10.

Ну до чего же жестокие, Господи все, эти твои, уроки любви. Но посмотрев на экран, Алексей тут же выдохнул — это всего лишь его брат. Его брат, зачем-то написавший <а че ты там стоишь уже минут 10?)>. Он не успел никак среагировать или что-то ответить, прежде чем в окно автомобиля постучался улыбающийся мужчина с пакетом из Бургер-Кинга в руках. — Привет?.. — А. Навальный опустил окно и осмотрел его с ног до головы. — Здарова, че стоишь тут? В ответ лишь лёгкое пожатие плечами. — Че, к Юльке приехал? Извиняться? — Нет, с чего ты взял?! — спохватился тот. Он знал, что если расскажет о всех своих чувствах сейчас, в ответ услышит лишь смех и "ну я же говорил!"; "ну ты прям как малолетний пацан"; "ты идиот, зачем туда сюда бегать?". И, по сути, это правильно. Но страшно и больно. — А зачем приехал тогда? — А ты зачем? — он не нашёл ничего умнее, чем сказать это. — Я? Я тут потому, что ты, придурок, с ума сошёл и заставил её страдать. Нужно же как-то успокаивать, да? Вот мы с моей и зашли, щас посидим, хоть отвлечём. Ты бы видел, как она себя чувствует, постыдился бы хоть. Хотя че тебе... Сердце сжалось, сердце остановилось, сердце разорвалось. В голове щёлкнуло. Тело разложилось. Эти слова звучали как смерть. Они и были смертью. Во всех её проявлениях. — Со своей — это с кем? — прекрасно понимая слова, выдавил из себя Алексей. Лишь бы не демонстрировать то, что готово было вырваться из души прямо сейчас. Лишь бы не устроить истерику. — С женой моей. Ну, ты такой роскошью, конечно, похвастаться не можешь, проворонил же, да? — продолжал со смехом Олег, пока с его уст моментально не исчезла эта ехидная улыбка. Алексей, поджав губы, резко нажал на педаль газа и вырулил на дорогу. Он мчал так быстро, что наверняка через неделю получит несколько десятков штрафов. По встречной полосе ехала фура. Стискивая зубы, он вглядывался в неё. Я уже готов хоть броситься под неё... что угодно. Но это отвратительно. Мир снова окунулся в туман. Перед глазами вырисовывалась пелена, которую невозможно было убрать. Жгучие капли ядовитых слёз падали на колени бежевых брюк. Руки сжимали руль так, что пальцы могли бы сломаться. Губы получали микротрещины от сжимающих зубов. Я так хочу быть с ней. Я совершил ошибку. Огромную ошибку. — Он окончательно признался, и вместе с этим плечи затряслись от ужаса происходящего, — Эти 20 лет... почему я их уничтожил!? В ушах звенели одни и те же слова — "ты бы видел, как она себя чувствует". Совесть сгрызала сердце потому, что рядом с ней сейчас Олег. Не я, а Олег. А она плачет, пребывает в полной апатии, чувствует себя ненужной и одинокой. И так хотелось, блин, обнять, прижать к себе, не отпускать и бесконечно долго шептать на ухо о том, как же она важна. И как же он ничего не может без неё... Абсолютно ничего. Даже есть нормально не может. Когда последний раз был нормальный приём пищи? На второй день после того, как он съехал? Та чёртова яичница поздним вечером? И всё? После этого ничего не хотелось. Приходилось есть только тогда, когда наступала неминуемая слабость. Тогда же и приходилось спать — руки уже не могли сжимать телефон с Инстаграмом и её аккаунтом, а веки слипались. Алексей очень хотел зажмуриться и пропасть. Исчезнуть, раствориться прямо тут — в воздухе. Но нужно было доехать до дома, вырулить к подъезду, забежать в лифт и справляться с желанием распластаться на полу. С его щёк продолжали неумолимым градом сыпаться слёзы так, как не сыпались давно, а губы по-прежнему были поджаты. Он наконец доехал. Забежал. Не распластался. Дрожащими руками открыл дверь в квартиру, запер, разулся, на ватных ногах дошёл до кухни, рухнул за стол. И упёрся в него лбом прямо так, как Юля в прошлый раз. И заплакал также, только не тихо — ему не приходилось скрывать от кого-то свои чувства на данный момент. В пустой квартире. Он мог буквально взвывать, рыдать, хлюпать носом, ныть, хныкать, делать всё, что угодно. И делал. А ещё быстро вертеть на пальце обручальное колечко и задыхаться в мыслях о ней, упиваться этими мыслями, тонуть в них, барахтаться, тщетно пытаясь освободиться, но находиться в океане, посвященном ей. И барахтался. Он ревел 15 минут, чувствуя то, как моральная боль становится физической — сердце сильно болит; воздуха не хватает; ноги немеют так, что к ним, кажется, не подступает кровь и вовсе; ладони становятся потными и ужасно неприятно горят; в висках бьёт; затылок обжигает; стучат зубы; сводит скулы; Было отвратительно холодно, мурашки проходили по позвоночнику. Но Алексей знал — согреться ни за что не получится. Потому что этот холод — всего лишь следствие пустоты внутри. Ну ведь только она одна сможет заполнить её... Самоненависть и выгрызание собственной плоти за то, что ты поступил именно так, полностью поглощали в свою пучину. Наверное, Алексей Навальный никогда не испытывал ничего подобного. Потому что никогда не совершал подобного рода ошибки. И это чувство, когда виноват ты один, и на пустоши ты тоже один — самое отвратительное. Вдобавок ещё шло ощущение полнейшего стыда и какого-то стеснения написать ей. Как 15-и летний школьник, боящийся пригласить девочку на танец. Но здесь — боящийся позвонить; боящийся смотреть в её грустные глаза; боящийся вымолвить хоть одно словечко, которое так хочется... всё, что ему сейчас нужно плачет, испытывает из-за него боль, а утешают её совсем другие люди. И это окончательно набивало оскомину, выводило из колеи и полностью добивало — он чувствовал себя ничтожеством так, как не чувствовал никогда. И ведь кто-то сейчас не подойдёт и не прошепчет сладко "Лёш, у тебя всё обязательно получится, верь в себя", потому что, наверное, сейчас даже этот кто-то не верит в него. И в то, что что-то ещё возможно. И в то, что он готов ползать на коленях, захлёбываться слезами и отрывать себе язык за всё, лишь бы Юля простила. Лишь бы он имел возможность хотя бы видеть её глаза и губы. Хотя бы раз в год. Но чтобы она смотрела в ответ. А держать её руку в своей, чувствовать её нежную кожу... это сейчас казалось чем-то из разряда фантастики. И вспоминая вкус тех пунцовых, приятных губ и мягкой кожи, он окончательно задыхался, хватался за горло, смотрел сквозь темень в глазах и чувствовал моральную смерть. Немыслимо так быстро изменить своё решение, но когда решение было импульсивным, принятым на тупых эмоциях после тупой ошибки — это совсем другое... Ещё и как назло дождь за окном отменился — тучи рассеялись, словно осев в душе Алексея и солнечный шар выкатился, медленно перебираясь к Западу. На лазурном небе не оставалось не единого облачка. Наверняка, там потеплело. Но кончики мизинцев, ушей и все внутренности не чувствовали тепла. Навальный сидел так уже порядка получаса, весь дрожащий и в полнейшей апатии, продолжая расстреливать себя своими же мыслями; продолжая выгрызать последнее; продолжая получать свою заслуженную боль. Но нужно было как-то вылезать. Найти в себе силы, чтобы открыть слипшиеся от слёз глаза, поднять голову и взять онемевшими руками телефон. Пальцы сами потянулись к Инстаграму, сами открыли её аккаунт, сами стали листать фотографии. В. Очередной. Раз. Одной рукой подперев голову, он сжимал влажные волосы на голове и продолжал плакать, вглядываясь в улыбку и слегка улыбаясь сам. Я просто хотел зайти в Телеграм и предупредить, что завтра на работе меня тоже не будет... просто выйди отсюда, выйди. Это оказалось сложнее, чем Алексей думал. Но он всё же быстро настрочить в чат ФБК короткое сообщение, торопясь так, будто её фотографии вот-вот исчезнут. Зайдя обратно в Инст, он попал на главную страницу и стал смотреть сторис, в попытке... отвлечься? Не думать? Резко забыть? Всё делалось так сумбурно, так быстро пролистывались каждые истории, пока на глаза вновь не попалась она. Но это была сторис Олега буквально 15-и минутной давности. Они там стояли все втроём — он, его жена и Юля, правда были видны лишь её очертания сзади. Из глаз тут же исчез пепел, они засветились ярче всего. Стояла геолокация — парк Горького. Полтора часа отсюда, если поторопиться. И если повезёт — они ещё будут там, — думал он и, сам не зная зачем, побежал в ванную комнату — чтобы хотя бы умыться после /истерики/, убрать видок человека в запое с опухшим лицом и выехать. Зачем ему нужно было оказаться в парке Горького? Что он будет там делать? Где они именно находятся? Возле набережной, которая такая протяжённая, что потеряться там можно в два счёта? Для чего это ему? — неизвестно никому. Но была какая-то маленькая надежде в сердце, что он столкнётся с Юлей и хотя бы посмотрит на неё. Что они где-то близко. Алексей сам не понял, как уже выруливал к нужной дороге и набирал номер брата. — Алё, — ответили ему на том конце провода, очевидно, что-то дожёвывая. — Алло, Олег, вы где? — торопливо спрашивал Навальный. Он даже не задумывался над тем, что делает сейчас — это не волновало. Мозг будто отключился при виде её. Нужно было просто найти её, потому что она была необходима как воздух. Как атомы и клетки. Как весь мир. Это была такая несуразица, такой бред, но он нуждался. Нуждался, как никогда раньше. — А чё на вы-то? — блеснул он умом, смеясь. — Я говорю где вы? Юля, ты, Вика... — Юля? А Юля те зачем? — Бля-я-я-я, — протянул в ответ, закидывая голову назад, — где ты один? — Да ладно, ладно. В парке Горького мы гуляем, я шаурму ем... а ты че хотел-то? Тебе зачем? — Ага, где именно? — Ну Пушкинская набережная, а че? — А конкретнее? — Бля, а-то она размером с Китай! Ну от моста недалеко. А чё такое-то? — начал он погромче, — Чё случилось? — Ладно, а долго вы там будете? — Ну планировали вообще недолго, может ещё часика два. А что? Говори уже. — Ничего, спасибо. — Слышь, чё-!... Но Алексей уже сбросил трубку, перестраиваясь на другую полосу и вылавливая на себе осуждающие взгляды за разговоры по дороге. Ну до чего херово сейчас... Тело ломало, веки дрожали под натиском и он даже ловил ощущение нервного тика — парочка подёргиваний в минуту. Но это так раздражало... хотелось то ли увидеть Юлю, то ли завернуться бесконечным сном из-за отвратительного состояния и ненависти к самому себе, то ли всё сразу. Ещё немного мыслей о ней и слёзы брызнут из глаз, поэтому стоило отвлечься. Но когда находишь её в каждом отражении, в каждом лице, в каждой частичке этого чёртового мира — это сложнее, чем кажется. Поэтому весь час с лишним, добираясь до места, А. Навальный то и дело, что вытирал выступающие слёзы, шмыгал носом, зажимал губу меж рядов зубов, томно вздыхал и, безумно глубоко презирая себя за поступок, думал о ней и сдерживался от очередного рыдания навзрыд. Он был уже на месте и вглядывался исподлобья, наблюдая перед собой лишь серую массу людей, обычную кучку сквозь пелену. Он прекрасно знал — как только она появится на горизонте, туман сразу отступит, всё засияет в фейерверках, заиграет ярчайшими красками и просто изменится. Он сразу заметит её, выделяющуюся, другую, не такую. Поэтому можно было не бояться, что есть шанс пропустить, не заметить, не увидеть. Это не тот человек, которого ты не увидишь даже в толпе семи миллиардов. Можно было бы бесконечно бродить по Набережной безо всяких попыток наслаждения видами, простирающимися слева (какое там наслаждение, когда вся голова забита только ею и наслаждаться можно тоже только ею?) и искать взглядом Юлю. Но Алексей решил просто позвонить Олегу и уточнить их местоположение, даже не зная, как потом будет оправдывать свой глупый поступок и для чего он всё это узнавал. — Аллё, братюнь, чё такое? — Алло, вы ещё на Горького? — Ну да, в Парке. На Набережной ещё, на том же самом, блин, месте. А чё тебе? Значит где-то рядом, где-то рядом... ищи внимательнее, такую ты не пропустишь. — Чё замолчал-то, Лёх? Лёха? Лёх? Блять, ты уже заебал, чё такое, — смеялся Олег в трубку на протяжении полуминуты, пока Алексей наконец не сбросил трубку дрожащими пальцами. Он был в полнейшем треморе. Тут же онемел, застыл, покрывался то жаром, то холодом, бросаясь из стороны в сторону взглядом, облизывая резко обсохшие губы и жмурясь от попадающих волос в глаза, с которыми игрался ветерок. Почти не осталось воздуха вокруг, приходилось снова глубоко и резко хватать его. Проходящие даже одаривали его какими-то непонятными взглядами, как бы думая над тем, что ему стоило бы вызвать скорую помощь — он выглядит так, будто получил инсульт или словил сердечный приступ. Прямо тут. На этом месте. Там была она. На набережной, стоя спиной к воде, она была сквозь всю толпу (в которой, вообще-то, Алексею стоило бы спрятаться — они были буквально в 15-и метрах друг от друга и она вполне могла его увидеть) броским пятном, напоминающим самое прекрасное, что существует на свете. Прямо сбоку от Навального-младшего и его жены. Они о чём-то бурно говорили, смеялись, а Олег недоумённо тыкал ей в лицо дисплей своего телефона. И она резко нахмурилась, вся такая шикарная и красивая, перевела взгляд на экран, вгляделась, возмущённо пожала плечами и стала говорить о чём-то более серьёзно, беспокойно. И её пальцы тоже дрожали. В такт пальцам Алексея. И он мог поклясться — дыхание их было одинаково сбивчивым, недостающим. И моргали они в такт, и рты их в такт разрезались в улыбке. Они оба болезненно улыбнулись. Он, опешив, смотрел, любовался и восхищался. Подгибались его ноги, когда уголки её губ приподнимались. Я не видел ничего красивее её. Его глаза радовались, прилив жара в организме учащал сердцебиение. Он физически чувствовал излечение ран, их затягивание — как к пулевому приложили раскалённый нож. Физически чувствовал и то, как выделяются гормоны счастья у него в голове и растекается по всему телу удушливой волной любовь. Ведь Юля и была для Алексея любовью и счастьем. Каждая мышца его разрывалась сейчас в полнейшей эйфории, он даже не мог моргать или заполнить чем-то лёгкие — всё было до краёв в восторге и завороженности. Мир остановился, надоедливый ветер перестал трепать волосы, гул людей затих, минуты больше не шли. Одна она сейчас заправляла свой локон за ухо, выдыхала со смехом и всплёскивала своими потрясающими, как скульптура, руками. Она и в правду для него сейчас произведение искусства. Лучше, чем слепленная человеком скульптура. Лучше, чем нарисованная человеком картина. Лучше, чем написанный человеком красивый роман. Она то, что сотворил не человек. Она то, что сотворило само искусство. Если бы слово это слово имело олицетворение, то оно бы сейчас стояло в 15-и метрах от Алексея, продолжая прикрывать рот рукой и смеясь в этом аккуратном платье до колен. Она была воистину волшебной, пахла майским вечером, вишней и ванилью. Она имела самые приятные на свете губы, мягкие и аккуратные; и самый упоительный, дивный взгляд — любопытный, ангельский, изящный; и самые ладные, блестящие, утончённые черты лица; самую желательную и пленительную фигуру, которую сейчас так аккуратно облегало вечернее на бретельках платье бежевых оттенков; Не существует и никогда не будет существовать ещё таких слов, которые могли бы описать то, что творилось внутри — это не только бабочки в низу живота. Это, наверное, целый волшебный лес, наполненный магией, феями, небесной прохладой и тёмно-зелёными лианами. Это самое лучшее умиротворение, которое можно только ощутить. Но боль продолжала пронзать. И как бы хороша для Алексея не казалась Юля, сердце-то всё ещё разрывало на части оттого, что вот она, стоит, а дотронуться нельзя. И нельзя подойти, обнять, покружить, поцеловать в её мягкую щёку. Ничего нельзя. Но и не зря ехал — стало легче — перед глазами теперь ничего не расплывается или двоится. Чёткая картинка — она. И больше ничего. Всё остальное, стоящее рядом или вдалеке — серость. Даже облитый кровью закат в небе кажется серым. Даже багровые лучи на прозрачной воде кажутся серыми. Даже красивый мост через воду позади — сплошная серость. Всё начисто сожжено, кроме Ю. Навальной с ног до головы. Некая интуиция давала понять, что он слишком долго пялится и что она вот-вот повернётся и увидит. Нужно было сливаться с этой идиотской, ничем не примечательной толпой и как-то отводить взгляд. Но не получалось. Он намертво вцепился. Намертво остался. Его нельзя было сбить или подвинуть. Он даже бы под угрозой расстрела не отошёл. А стоило бы, потому что ещё чуть-чуть и она может развернуться и это не окончится ничем хорошим. Но преобладают ли здравые мысли над чувствами сейчас? Нет, нет и нет. Однако пришлось это сделать сразу же, как только она собиралась развернуться корпусом в ту сторону, где стоит Алексей. Он прошмыгнул к людям, но продолжал растворяться в ней, как последняя капля вкуснейшего вина. А когда осмелился через пару мгновений выискать её взглядом — их уже не было. Они шли в противоположную сторону, оставляя за собой лишь спины. И её походка была такой сногсшибательной и роскошной, что хотелось сопровождать её везде, лишь бы смотреть за этой уверенностью и эстетикой в каждом её движении. В каждом её атоме. Плечи тут же поникли, внутренности опустели, в глазах пропала искра, тело рассыпалось на тысячи ненужных осколков, но ноги не отпускала дрожь и на душе что-то всё также летало, кружилось и заставляло улыбаться до боли в скулах. Мне так она нужна. Я так сильно хочу снова её увидеть. Она самая восхитительная, красивая. И идеальная. Боже, только не начинай... — думал он сам про себя, стараясь не начинать мысленное избиение самого себя ногами в отместку за их расставание. Алексей продолжал провожать только её одну до тех пор, пока все три фигуры не померкли вдалеке. То, что он увидел было чем-то из разряда фантастики — слишком привлекательным и красивым для него, слишком идеальным и божественным. Слишком шедевром. И голову не покидали мысли догнать её, пойти за ней, стать её личным шпионом и вечным сталкером, который плакал бы от восхищения при каждом её вздохе и растекался, тая, как мороженое июльским днём. Через пару минут, когда Навальный уже плёлся назад, к своей машине, на всё ещё до ужаса ватных ногах, ему позвонил Олег. — Аллё, братюнь, — сходу начал он, — это пиздец, ты можешь говорить? — Ну да... что такое? — Ты можешь подъехать к парку Горького? Нужно забрать Вику, Юлю и меня. — Зачем? Вы разве не на машине? — Видимо уже нет, — вздох в ответ, — тут походу шина немножко проколота, а-... — Тебе что, что шину прокололи? — фальшиво засмеялся Алексей. — Ну тут долгая история, не смешно, блять! Подъехать сможешь? — Да я уже тут. — А ты чё тут делаешь? Точно. Точно, чё я, блять, тут делаю!? Он только сейчас задумался над тем, что не знает, что здесь делает. Восхищался Юлей на протяжении нескольких минут? О, да, это отличный план — брат, я проехал пол Москвы, чтобы посмотреть на свою жену несколько минут, а что? И что, что я говорил, что она мне не нужна? Ну вот я пожил без неё две недельки, разрыдался и понял, что не могу так, а что? — Аллё?? Ты чё делаешь тут? — А ты? — выпалил он, как ребёнок. — В смысле блять я? Я тут гуляю, я тебе говорил... — Ну и я приехал погулять, нельзя? — Так вот зачем ты спрашивал, где мы. Ты хотел нас найти? — Нет. Нет. Я просто... я мимо проезжал и решил сфоткаться на Набережной. — Это как надо было мимо проезжать? — Короче! Я смогу вас забрать, где вы именно? — Ну на парковке тебя найдём, — сказал он, но подумал совсем другое. Я там тебе допрос устрою по поводу твоих стрёмных звонков, даже не надейся отделаться. — Оке-е-й, буду ждать. Кто-то из них сбросил трубку. — Олег, ты с ума сошёл!? — Че такое, Юль? — Я не хочу ехать с ним... — В смысле не хочешь? — Ну, то есть я хочу, а вдруг он не хочет? Вдруг я ему неприятна? — Успокойся, ты чего? — начала Вика, — Вы вместе 20 лет были. Всё будет хорошо, довезёт, никуда не денется. Ему вот не пофигу? Он у нас таксистом сейчас выступит. Нашёлся, блин, гордый. Даже не бери в голову. Всё хорошо будет. — А почему ты позвонил ему, а не позвонил в такси? — Юля повернулась обратно к Олегу, всё ещё невероятно сильно беспокоясь. Он лишь пожал плечами, скрывая в себе улыбку после того, как наблюдал самый влюблённый взгляд Алексея на свете 10 минут назад, направленный на Юлю. Он что, правда думал, что он такой мастер конспирологии? Его было ну очень сложно не заметить. Но она, видимо, всё же не заметила.

***

Алексей ждал их в машине уже несколько минут, пока они бегали по парковке. Его колени предательски подгибались, а тело накатывала волнами нервная дрожь. Я сейчас реально увижу её... и она сядет в машину. И мне нужно будет довезти её до дома. Господи, как я мечтаю только о том, чтобы она посмотрела на меня и села на переднее сиденье.