольствием расцарапав внутреннюю сторону бедра и наблюдая за тем, как мелкие, пока что, капли крови собираются под ногтями.       — Я обожаю, когда ты плачешь. Особенно, когда ты, сука, в безвыходной ситуации. Блять, это так возбуждает, — любезно делится откровениями Антон и впритык ложится на девушку, с целью разглядеть нескончаемо льющиеся слëзы. — Дашуль, тебе очень идëт боль!       Дарья качала головой в стороны, боясь посмотреть на мучителя.       — Ну что же ты отрицаешь, милая? Мне видней, — он ухмыляется и ладонями припадает к истерзанным плечам, щекоча рану и пытаясь проникнуть большим пальцем под кожу.       Макарьева трепыхается, не справляясь с конвульсиями. Запястья и кисти рук посинели от тугой затяжки галстуком. Пока Антон ковырялся испачканными кровью пальцами в порезе, Даша ревела, как сумасшедшая, почти прокусила ремень, а после челюсть отпрянула, и вопли отразились по всему залу.       — Тихо, тихо, — Шастун отбросил ремень и плотно закрыл девушке рот, придерживая еë неконтролируемое тело и вдавливая в пол.       Антон огляделся вокруг и наткнулся взглядом на нож, валявшийся среди еды. Улыбка не сползала с лица. Кажется, сегодня у него прекрасное настроение и много планов в голове.       — Подожди секундочку, — ей стало намного легче дышать.       Она резко перевернулась на живот, отнюдь не ожидая от себя подобных действий. Приподнявшись на локтях, Дарья пылко стремится встать на ноги или, хотя бы, на колени, однако ничего не выходит. Голова кругом. Тело вышло из-под контроля. Сейчас оно само по себе.       Ползая по линолеуму, девушка кажется безногой. И Антон любопытно созерцает жалкую попытку сбежать, надрывается со смеху и берëтся за кухонный шеф-нож от компании Kanetsugu средней серии Pro-M. Как же он гордится этим ножом. Тем более, когда режет на куски чьë-то тело.       — Эй, куда же ты, малышка? — шатен дружелюбно интересуется и перемещается к своей жертве, хватая ту за щиколотку и притягивая ближе к себе. — Думаешь, что сможешь сбежать? Ха-ха!       У Даши не остаëтся сил, чтобы сопротивляться и пнуть того пяткой в лицо.       — Дашуль, мы даже не начали, а ты уже убегаешь. Разве так можно? — невинно и в то же время с обидой в голосе хнычет парень и, когда желанное тело вновь оказывается под ним, рука мягко скользит по колену выше и останавливается на тазобедренной выпирающей кости. Гладя кровавым пальцем косточку и размазывая алую жидкость по коже, он воображал, что рисует на этюднике. Нож переместился в правую руку. — Давай сыграем в «крестики-нолики»? Или, хочешь, «помечу» тебя?       — Нет… Мне больно… Очень больно. Пожалуйста… Не нужно, — она задыхается и давится слюнями. Пальцы содрогаются, как ломит. Хочет закрыть лицо ладонями, но ей не позволяют.       — Не хочешь играть? А жаль. Тогда… — псих крепко сжимает и придавливает тощее бедро, затем приступает вырезать на коже кончиком лезвия небольшой крестик. Кровь струйками хлынула за границы и стекала к ягодицам.       От «новой» боли Даша будто пробуждается и накапливается силами, истекая кровью и обливаясь слезами; в горле першит, хотя через несколько минут энергия исчерпана, и остаётся лишь мелко дрожать как щеночек.       — Мне не терпится услышать твои хриплые, еле слышные стоны. Только не умоляй остановиться и оставить тебя в покое — это раздражает и портит настроение. Ты же не хочешь, чтобы я разбил твоë личико или вырезал своё имя на твоей пояснице? — в ответ качают головой. — Вот умница! Так что, шибко не дëргайся. Будь хорошей девочкой, — обжигает дыханием ключицы, заставляет затрястись и запищать.       Антон откладывает нож позади, обхватывает бëдра Макарьевой и приподнимает на подходящем ему уровне. Полностью проникнуть получается не сразу — влагалище приятно сжимает половой орган. Давая себе привыкнуть, а не ей, Шастун начинает трахать быстрым темпом, сладко и тихо постанывая от будоражащего наслаждения, кипящего в венах возбуждения и эйфории; от лëгкой боли в паху. Он рывком, грубо и безжалостно вдалбливает тело, оставляя на коже ссадины от ногтей.       Слюни были не самой лучшей заменой смазки, так как через минут двадцать половой акт давался с трудом, а член горел от трения.       — Блять, — тянется из уст и незаметно растворяется в воздухе, — сука, почему тебя даже выебать без «происшествий» нельзя? Почему ты такая проблемная? Никчëмная и бессмысленная проблема, — неровное дыхание перебивается короткими паузами.       Ещë пару глубоких толчков.       Ещë пару кровавых рисунков.       Ещë пару воплей от дикой боли.       Она всхлипывает, чувствуя как сперма стекает по бедру на пол. Туловище дрожит, а ноги «онемевшие».       Антон встаëт во весь рост, одной рукой справляется с брюками, до конца расстëгивает дорожку пуговиц и стягивает рубашку, оставляя на подлокотнике кресла, дабы не запачкаться в дальнейшем.       — Я не могу сдерживаться, — бормочет под нос, цепляется за рукоять ножа и нависает над измотанным телом.       С неприязнью толкает пинком в рëбра и переворачивает на бок, оценивая часть тела, где будет красоваться его имя.       — Неплохо. Было бы проще канцелярским, но я оставил его в котельной. Этот нож очень острый. С этим не будет проблем.       Кончиком лезвия аккуратно, с «любовью» выводит каждую букву, после выпрямляется и рассматривает «выполненное», садится на корточки и вырезает дальше. И плевать, как Даша срывает и сдирает нежные стенки горла, пытается лечь на спину и испортить всю работу, изо всех оставшихся сил вырывает руки, расслабляет галстук.       — Превосходно, — дорисовал «подпись» Шастун и подобрал крупные капли крови в ладонь, растирая как крем. — Я думаю, что это пойдëт в альбом! Моя лучшая работа! — он гогочет, переступает через Дарью и убегает с ножом в коридор.       Возвращается быстро. В руках, вместо ножа, фотоаппарат моментальной печати.       — Дашулик, улыбнись! — парень приподнимается на носках и поднимает фотоаппарат выше головы, чтобы лежащая вошла в кадр во весь рост. Щëлк.       Антон, как маленький, на радостях послушно ждëт плëнку и, заполучив желаемое, откладывает на комод, хлопает в ладоши и улыбается «до ушей».       — Ты хорошо поработала. Поэтому можешь немного отдохнуть, солнышко. Попозже мы обязательно продолжим. И уже не одни, — шаловливые пальцы теряются в русых волосах, наматывают корни, и рука поддаëтся вверх, за ней голова девушки, потерявшаяся в пространстве и не соображающая.

Так холодно… И больно.

      Слëзы с каждой минутой перестают течь. Дыхание более менее восстанавливается. Грудную клетку больше не разрывает изнутри.       Даша заслуженно получает возможность немного прийти в себя, отлежаться, отдохнуть, привыкнуть к истязаниям.       Даша по-прежнему жива.