15.
5 октября 2021, 02:00Засыпай на руках у меня, засыпай Засыпай под пенье дождя. Далеко, там где неба кончается край Ты найдёшь потерянный рай.
Она неспешно разлепила свои опухшие веки, настороженно огляделась, медленно оттянула кончик тёплого, зимнего одеяла от своего подбородка и внезапно, неожиданно для самой себя, подскочила как ошпаренная, с ужасом и страхом в глазах разглядывая каждый объект вокруг: тумбочка, телевизор, кровать под собой, шкаф, потолок над собой. Безусловно: это знакомая ей спальня. Их с Алексеем спальня в квартире в Марьино. Но какого, вообще, чёрта она здесь забыла!? Это уже был совсем другой вопрос. И ответ на него искать стоило точно не в этой мрачной комнате, которая ещё даже не залита солнечным светом — за окном всё ещё тусклый плед ночи, усыпанный сахарными звёздами. Но, находясь в ступоре, Юля даже не думала над тем, чтобы подняться с кровати: она лишь бездумно пялилась то в потолок, то в пол, ощупывая бледную кожу своего лица и вслушиваясь в глухонемой стук своего быстро пульсирующего сердца. Тело ещё больше оцепенело после того, как из другой комнаты раздался какой-то звук. Что-то типа падения какого-то предмета и резкого шипения. В разуме, замутнённом алкоголем, происходил полнейший бардак: картинки, похожие на калейдоскоп, всё никак не складывались в единое целое. Полнейшая каша, несуразица, клубок нитей. Приходилось лишь тереть свои виски, вжимаясь в большую подушку за спиной, отрывисто дышать ртом и изредка смахивать холодные капли со лба, попутно ощупывая свои влажные волосы. Так запутана она не была давно: живот петлило от страха, артерии стягивало; руки были в лёгком треморе; в голове стреляло что-то горячее, она безбожно пульсировала и очень болела, до раскола по швам; в глазах мутнели и расплывались разноцветные пятна, стояла толстая пелена; Нужно было сделать глубочайший вдох и опустить стопы на холодный пол, от которого хотелось куда-нибудь деться. Например, обратно под одеяло. Окей, просто... просто встать и посмотреть, что за херня вообще происходит. Сказать легко, а пошевелить онемевшими конечностями — гораздо сложнее, чем кажется. Стоп, а в чём вообще я?.. Взгляд медленно и умоляюще опускался вниз. Окей, нижнее бельё. Хотя это, безусловно, вогнало в ещё больший ступор, однако ещё и заставило укутать себя в одеяло. Последнее, что всплывало в голове — какая-то картинка из клуба. Шаткая, пьяная, мыльная. И там она уж точно не была в нижнем белье. Зато было что-то из разряда слёз на глазах, дрожащих пальцев, телефона, диалога, холодного кафеля туалета... Скрипучая дверь открылась, а в глаза резко ударил жёлтый, яркий свет от лампочки коридора. Сильно щурясь и еле переплетая ноги, Ю. Навальная вошла на кухню и едва ли не упала в обморок уже в третий раз за весь свой короткий путь: перед ней, за столом, в полумраке с выключенным светом и еле горящим, тёплым ночником, сидел Алексей с бутылкой коньяка и слезами на покрасневших глазах. Он внезапно поднял взгляд и наверняка пришёл в огромнейший испуг: сам аж подскочил и попятился назад. — Юль... — резко выпалил, путешествуя взглядом по кухне в тщетных попытках не смотреть на неё. Она, растрёпанная, укутанная в одеяло и босая, шагала по ледяному полу в его сторону. Остановилась в двух метрах, вглядываясь в лицо и пытаясь понять происходящее. — Который час?.. — лишь выдавила хриплые, болезненные ноты шёпотом из себя. — Четыре тридцать, — повторил тем же шёпотом он и взглянул на настенные часы, — а т-ты... ты ч... чего вообще проснулась? Она ничего не ответила. Даже не пожала плечами. Было так страшно, неловко до полнейшего оцепенения, что единственное оставшееся — смотреть на него и ждать хоть какого-то объяснения ситуации. Ещё и в голову неожиданно ударила какая-то очередная горячая волна боли, а к желудку подступила тошнота. Если в мире и существует самое огромное, всепоглощающее чувство дискомфорта, то Алексей его точно сейчас испытывал. А Юля — вдвойне. У двоих безумно стучало в висках и горело, как в камине, в голове; у двоих были опухшие, раскрасневшиеся веки; у двоих были дрожащие руки; у двоих было непреодолимое желание уснуть и понять происходящее до конца; у двоих был страх, стыд и дикое неудобство. — Н-ну? — вопросительно и тихо кивнула та, — А что происходит? — Давай присядем, пожалуйста, и я всё тебе расскажу, — как солдат: выпаливал на одном дыхании, переживал, теснился. Наверняка волновался за то, что она подумает совсем не о том. И стоило бы приходить в себя, ведь из них двоих — в большем недоумении была Ю. Навальная, а не Алексей. Она, всё-таки, ещё ничего и не помнила (если не учитывать разноцветные, размыленные лоскутья, всплывающие в голове каждую попытку залезть себе в память). В ответ ничего. Но она, всё же, присела. Через мгновение их разделял только маленький стол — он сел тоже, напротив. Юля потупила взглядом пару секунд в окно, а затем в её сонных глазах отразилось полнейшее понимание ситуации. Кажется, калейдоскоп внутри всё же сложился, одеяло из лоскутков сшилось. Хотя бы частично, но происходящее было понятным. Вместе с этим её щёки и кончики ушей залились вишнёво-багровым румянцем, а стыдливый взгляд прилип к полу в попытках спрятаться. Внутри ещё больше что-то передавило, перевязало, догорело, как лампочка. — Юляш... — вытурил он её из своих мыслей, стараясь спасти от пучины "позора", который она уже выдумывала в голове. — Мы переспали? — выпалила она так, что он даже отпрянул лицом назад. — Что-о? — Мы переспали? — повторила импульсивный вопрос, наклонив голову набок и внезапно взглянув на него, — После того, как я в машине... мы переспали? — К-конечно же нет. Нет, нет. Даже не думай. Этого не было. Я бы так не поступил. На сердце Алексея высыпали какой-то неприятный, чайный осадок: как она могла вообще о таком подумать? И винить Юлю нельзя было — её прекрасно можно понять. Но тем не менее... после того, как заботливо заворачивал её в одеяло, слышать такое. Хотя сам ведь заставил её обрушить своё доверие... В ответ сначала облегчённый выдох, а затем снова резкий, ядовитый, напуганный взгляд и очередное быстрое: — А что произошло? Как тогда это всё?.. Алексей сжал в правой руке горлышко от бутылки коньяка, уткнулся растерянными глазами в одну точку и медленно, неловко начал: — Н-ну... там всё не так, как ты думаешь, родная...***
Конечно, не так. После того, как Юля впилась своими губами в его губы, то кусая их острыми клыками, то нежно спотыкаясь о них языком, Алексей осторожно взял её за талию и медленно заставил отпрянуть от себя. В ответ его одарили недовольными, опечаленными глазами и резким сжатием запястья. Так, что там оставались пунцовые следы от её ногтей. — Юль, прости, пожалуйста, но мы не можем, — уверенно кивнул он, расстёгивая ремень автомобиля на себе. — Всё понятно. А потом ещё говоришь, что любишь меня, — заплетающимся языком лепетала она. Но он мог разобрать её слова. Потому что не впервые слышит этот пьяный тон. И знает её наизусть, насквозь. — Очень люблю. Поэтому и поступаю так, — усмехнулся в ответ себе под нос, расстёгивая ремень автомобиля уже на ней, вопреки её отталкивающим пальцам. Потом осторожно помог вылезти, пока она отпиралась. А историю о том, как они поднимались до их этажа — лучше пропустить. Потому что во всех подробностях и красках (как, например, он то брал её на руки, то опускал из-за сопротивлений; или как она постоянно пинала его под коленку, упиралась или пыталась вновь поцеловать; или как сосед, курящий на лестничной клетке, проводил их осуждающим взглядом, думая, что цели у Навального это не положить её спать и не укрыть тёплым одеялом) она может затянуться на двадцать минут. Когда они переступили порог квартиры и Юля разулась, она едва ли не уснула прямо там — клюнув носом в пол. Но он вовремя словил её, отложив своё развязывание шнурков на потом. Оказалось, что в тёплой, спокойной и тёмной квартире её даже не понадобилось долго уговаривать просто лечь — она, как звёздочка, рухнула на кровать и тут же засопела, перед этим еле понятно прошептав: — К-кой же т-ты муда-а-к, Лёш-ша. Можно было бесконечно умиляться, восхищаться ею, сгорать от счастья, игнорируя сказанные слова про мудака, но стоило ей помочь не остаться в верхней, неудобной одежде. Хотя волнует ли это её? Она спит так, будто не спала месяц.***
— Окей-окей, я поняла, — Юля рассекала ладонями воздух, пару раз взмахнув. А затем подпёрла щёку кулачком, вздохнула и вновь стыдливо опустила глаза. Они молчали. Тишину разбавляли лишь звуки тиканья настенных часов и громкое дыхание обоих в унисон. Время стыло у его горла, когда он подносил к губам очередную рюмку коньяка. — Л-лёш... — начала та неуверенно, оробев, предварительно неровно выдохнув и потерев уставшие, слипающиеся глаза, — я просто... прости пожалуйста, мне очень стыдно, если чест-... — Не-не-не. Нет-нет, ты чего? — резко перебил её он, и на автоматизме накрыл её лежащую на столе руку своей тёплой ладонью. Но через мгновение, сразу же убрал, — Ты чего-о-о? Не извиняйся. Даже не думай, всё в порядке. Ты ничего не сделала, чтобы извиняться передо мной, слышишь? — Ну... я написала тебе, и потом лезла.. — Юль, — выдохнул Алексей, выдавив фальшивый смешок для разбавления обстановки, — всё правда хорошо-о-о. Клянусь тебе. То, что ты написала — что в этом страшного? Его добрые глаза цвета кристальной воды Ледовитого океана или северного сияния на краю России блестели под прозрачной, влажной пеленой. Он осторожно обрисовывал зрачками лицо Юли, вглядывался в её ресницы и мягко улыбался. Взгляд казался таким уставшим, заботливым, милосердным, сочувственным, живым, влюблённым. Он заставлял верить в то, что всё действительно в порядке. Он заставлял уголочки её губ дрожать. — Я заставила тебя приехать. — Не заставляла. Я приехал потому, что очень люблю тебя и сильно перепугался, понимаешь? Я просто сделал то, что сделал бы любой нормальный любящий человек на моём месте, — мягко твердил Навальный, пытаясь выцепить момент для очередного прикосновения и держась за любую возможность, позволяющую это. А ведь могу коснуться просто так. Прямо сейчас. Завершить начатое. Может ну его? А может попробовать? — летало в мыслях. — Ну потом... в машине, я же... Ну давай, попробуй. Если захочет, она просто одёрнет руку. — Нет-нет, тут тоже нет ничего страшного! Ты была пьяна и ни в чём ты не виновата. Это нормально, это бывает. Ты не брал её за руку тысячу лет. Давай, дурак. Может, ей оно нужно? Хотя бы немножко. — Все равно прости. Мне не стоило пить, — шмыгнув носом, прохрипела Юля в ответ, — и ничего бы не случилось. Ну же. Давай. Она винит себя по ерунде, а ты просто сидишь. — Юль... И Алексей вновь накрыл её прохладную, тыльную сторону ладони и остывшие, слегка поджатые пальцы своей горячей, большой рукой. Но в этот раз не убрал через мгновение — даже начал слегка поглаживать большим пальцем и совсем немножко сжал. Распылял между ними жар, пропускал неровные волны тока, так похожие на их идентично неровное дыхание. Сейчас. Нежно сжимая, аккуратно поглаживая, что-то слегка вырисовывая. Даже заставлял вены на ладони приятно покалывать под натиском этого жара. И убрать его руку со своей стоило бы, но так не хотелось. Так что она не одёрнула. И сил, наверное, каких-то даже не было. А ещё не было желания — это самое главное. Хотелось, чтобы он так сделал и с другой рукой, что всё ещё подпирала подбородок. Хотелось, чтобы он так сделал со всем телом. Вместо одеяла — он. Вместо пустоты на сердце — тоже он. Чтобы везде был он. Чтобы везде была она. — Юленька, правда, даже не парься. Тебе нечего стыдиться и не за что извиняться. Ты не виновата ни в чём. Ни капли. Она опустила свои глаза, как лунные диски, и глубоко вздохнула. А потом опустила свою голову на свою вторую, уже вытянутую руку и на автомате прикрыла веки. Он тут же это заметил: — Ты спать хочешь? — Немного, — неуверенно кивнула головой в ответ. — Так давай ляжешь. Умоешься и ляжешь. Поспишь до утра, я потом тебя отвезу, хорошо? — Я не смогу наверное уже уснуть... — Снотворное? Я пачку только позавчера открыл, там ещё есть. Реслип, феназепам... Юля задумалась над этим: надо же, открыл пачку позавчера. Значит — плохо спит. Действительно, а чего это ему хорошо спать? Он винит себя вот уже который день. Его грызёт совесть, это видно по глазам, мешкам под ними, опухшим векам, растрёпанным волосам, опущенным уголкам губ... это видно по всему нему — даже внутри можно увидеть. Залезать особо не нужно, он сейчас как открытая книга. Но для чего же его анализировать? — Юль, Юлечка. Дать тебе таблетку? Она слабо и отрицательно покачала головой, лишь покосившись на его бутылку Хеннесси. Но попросить — не осмелилась. Навальные сидели в мрачной, тёмной кухне: оба погасшие, не в силах сверкать, не в силах улыбаться или раскрывать веки пошире. Не в силах даже одёргивать руки. В неё лишь тонкой, еле заметной полоской на холодном кафеле проникал свет лунного серпа-полумесяца — яркого, резкого, молочного оттенка. Но они не обращали никакого внимания. Что им эта косая полосочка, которая не способна занять даже 1/3 унылых, сырых и гнетущих чернотою сердец? Ночник, висевший над столом, незаметно освещал их лица тёплым, спело-оранжевым оттенком, как апельсиновый сад. Он ласкал, поглаживал их прохладные щёки, запускал свои длинные пальцы сквозь влажные, русые и пшеничные волосы, заключал в свои объятия кончики их плеч, оставался незаметным следом на глазах. Они были уставшие, изнурённые, понурые, обессиленные, сонные, печальные и грустные до каждого атома их тел. Прямо сейчас, громко и глубоко дыша в унисон, они оба думали над тем диалогом, что устроили на другой, более светлой и просторной кухне тройку недель назад. Тысячи сказанных тогда фраз, о которых он безумно жалеет, резали их нежные шеи и желудки, а ещё туго стягивали его лёгкие, перекрывая ему кислород. Ненависть, направленная на самого себя, тащила Алексея в глубины бездонных вод прямо сейчас: в этой почти-тёмной, маленькой, прохладной комнатке, в которой из всего святого, самого обожаемого и лучшего — лишь её накрытая его ладонью рука. От которой мурашки окутывали его шею и что-то неожиданно ударяло в солнечное сплетение. От которой огонь внутри разрастался с неминуемой скоростью и выжигал рёбра. От которой мысли об резких бросках на колени, поцелуях её ног и рук, и слёзных мольб о прощении — захватывали разум. От которой хотелось бесконечно выть, задирая голову до разрезов на горле и рваных до кусочков связок. От которой так сладко тянуло внутри и заполняло пламенем, что даже веки прикрывать было больно — всё безумно горит, всё пытается сорвать его крышу. А ещё не покидает ощущение того, что без этого касания — он был сиротой. И после того, как её нежная кожа всё же выскользнет из-под его ладони — все нити к жизни, а не к существованию, вновь оборвутся. А. Навальный падал с космоса горящей кометой. Прямо сейчас. Не знал куда, но наверное — в огромнейший океан её глаз, наполненный блестящими, взвывающими ввысь касатками, к прожигающим аспидное небо молниям. В те моменты, когда их зрачки цеплялись друг за друга так, словно это единственное, что дышит в мире, Алексей стирался в звёздную пыль и растворялся в той, чью руку держал бы вечность. Это — его предел мечтаний. Юлю сейчас бросало то в жар, то в холод. Её понимание происходящего, её голова — находились не здесь. Все размышления витали где-то далеко, и явно не возле облаков. Скорее на дне густых болот и в сердцах непроходимых, чёрных лесов. Водоворот внутри размазывал её кровь по стенкам, выжигал каждый её орган, вплетал колючие, режущие ожерелья на её шею и стягивал их покрепче. Единственное, что дышало внутри — мысль о том, что он, кажется, всё же любит её. Мысль о том, что его поступок — довольно приятный. Мысль о том, что хочется сжать его руку в ответ. Мысль о том, что, наверное, без неё он всё же сгибается напополам от боли и погибает. Мысль о том, что он больше, чем собственная смерть боится той минуты, когда она покинет эту квартиру. Терновый венец боли и обиды насаждался на её кожу, но ей так хотелось дальше чувствовать эти его ласку, заботу, прикосновение рук, влюблённый, тонущий на себе взгляд, пусть они и проходили сквозь кровоточащие раны того плевка в душу. Абсолютно, совершенно непонятные чувства и исчезнувшее желание уснуть. Нужно было со всем этим разобраться, нужно было проанализировать, нужно было подумать. Но всё это летит к чертям, когда его два морозных, ясных неба вместо глаз, мысленно целуют её лицо и вглядываются настолько влюблённо, настолько обожаемо и одержимо, что всё за пределами её молочных рек волос, мочек ушей и кончиков плеч — мутные, размытые полосы бензина на липких, чёрных лужах. Кухня, залитая мраком нуара с ярким кончиком ножа луны за окном; его совершенно прикованный, приставленный, как дуло пистолета, к ней взгляд; его оробевшие, горячие пальцы, беспрестанно скользящие по её тонкой руке; их громкое, сбитое, неуклюжее дыхание и еле вздымающиеся грудные клетки; запах шоколадного коньяка и их застывшей, застрявшей где-то любви; нескончаемая боль от кинжал в животах и сердец, зажатых в тисках; — всё это окружало здесь и сейчас. Всем этим был пропитан целый мир Алексея. И ничего больше. Всем этим сейчас дышала Юля, всё это ловили её длинные ресницы, всё это прилипало к её волосам, всё это старательно укрывало её плечи, всё это обвивало поджатые ноги. Наконец, ей пришлось поёжиться, вжав в себя плечи и словив волну мурашек по запястьям — холодок просочился сквозь одеяло и прошёлся по позвоночнику. — Тебе холодно? — тут же отозвался А. Навальный: неуверенно, тихо, с догорающей дотла надеждой, робким шёпотом. В ответ — тра коротких кивка без поднятия стыдливых, нежелающих этого глаз. — Тогда, Юляш, может ты-... — Я просто переоденусь, — она перебила его, одёрнула свою руку и импульсивно, шатко поднялась со стула. Вот и всё — потерянный рай уходит вглубь другой комнаты. Больше не касается его ладони, больше не греет его изнутри. Он жил мгновение назад, до этой секунды. А сейчас — лишь существует, промерзая до талого. И где ещё отыскать эту возможность прикосновения этой мрачной ночью, что уже подходит к концу?! — Стой, — окрикнул он её, — а во что? Тут ведь нет твоей одежды... не считая того платья. Юля уже его не слушала — была слишком далеко, в спальне. И стоит ли вообще её ждать? Зачем, по сути, ей возвращаться? Она, наверное, просто ляжет спать, а наутро я отвезу её. Или даже она уедет сама, — успел было подумать Алексей, плетясь к подоконнику (чтобы бесконечно считать звёзды до её прихода) прежде чем ему не пришлось развернуться на пятках и завороженно, удивлённо оглядеть её с ног до головы. Она в его полинявшей, длинной-длинной, вчера постиранной, свежей белой футболке по колено и в его же чёрных шортах, слегка торчащих из-под растянутой футболки. А ещё в шерстяных, новогодних носках красного цветя (с оленями, конечно). А в дрожащей, слабой руке — вторая рюмка, обнаруженная в серванте гостиной. На помятом, уставшем лице с мешками под веками — понурая улыбка кончиками губ. Юля медленно, сонно подошла, села на край подоконника и показательно приподняла пустую рюмку. Стоит ли говорить о том, что внутри Алексея зажёгся огромнейший фейерверк, разразился жарчайший пожар, внезапно вспыхнуло сердце? Он и сам-то не знал отчего — то ли от её лёгкой, слабой улыбки; то ли оттого, что она всё же вернулась; то ли от её потрясающего, самого невероятного вида сейчас; то ли оттого, что он уже льёт им в рюмки Хеннесси и садится совсем рядышком на край подоконника, спиной к бескрайнему космосу, боком к его персональному, ещё более ярчайшему космосу, однако не касаясь её даже плечами?; Наверняка от всего сразу. Ю. Навальная молча кивнула и залпом выпила крепкий алкоголь, а он восхищённо наблюдал за этим, видя в этих губах, облитых коньяком — всю свою Вселенную, всю свою слабость. Земля сейчас уходила из-под его ног; гусиная кожа усеяла все предплечья; в низу живота приятно сводило и кружило; планета то ли взорвалась бесчисленное количество раз, то ли стала вращаться в другую сторону; звёзды, которые он готов был уронить на её еле вздымающуюся грудь, упали в его карманы; застывший в ушах былой звон рассеялся также, как и пелена тумана перед глазами; дыхание разбилось на тысячи маленьких, беспокойных вздохов; Она действительно сидит рядом на большом подоконнике, в каких-то ничтожных сантиметрах, в этой тёмной кухоньке, спиной к встающему рассвету, в его длинной футболке. Она действительно тянет свою рюмку за его коньяком, она действительно по-доброму хмыкает, когда его дрожащие руки наливают ей ещё. А что ощущала Юля? Она сама-то не понимала. Знала, что всё по-прежнему: безумно обидно и больно, до ножей в животе. Но рядом с его тёплым телом, заботливым взглядом, горячими ладонями — головная боль отступала. И даже, честно признаться, душевная тоже. Совсем немножко — внутри всё ещё царапало, стреляло. Но было как-то поспокойнее, словно волны океана (заполненного касатками), становились ниже, тише, безмятежнее. Умиротворённость засела в каждую щель этой кухоньки, что была заполнена его бездарной любовью. Любовью к Юле, к её пальцам, к её губам и ресницам, к коньяку в её руке, к её молочным волосам, к её густому аромату ванили, к её ласковому, как пение дождя, голосу. Они оба чувствовали то, как под кожу, словно инъекция, словно наркотик, проникает, пронизывая насквозь, эта его любовь. Вкрадчивая, осторожная, молящая о пощаде и прощении. Когда Юля прислонила свой затылок к холодному стеклу и уселась на подоконник полностью, поджав под себя колени, а Алексей вдруг начал тем же оробевшим шёпотом, что и раньше: — Тебе и так не холодно? Та в ответ отрицательно покачала головой. — Хорошо, Юль. Она хмыкнула, поджала губы и единожды кивнула. Вау, столько реакции, — искренне подумал Навальный, оглядывая каждый миллиметр, каждое вздрагивание мускула её лица. Он неосознанно, через пару минут, повторил её позу, только сел лицом к Юле, боком к окну — прислонился к белому откосу затылком, также поджал ноги и уставился на профиль юлиного лица, каждые пару секунд отводя взгляд в сторону, во избежание их общего смущения. — У тебя такой красивый носик, — вдруг выдал тот, мягко заулыбавшись. И она слегка улыбнулась в ответ — вздрогнули уголки губ. Он отчётливо это увидел. Стоит ли говорить о том, насколько это подняло разбившийся Галеон его счастья со дна морских вод? Насколько это наполнило его с ног до головы воздушными бабочками? Насколько это влюбило его в миллиардный раз? Насколько это зажгло звёздочки внутри? Насколько это заставило его глаза обернуться во влажную пелену непонятных чувств неизведанного счастья? Насколько это вытянуло его из непроходимого, чёрного леса? Очевидный, простой жест — всего лишь лёгкая улыбка в ответ на комплимент. Но то, насколько она была значимой и невероятно важной для Навального... — Хороший коньяк, — внезапно сказала Юля дрожащим голосом. Таким же, который был и у Алексея — чересчур болезненный, охрипший, сиплый, осевший, жаждущий любви, жаждущий утешения. — Спасибо. Хеннесси. Я знаю, что ты очень его любишь. — А я знаю, что ты никогда особо не любил коньяк. Ну да. Это заставило его сильно закусить губу, заползать взглядом по потолку, но тем не менее, постараться невозмутимо ответить: — Да. Но он хорошо снимает боль. С ним расслабляешься. — Главное, наверное, не переборщить... — Эй, — мягко, шёпотом отозвался он, потянувшись вперёд и робко задев пальцами её плечо, — не вини себя. Всё в порядке. Юля шмыгнула носом, быстро кивнула. — Я постараюсь... — Я был бы очень рад, если бы мы переложили всю ответственность на меня. Она внезапно, вопросительно посмотрела на него. В её глазах читалось удивление и непонимание. — Что ты имеешь ввиду? — Ты винишь себя за то, что ты пила. За то, что ты снимала боль. Которую причинил я, — он неровно выдохнул в конце и смахнул вставшую, влажную пелену перед глазами, — к сожалению. Наступило терзающее души молчание. Так хотелось упиваться её голосом, слышать ещё и ещё. Чтобы она ни говорила. Главное — слышать эти сиплые ноты, являющиеся чем-то вроде рая. Или даже больше. А Юля долго думала: говорить или нет. Вопрос расслаивался на языке, перекатывался, пробовался на вкус, но не осмеливался выходить за пределы мыслей. Прежде чем импульсивно не ускользнул так, что она сначала сама не поняла: — Ты винишь себя? За то, что ты сделал... Такой наивный, такой глупый, такой детский вопрос. Будто по его опухшему, изнеможённому лицу, растрёпанным волосам, дрожащим рукам и синякам под глазами не видно, что каждая его бессонная ночь — либо грань истерики, либо сама истерика. Из-за всепоглощающего, выедающего его насквозь чувства вины. — Мне никогда не было настолько стыдно и настолько плохо. Безумно виню, — кивнул Алексей, утирая свою выступившую слезу. Лишь бы она не увидела. Но голос-то всё выдавал: опечаленный, хмурый и унылый, с поперёк вставшим комом в горле. Увязший в чём-то, безмерно умоляющий и рыдающий, — безумно, малышка. На самом деле, я не думаю, что в моей жизни была более крупная ошибка, чем это. Безусловно, не была. Таких глупостей я ещё не совершал и такой ерунды я ещё не говорил. Так, как в тот вечер — я не лгал ещё никому. Представляешь, Юляш, — он горько усмехнулся и громко проглотил противный комок в горле с рюмкой коньяка, — каждое твоё слово — это ложь, а ты даже и не понимаешь. А потом проходит неделя, вторая, и ты сидишь над фотографией того, кому лгал, тихо или очень громко плачешь и не понимаешь, что тобой двигало. Почему ты отыгрался на нём, почему ты выгорел и решил, что он — прекрасная цель для причинения боли. Вот нет абсолютно никакого понимания. Будто это был не ты, а кто-то другой. Но ты же, это же был ты. — И я не понимаю, — согласилась та, утирая слёзы следом. — И, знаешь, с каждым днём вот это чувство разрастается, и у тебя какая-то беспомощность. С одной стороны, — выход есть всегда. Но с другой — ты боишься. Боишься что-то сказать, боишься что-то сделать, хоть что-то. И вот это чувство страха и вины за страх жрёт не меньше, чем вина за сказанные слова. И ты в очередной раз проезжаешь мимо этого дома, смотришь в окна и думаешь, "Господи, почему я такой слабак, почему я просто не могу?..". А ты можешь, всё ты можешь. И сказать о том, что совершил ошибку можешь. И признаться в этом ты можешь. И извиниться ты можешь. Всё ты можешь, — подытожил с протяжным вздохом. — Можешь? — вопросительно кивнула Юля. — Можешь, — утвердительно кивнул в ответ, — потому что любишь. А когда любишь, обычно, можешь всё. И Алексей потянулся вперёд за её рукой, что свисала с коленей, покрываясь вишнёвым румянцем. Осторожно взял, мягко сжал и прижался обратно спиной к откосу, поглаживая большим пальцем по костяшкам её тонкой, нежной и мягкой кожи. — А я так сильно люблю тебя, — еле слышно, очень горько прошептал, чувствуя стекающие по щекам слёзы и закусывая нижнюю губу до выступающего вкуса металла на языке, — так люблю... Ночник резко погас. Она слегка вздрогнула. Он и не нужен был — света фонарей и мутной луны за окном было достаточно, чтобы освещать мягкие черты её лица и его восхищённые глаза. Акварельных полос рассвета ещё не было — слишком рано для этого. Небеса по краям были безоблачны, так что плавные линии градиента персикового рассвета можно было увидеть (правда слегка позже), а вот над крышами домов висели свинцовые тучи. И с них медленно начали стекать большие, но редкие капли дождя. Приземлялись на окно, разбивались и продолжали своё путешествие омертвлённой водою. — Прости меня. Извини меня, пожалуйста, — начал Алексей спустя недолго молчание, — мне так стыдно. Я безумно люблю тебя... и очень хочу тебя вернуть. Так сильно хочу, ты бы знала... я так соскучился... — Я не знаю... не знаю, смогу ли. Не знаю, что я сейчас чувствую. Я не хочу об этом думать, Лёш, — впервые за месяц Юля созналась не только себе, но и ему. Иглы пронзали сердечко, а сейчас оно заскрипело не так горько и больно, как обычно, — попозже... Он поджал губы, скрипнул зубами и кивнул. — Конечно, конечно. Я пойму тебя при любом твоём ответе... — и хрипло продолжил сквозь глубокий, кривой вздох, покрепче сжимая края её пальцев. Его голос был чугунным, отчаянным, неживым, могильным. Её — встревоженным, сонным, панихидным и елейным. — А помнишь, — фальшиво и слезливо, и неожиданно для них двоих засмеялся Навальный, — как мы убегали от какого-то наркомана со шприцом в парке, недалеко отсюда? — Почему ты вообще это вспомнил? — сдерживая улыбку, как-то запальчиво спросила Юля, — Это было в две тысячи девятом. — Ну-у, — он пожал плечами, поджимая губы, — там был такой же ливень и такая же ночь. И было это тоже в сентябре, потому что я помню пожухлые листья под нашими ногами. Мы как спаслись и убежали, первым делом пошли в алкогольный — за коньяком. Я тогда не хотел его брать, потому что терпеть не мог Хеннесси. Но ты так на меня посмотрела, — он остановился в рассказе, изогнув губы и в очередной раз проглотив вставший в горле комок, — и... мы взяли его. И также сидели, в этой же квартире, на этой же кухне и на этом же подоконнике. До последней нитки такие промокшие, уставшие и напуганные. Пили этот Хеннесси, и знаешь, мне даже немножко понравился. И не спали ещё до утра, так и просидели тут, выглядывали его в окно и обнимались. — А потом ещё месяц выходили из подъезда за ручку, — всё же слегка, сдавленно посмеявшись, подхватила она. — Это точно! Я тогда только начинал набирать известность в оппозиционной сфере, думал, честно говоря, что это проделки Кремля. — Я до сих пор так думаю, — призналась Юля, опустив голову и они громче захохотали в унисон. — Только тогда, в две тысячи девятом, на этом подоконнике ты сжимала мою руку в ответ, — спустя затихший смех и молчание Алексей глухо и мёртво прошептал так, что Юля еле услышала. — А я уже и не помню... это было десять лет назад, — как-то чересчур убито прошептала она в ответ. — Ну, да... целых десять. В голове не укладывается. Та согласно кивнула, томно промычав. — Зато то, как в меня плеснули зелёнкой, ты должна помнить отчётливо, — хмыкнул он, наблюдая за её глазами. Они поднялись, нахмурились, прикрылись. А затылок крепче вжался во влажное, холодное стекло. — Помню... — Ты мне тогда каждый час капала в глаза, не отходила от меня и так крепко сжимала мою руку... я всё ещё помню, — тот покрывался мурашками и дрожал, вплоть до голоса. — Зелёную руку. И снова волна смеха. Пусть усталого смеха, пусть тихого и быстрого, пусть робкого и неуверенного, пусть сквозь слёзы, пусть сквозь боль. Но смеялись-то вместе, касаясь пальцами: он гладил, а она позволяла. — И когда мы ложились спать, ты ещё два часа перебирала мои волосы и гладила по щеке... зелёной щеке. И говорила, что всё в порядке и мне зелёный цвет очень к лицу. Та молчала в ответ, кусая свою щёку изнутри. — Юль... — М? — Правда к лицу? Смешок вырвался из груди, белоснежные зубы обнажались в лёгкой, скромной улыбке. Навальный от этого терял сознание, приговаривал себя к расстрелу, сходил с ума, ощущал капли пота на лбу, слипшиеся кончики волос, вспотевшие ладони, дрожащие колени, привкус металла на языке, чью-то реинкарнацию внутри живота, в петлях желудка, в лабиринтах быстро пульсирующих вен. И всё из-за её мимолётной, осенней улыбки. — Ну лучше без неё, конечно. — А жаль, — пожал тот плечами, — но спасибо. — М-гм... Молния резко ударила неподалёку, прожгла небесный хоровод тёмных туч. Юля, сидящая спиной к окну, резко вздрогнула и повернула голову, непроизвольно сжав пальцы Алексея в ответ. — Боишься? — шепнул Навальный, наклонив голову набок и смотря на неё почти исподлобья. Внутри сияли такие же молнии. И также прожигали насквозь, начиная от темечка, завершая пятками. До дрожи в конечностях, до онемения мизинцев, до пылающего жара по всему телу. — Неожиданно просто. — Зато красиво. — Не знаю... не думаю. Ударила очередная: совсем близко. Разразилась, оставив на их ушах свой грозный след. Громкая, певучая, длинная и долгая — несколько секунд она ослепляла белки глаз и освещала кривыми, фиолетовыми, шипящими полосами часть лица Юли. — А я думаю. Очень красиво. Тебе к лицу. — К лицу — что? — Осенняя гроза. Очень мило выглядит на тебе, — мягко и беспечно шептал он. — Но она неспокойная, — вздохнула Юля, — слышишь, какая громкая. — Это да... в этом минус. Было бы совершенно здорово, не будь она такой печальной и плаксивой — эта осень и эти грозы. Она молчала в ответ, ожидая новой молнии. Он же — вслушивался в её неровные, тихие, медленные вдохи и выдохи. — Но ты больше весенняя. Тебе больше подходит весна. — П-почему? — искренне удивилась та, широко распахнув глаза. — Я обожаю весну. Ты также цветёшь, как майские цветы, когда улыбаешься. И я таю также, как апрельский снег. И вообще — ты такая же солнечная, прохладная и тёплая одновременно... и дни, кстати, весною становятся длиннее. Весною вообще всё хорошо — солнышко всегда ярче и дольше, закаты становятся очень красивыми, рассветы раньше и ярче, ты больше улыбаешься и громче смеёшься. Цветы, трава, светлое небо... — Вот бы весну... — Вот бы тебя... Ливень продолжал издавать спокойный, необъяснимый звук, от которого расслаблялись её дрожащие плечи и размыкались крепко сжатые пальцы почти также, как от бархатного голоса А. Навального. Юля взглянула сквозь полузакрытые веки на Алексея — он на пару мгновений отвёл от неё взгляд на окно, вглядываясь в каждую упавшую каплю и медленно сел в позу лотоса. А затем снова посмотрел на жену. Такими широко распахнутыми, сочувственными, опечаленными глазами, в которых читалась одна строка: "Я буду ждать тебя, как пёс". Неизвестно, почему именно эти слова... Может потому, что он действительно будет ждать? Будет ждать её ответа, её долгого "и я тебя люблю", её искреннего следа губ на своей щеке. Будет ждать её прохладные руки вокруг своей шеи, будет ждать её тихое сопение в подушку рядом, будет ждать её "да, я сейчас приеду" в рабочее время. Будет ждать её ногтей на своей спине, её заботливо приготовленной еды, её смеха и пальцев, впадающих в его волосы. Будет ждать всю её. Как пёс, как самый настоящий Хатико. Только если тот ждал девять лет, то Алексей способен на всю вечность. На всю жизнь. Юлия уже засыпала в этой умиротворённой обстановке, где присутствовал только размеренный, крупный и медленный дождь, тихое, хриплое, редкое дыхание Навального, его влюблённые взгляды, метающие весенние искры, постоянно ниспадающие на её лицо, ласковое поглаживание её ладони своими двумя руками, и ещё еле слышное тиканье настенных часов. Она окончательно закрыла тяжёлые веки, не успев встретить первые лучи рыжего рассвета, и едва ли не скатилась по окну с подоконника вниз, провалившись в глубокий сон и даже не заметив. Она не успела разбить нос о что-нибудь. Её перехватили мягкие, большие, тёплые руки. Он подтянул её к себе, осторожно взяв за талию и ноги. Уложил ближе к своим коленям, прижал к своему телу, убрал локон с её щеки и заглянул в лицо. Юлия уткнулась носом в плечо Алексея, тихо засопела, засыпая до талого на его руках. Он вглядывался большими, мокрыми глазами в каждую чёрточку её душистых, бледных щёк и острого носа, глубоких век и линий подбородка. Его ловкие руки дрожали, он поджимал свои губы и растворялся. Растворялся в глубинах ночных, морских и чистейших вод её лица и тела; растворялся в её северном дыхании и еле вздымающейся груди, на которую готов был рассыпать все звёзды; растворялся в её чёрных, длинных, блестящих ресничках, что еле заметно покачивались всякий раз, как она покрепче сжимала глаза; растворялся в её сонном сопении, в её снах, в её мыслях, в её губах и в ливне за окном, что пел для её лучших сновидений; Навальный гладил Юлю по предплечью, смотрел на стекающие каплиПока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!