trēs

Молодой мужчина кое-как открыл дверь, нетвёрдым шагом входя в комнату. Слегка намокший тонкий плащ, совсем уже непригодный для осенних ночей в портовом городе, неприятно холодил широкие плечи. Вместе с обувью он остался валяться у порога, а сам владелец направился к так и не застеленному уже какой день футону. Дазай опускается на пол медленно, становясь на колени и буквально сваливаясь на мягкую подушку, едва не ускользнувшую из-под рук. Сил на то, чтобы нормально раздеться, нет. Слабыми руками удается лишь попустить галстук-боло и расстегнуть несколько пуговиц пропахшей потом рубашки, а затем обманчиво кажется, что достаточно перевернуться на спину, и он наконец-то заснёт. Так тяжело из раза в раз приманить к себе сон, его приходится ждать часами, что растягиваются в неумолимую вечность, и вот каждый раз встает солнце, а он так и не сомкнул глаз и на минуту. Может, в этот раз повезёт больше. Не на что надеяться, кроме как на везение — снотворные больше не действуют, да и денег на них, впрочем, тоже не особо. То ли дело долги, растущие незаметно для него самого: стоило разок-второй взять обезболивающее взаймы в аптеке и вот уже лекарство отказываются давать просто так, называя те суммы, которые детектив даже на еду не тратит. Спасительное забвение минует его стороной всю жизнь — как сама смерть, так и её младший брат сейчас обходит Дазая стороной, оставляя в сознании посреди темной ночи, когда город отдыхает. Ему не хочется думать, кто в такое позднее время бодрствует и почему он сам не может заснуть. Комната тускло освещается уличным фонарем из окна. Сна нет ни в одном глазу, вместо него лишь ломота в костях и разбирающая усталость, выжигающая глаза и рассудок. Дазаю бывает невыносимо холодно порой и не хватает даже пухового одеяла, но всё оказалось проще простого — достаточно было утром упасть в холодную реку, на обед до нитки вымокнуть под ливнем, пробирающим до костей вместе с порывами ледяного ветра, и по пути домой только что намочиться от потихоньку усиливающего дождика, чтобы наконец согреться. Глаза смыкаются сами по себе, но Осаму уже не питает ложной надежды, что случайно провалится в сон, как Алиса в кроличью нору. Не его сказка совершенно, вот и не получается. Однако в голове происходит как раз подобная каша — на ум приходит картина, случайно увиденная им минуты назад, до того, как он кое-как, превозмогая резь в животе, поднялся к себе. Неоновая вывеска, мигающая на последнем издыхании, осветила в темном проулке парочку бродячих шавок. Он обменялся с ними взглядом — затравленные и забитые, исполненные на дне скрытой агрессии против одного совершенно безжизненного. Дазай пытается припомнить нынешний рабочий день, чтобы перед глазами возник улыбающийся подопечный или раздраженный во время обеда напарник, но у ничего не получается — по кругу, словно кто-то зациклил этот вид, ему мерещатся лишь сбившие в кучку полуживые псы, стоящие в шаге от того, чтобы наброситься на кого угодно. Когда мужчина прекращает сопротивляться и просто позволяет мыслям течь своим чередом, понимая, что он слишком бессилен даже в борьбе против себя самого, наконец перед закрытыми глазами мелькает сжавшийся ребёнок в тряпье, вымазанный кровью и смотрящий совершенно теми же глазами — Дазаю кажется извращением то, как собственная фантазия буквально вырезала взгляды животных и налепила их на чье-то детское лицо, лишенное всякого выражения. Не больше минуты проходит, когда он осознает, в чем дело. Так давно и, кажется, совсем недавно, он свысока смотрел на малолетнего мальчишку, сгорбившегося у его ног. Снисходительно разглядывал никому не нужное создание, выброшенное на произвол судьбы, и в конце концов милостиво протянул ему руку, затаскивая следом за собой в бездонное море крови под темным покровом ночи. Акутагава давно вырос и перестал быть мальчишкой, смутно контролирующим свои способности, и неизвестно, как хорошо у него в памяти обрисована их первая встреча. Дазай позабыл о ней в попытке вычеркнуть вместе с прошлым и выкинуть как старый хлам при переезде в новый дом, но в конце концов один неосторожный взгляд в тьму по пути домой обошелся ему визитом призраков прошлого, вразнобой нашептывающих на ухо. Дышать становится тяжелее, но, кажется, и веки потяжелели следом — возможно ему всё же удастся отключиться, если он будет послушно следовать за потоком несвязных мыслей, подкидывающих одни и те же картинки. Воспоминания затягивают как воронка, уводя туда, где состоялась их первая встреча с бывшим наставником. Смутно сверкают алые глаза господина Мори и его некогда протеже судорожно выдыхает — не о чем тревожиться, ведь дальше пустота. Услужливая память сама себя стерла, будто бы Осаму никогда не был маленьким мальчиком, будто у него не было прошлого, будто он просто однажды отделился от непроглядной тьмы, материализовавшись из неё, и понес в мир хаос и смерть. Ослабевшее тело, объятое жаром, вздрогнуло и на секунду бинты словно сильнее перетянули горло. Из-за глубокого вдоха полной грудью через приоткрытый рот адски захотелось пить. Возможно, воды, а не алкоголя, но её среди опустевших бутылок, раскиданных по комнате, не найти — лишь янтарные жгучие капли кое-где ещё не подсохли. Сколько им было предпринято попыток утопиться и ни одна из них не прошла успешно — ни в склянке виски, ни в пиале сакэ, ни в реке и даже в море никак не получилось. А теперь темные воды пропащей души, таящие в себе жутких монстров, затягивали его и складывалось впечатление, будто он в этот миг не валяется на полу в своей комнате, а утопает в трясине смолы. Разграничить больные видения и реальность теперь за гранью возможного. Безумно липкими кажутся ему какие-то звуки совсем рядом с ним, будто над ухом кто-то причмокивает и по коже бегут мурашки от звука хлесткого удара, кажется, за спиной. Чувство реальности потухает, как слабый огонёк свечи из-за сквозняка. Понимание того, что это воспоминания, приходит не сразу — за ним сразу же отрицание. У него их никогда не было, как и не было никакого прошлого, есть только настоящее, и все подобные картины синтезировало больное воображение, подкрепленное невесть чем, и…и он беспомощно всхлипывает, дёрнувшись — рассудок померк и оставил его наедине, болтаться во мраке в полном одиночестве. Слышать несуществующие в настоящем приближающиеся шаги и испытывать панику, которую он умело всегда подавлял. Ощущать иллюзорное жжение в разных местах на теле и испытывать страх, который он всегда мог расщепить. Видеть призрачную замахивающуюся руку с ножом и испытывать тревогу, которая была подвластна ему до сих пор. Дазай всегда был уверен, что у него ничего не осталось с ранних лет, однако нет на свете того, кто не ошибся бы хоть единожды. Как рой яростных ос, напрочь забытые искалеченной психикой события терзали его в эту ночь, просочившись сквозь барьеры сознания, выбравшись из темного закутка, в который были загнаны. Все те мгновения, когда совсем маленького мальчика, чье будущее могло бы быть несомненно светлым и даже великим, забивали почти до смерти и мучили, наконец вернулись к нему, раздирая на куски изнутри — беспорядочно скребущие по груди отросшими ногтями дрожащие руки не могли избавить его от нахлынувших видений, ломающих снова и снова. Чувство, будто от тела не осталось ни единого живого места, лишь усиливалось. И вот это дитя, встрёпанное, с текущей с разбитых губ вязкой кровавой слюной, лежит на холодном бетонном полу, позволяя слезам течь ручьями по впалым бледным щекам, увлажняя круги под глазами. Тело мужчины крупно содрогнулось, вместе с ним и детское, беспрестанно дрожащее, и оба из-под полуприкрытых век слепо попытались разглядеть хоть что-то, не в силах толком вдохнуть. Как бы ни было больно, страшно и трудно, облегчение приходило с каждой новой лентой бинтов, обматывающей исхудавшее тело. Они пока ещё чистые, натягиваются вокруг зияющих ран и некогда нежной детской кожи, теперь обезображенной языками пламени. Плотно схватывая, бинты ограждают от беспощадного внешнего мира и сдавливают в надежной хватке — дышать в разы тяжелее, движения кажутся неуклюжими сперва, но так в разы спокойнее. Так правильнее. Даже если воздуха уже не хватает. С утренними первыми лучами солнца, озаряющими стены в комнате, воздух становится свежее. Ветер, свирепо буйствовавший ночью, унялся, прекратив раскидывать желтую листву и волновать море. Стоило свету добраться и до свернувшегося в клубок большого тела на полу, как затрепетали длинные пушистые ресницы, успевшие высохнуть за ночь. Когда Осаму сядет, потирая глаза, то не вспомнит ничего. Не потому, что так пожелает, но потому, что вновь всё им подавляемое сгинет до следующего подходящего момента, когда сможет вырваться наружу. С ним останется только отвратительное самочувствие, хуже привычного, тупая головная боль и немножко спавший жар, ночью достигший своего пика. В других комнатах тихо, когда Дазай окончательно просыпается, шмыгнув носом — ему противопоказаны попытки утопления хотя бы до момента, как подлечится. Сотрудники агентства, должно быть, уже в офисе, занимаются делами, пока он в очередной раз отсутствует. Мужчина тяжело вздыхает, прикрывая глаза — стоит ли делать ставки на самого себя? Насколько достоверно у него получится сделать вид, что он в полном порядке? Впрочем, если получалось вчера и позавчера тоже, то отчего бы не вышло и сегодня?