Часть 4

      Чёрная ползучая рептилия обвилась вокруг шеи, перекрывая воздух, лишая всякой трезвости ума. Сухая и гладкая чешуйчатая кожа словно пылала огнём — до того была горячей.       «— Отпусти! Отпусти! Хватит уже, я устала! — хотелось кричать, кричать так, чтобы услышали все. Может тогда ей хоть кто-нибудь поможет? Спасёт и вытащит из этого Ада. Разве она заслужила этого? В чём её вина?»

      Но она молчит и не может ничего сказать. Она не позволит сказать ей и слова. Зелёные глаза всегда наблюдают за ней.

      Хотелось биться головой о пол, лишь бы вдохнуть спасительного кислорода, а после погрузиться в безмятежный сон, чтобы на утро всё оказалось лишь глупым кошмаром.        Однако это не сон, а реальность, и она действительно вынуждена выслушивать лепет матери. Женщина накрыла на стол, угощая всех прекрасной якисобой, гёдза и дораяки, которые принесли парни к чаю. К сожалению, вкус Сумико прочувствовать так и не смогла, напряжённо выслушивая о «своём» детстве. До чего противно и тошно.       Они расположились в зале, на диване, Кенма с Куроо по правую от неё сторону, мать по левую. Отец сидит за обеденным столом, читая книгу и особо не влезает. Изначально родителей не должно было быть дома, но, кажется, их планы изменились, а потому она вынуждена терпеть столь паршивую ситуацию. В комнату не уйдёшь, на улицу тоже, эта змея сразу сажает их на место. А потому остаётся улыбаться и строить из себя хорошего сына, они ведь обычная любящая семья. Она училась этому так долго и упорно, что даже близкие друзья, даже эта чёртова женщина не чует фальши.

Нобу ведь очень любил её.

      — Ока-сан!       — Не ворчи! А это у него закончилось первое занятие по плаванию, — ласково оглаживая края фотографии, рассказывала Банко, — он тогда весь день бегал и делился своими впечатлениями, — на её губах застыла улыбка. А ведь сама Сумико не умеет плавать и даже боится воды, но пусть для окружающих (по секрету от матери, конечно) будет, что она так и не научилась.

Нобу ведь был хорошим пловцом и очень любил поиграть в воде.

      Однако многие ли знают об этом? Пф, явно не здесь

       — Давай дальше уже.       Однако это оказалось ошибкой. Не стоило ей вообще приглашать их сегодня, нужно было всё отменить или просто не запускать и отправиться гулять.       «Чёрт-чёрт-чёрт!» — кричало сознание. Стало страшно, тремор уже напал на руки, зрачки бешено метались по фотографии, лишь невероятными усилиями удавалось держать какой-то контроль. Зелёный чай обжёг глотку, усиливая фантом удавки.»       На фотографии был угрюмый, чем-то недовольный мальчишка. Смоляные волосы всколочены, взгляд прожигал девчонку чуть впереди. В отличии от него, её прямые волосы спокойно покоились на плечах, она показывала пальцами знак «мир», и лишь хитрый блеск ореховых глаз выдавал озорство.       Дети были похожи, как капля воды. Подстриги одного под другого и никто не заметит разницы. Один цвет волос, разрез и цвет глаз, пока ещё рост.       Всего лишь одна фотография, которой и не должно было быть в этом альбоме, а сколько эмоций. Даже мать пробрало на слёзы, сидит, аккуратно прикрыв рот ладонью. Однако, если бы чувства испытываемые ими были одинаковы...

Эта фотография была сделана за день до чудовищной трагедии.

За день до их смерти.

            — Кто это? — в звенящей тишине прозвучал голос Куроо.

«Нобу! Это ваш драгоценный Нобу! Вот он!» — ей хотелось кричать, но она молчала.»

      — Сумико, —прозвучал спокойный голос отца под шелест страниц. Он напоминает ей.       —У Нобу была сестра-близнец, но пять лет назад, 4 июня, на фестивале она прыгнула в канал, подражая взрослым забавам, не заметив проплывающую лодку. Из-за неудачного падения свернула шею. Моментальная смерть, — всхлипывая, шёпотом рассказала Банко, а после, поднявшись, умчалась в комнату.

      А ей хотелось скрипеть от злости зубами! Да вот же она! Сумико! Она не прыгала тогда. Она и плавать тогда не умела, а теперь и вовсе боится.

Не она это была.

Не нужны ей эти сочувственные взгляды. И уж тем более не от них.

      — Извините, — кидая взгляд то на неё, то на отца, произнёс Куроо. Его нахмуренные брови образовывали складку, губы сжаты в полоску. Вероятно, корит себя за длинный язык, но она на него зла не держит. Разве есть за что? А Кенма глядит на неё исподлобья. Думать, как она сейчас выглядит с лихорадочными глазами, не хочется.       — Ничего, сынок, — Орычи откладывает книгу, оглядывая сидящих перед ним подростков. — Это частая придурь жителей Осаки. Несмотря на небезопасность таких прыжков в канал, всегда найдутся смельчаки или глупцы, жаль, что в их число записана и моя дочь. — он тяжело вздыхает, взгляд его тяжелеет, погружаясь в воспоминания. Кого он сейчас видит? Сломленную, их же силами, двенадцатилетнюю дочь или мёртвого сына? — Славная была девочка. — но даже скупая слеза не коснулась его.

      Рада ли она такому открытию? Не уверена. Хотела ли она этого? Не уверена. Потеряла ли она шанс восстановить свою жизнь после? Возможно. Потеряет ли она своих друзей в будущем? Возможно.

      Мать вернулась быстро. На кофейный столик она поставила рамку с чёрной лентой, где на фотографии была она, рядом покоилось свидетельство о смерти. И ещё в её руках остался голубой альбом. Её альбом. Она забрала его к себе и вложила все свои найденные старые фотографии. Просматривала знойными вечерами, дабы не забыть.       — У неё ведь годовщина скоро. — Банко открывает альбом, присаживаясь посередине. И вот её фотография, а потом ещё и ещё. Вот только для всех Сумико лишь несчастный мёртвый ребенок.

***

      «Тик-так, тик-так» — монотонно шли часы. За окном уже давным давно погасло солнце, где-то вдалеке проезжали редкие машины, спальный район Токио погрузился в сон. Лишь тихие всхлипы подыгрывали часам.       День закончился, оставив после себя кровоточащую дыру в груди. Ушёл шум, одновременно отвлекающий от ноющей боли и раздражающий, ушли друзья, перед которыми нужно было держаться, лишь бы не загнуться от их сочувствия, не видать рядом и родителей.       А потому, укрывшись с головой одеялом, прижимая к уже не плоской груди альбом, можно дать волю чувствам и вдоволь нарыдаться в подушку. Не так уж и важно, если завтра будет болеть голова — она выпьет таблетку, не важны будут и опухшие красные глаза — замажет.       Она была не готова. По ней просто специально проехались. Откуда ока-сан вообще узнала об этом альбоме. С того самого дня все близкие её сердцу фотографии запрятаны в ящике стола. Видеть скорбящие по ней лица было невыносимо. Мёртвых людей со временем забывают, они становятся ненужными, что уж говорить о неизвестной до сего момента девчонки. Она не хочет, чтобы лучшие друзья забыли её, как неизвестную.       Однако этот момент неуловимо движется. Раньше она лелеяла надежду выбраться из этого капкана и заново познакомиться с полюбившимися людьми, но вот теперь...Как ей восстать из мёртвых?

Они рушат её жизнь.

Они разрушали её уже давно.

Почему он ушёл?

Она хочет, чтобы всё было наоборот.

Она хочет умиротворения.

Но нет, она вновь погружается в этот жуткий кошмар, чтобы пережить всё сначала.

      Тёмное небо озарило множество ярких искр, на которые устремились тысячи глаз. Колыхалась зелёная трава, и дул лёгкий, освежающий ветерок, приносящий с собой приятные ароматы уличной еды.       Двенадцатилетняя Сумико крепко ухватилась за маленькую ручонку брата, что был почти одного роста с ней. На её личике сияло беспокойство и протест, пока мальчишка успокаивающе заверял малышку в чём-то. Свободной рукой она теребила подол своей нежно-голубой юкаты, украшенной пышными бутонами красных и белых цветов.       Ей не нравилась новая игра брата, но слушать, к сожалению, он ее не собирался. Упёртый, как баран, Нобу, всегда добивался своего. Не слушая предостережений сестры, которая, по всей видимости, была более благоразумной в этой шкодливой парочке, мальчик быстро снимал синюю юкату, передавая в руки Сумико, чтобы при его шалости рыбки не уплыли с красивого наряда.       Он, повторяя за взрослыми, тут же бросился залезть на каменную ограду моста под одобрительные возгласы и свист. Нелёгкая тушка мужчины плюхнулась в воду, создавая большой всплеск, и, не медля, Нобу сиганул вниз.

А после звук удара, хруст, всплеск и крики.

      Из-под моста выплыла лодка с шокированными пассажирами       — Каа-чан!—прорезал улицу звонкий детский крик, — каа-чан, Нобу! Нобу! — слёзы заволокли некогда спокойное лицо Сумико, она была в ужасе, и только одно отчаяние заволокло её сознание. Когда стоящие у какого-то ларька родители прибежали на крик ребёнка, мальчика уже вытащили из воды. К нему никто не прикасался, никто не пытался его спасти, несвойственно вывернутая шея говорила красноречивее слов. В глазах его застыл ужас, но крик так и не сорвался с губ, в отличие от Сумико.       Всё остальное было как в тумане. Какие-то машины, вот она уже не видит брата, мама сходит с ума, едва ли не рвёт волосы на голове, они дома.

Но на неё почему-то кричат. Что она сделала?

      Сжимаемая в руках синяя юката вся была пропитана чужими слезами, что так и не прекращали стекать по щекам.

Вот он — её личный кошмар. Вечер, с которого всё началось.