1

      Иногда Ираю казалось, что Гаван слишком мягкий. Однако попробуй он ляпнуть такое, и точно поголодал бы какое-то время — это маленький Ирай понял почти сразу, как увидел мужчину в черном плаще на пороге своего ветхого пристанища.       Его наставник помогает людям, работая в кузнице, частенько лениться сбривать бороду и играет на ложках. Ирай всё понимает и жаловаться не имеет права, но ложки? Все дети деревенские никак хохотать с этого не перестанут. Вон у соседского мужика с балалайкой на каждый праздник припасена какая-никакая, а песнь. Не то что бы Ираю нравилась балалайка, но все местные так и тянутся хоть отголосок её пения у костра зацепить, а Гаван в это время будто тонет в одиночестве в своей кузнице, попивая хмель.       Гаван работает в кузнице все свободное время от тренировок с Ираем, мастерит стрелы с напряженным видом, будто готовится эти же стрелы в спину получить. А десятилетний мальчик наблюдает за ним, едва способный от усталости в эту же секунду не заснуть.       Заутра Ирай просится помочь в кузнице. Гаван удивляется вначале, но соглашается, загадочно хмыкнув.        — Правильно, никогда без оружия не останешься, — треплет мальчугана по голове и, одобрительно кивая, начинает рассказывать о своем важном ремесле. Ирай почти не дышит, впитывая в себя слова учителя.       Спустя долгие года изнурительной работы, Ирай смотрит на кривенький топорик, своими руками сделанный, мыслимой и немыслимой резьбой украшенный, и чувствует безмерную радость от того, что его наставник, совсем-совсем нестрашный Морок, такой хороший учитель.        — Больно ты счастливый, — ворчит Гаван, пряча свою гордость за воспитанника в насмешливой полуулыбке. Ирай клянется себе, что завтра он выполнит тот сложный приём, который всегда заканчивается причитаниями Гавана, покачивающего головой, и травой вперемешку с жучками в волосах и на одежде, лишь бы хоть ещё разок эту гордость в глазах прочитать.       Коротая вечера в кузнице, подросший Ирай понимает с удивлением, что ложки, любимые ложки Гавана над которыми все смеются, теперь для него роднее и милее всех в мире балалаек и бубнов. Дело, конечно, не в ложках, а в их хозяине, но Ирай умалчивает и это, сидя перед Гаваном и разучивая технику игры на барабане. На ложках играть было бы слишком кощунственно, думает он, ведь ложки — инструмент Гавана. Ирай и не представляет никого другого на месте кузнеца. Ни за инструментом, ни в своём сердце.       Не в кою пору Ирай, начищая только выкованный меч, не находит глазами своего первого творения. Гаван начинает с маху засыпать его вопросами о хозяйстве, заведомо смысл следующих своих слов уменьшая, однако в конце концов выдаёт:       — Мары захаживали вчера. Чем той девчушке приглянулся твой топоришко не знаю, но сильно уж не ликуй да не расстраивайся — ещё и со счету собьёшься своим топорикам. Их люд простой не жалует особо, так что век им тут валяться, ты ж тучу таких намастеришь. Но коли нравиться — так и бог с тобой.       Ирай нахохолился от этих слов, весь распушился и молча улыбался весь вечер, читая истинные эмоции в этом бормотании, чувствуя, что сил ему хватит все княжеской роте оружие выковать.

***

      Спустя года Ирай режет уже не по металлу, а по костям, часами пропадая в лесу. Гаван не показывает свою тревогу — парень взрослый, поздно опекать уже. К тому же и с Валадом, той ещё темной лошадкой в их бедной хижине, хлопот не оберёшься. Шутка ли — обучать избалованного княжича?       Гаван вздыхает и забывается беспокойным сном, просыпаясь уже от хохота Ирая, в очередной раз проверяющего неуверенного княжича на ловкость. Гаван прячет счастливую улыбку, выговаривая за разбитую посуду, расслабляясь только тогда, когда Ирай и Валад дерутся уже за веник, наводя еще больший беспорядок на кухоньке — слишком уж широки у них плечи для его хижины.       Позже два этих петуха каждый день тренируются в лесу, от упырей вычищенном. Гаван лишь изредка наблюдает за ними — Ирай своё обучение завершил, так что как-нибудь уследит за Валадом. Правда, и за самим Ираем следить надо. Но Гаван понимает, что удержать его не сможет — тот уже на голову выше да и обременять наставника не хочет, поэтому в очередной раз уезжает за костями, а привозит уже готовые красивые костяные обереги.       У Ирая ни манер, ни приличий, думает Гаван, смотря как его сын — с каких пор он этого не отрицает? — раздает пинки сынку богатого торговца. Удивительно, как этот худощавый парнишка папеньке не нажаловался за столько-то лет. С ухмылкой кузнец понимает, что его воспитанник не пропадет — он и бабам, и мужикам приятен: одни в нем защитника видят, другие — соратника. Гавану от этого и радостно, и печально. Но гордость за парня все другие чувства затмевает, и Гаван старается об этом больно не думать.       Невесту Ирай найдет, когда северные княжества объединяться, ворчит кузнец после Ивана Купалы, наблюдая за улыбающимся пареньком, который все с любовью плетенные венки красавицам возвращает. Пророчества он в словах своих не видит, как не видит их и Ирай, ещё пуще после этого замечания ухмыляющийся. Молод он для семьи — всего-то двадцать шесть зим минуло, что для Мороков как капля в море, одергивает себя кузнец, не желая свою невесту, так рано его покинувшую, вспоминать. Больно ему слишком, тоскует он по ней, но Морок он или нет, а с волей Мораны ничего сделать не смог бы. Ирай это понимает, старые раны наставника бередить не хочет, лишь кружку с квасом протягивает молча, а во взгляде такая поддержка, что Гаван слез скупых не прячет да с благодарностью в ответ смотрит. В ту ночь сидят они долго, вглядываясь в небо, сверкающее тысячами звезд, и слушают бурчанье грома где-то вдали.       Тогда-то Гаван понимает, что дороже этого мальчонки, которого вся деревня дружно медведем кличет уже которое лето, для него никого нет и не будет.       Гаснет в кузнеце что-то, когда на следующий утро Ирай говорит, что пора ему кости для оберегов искать. Валад рвется с ним, а Гавана словно ледяной водой окатили. Но делать нечего. Собираются в дорогу эти сопляки, сердечно прощаются со своим почти что отцом и уезжают. Гаван им во след глядит и даже не догадывается, что весточки от мальчонки своего он за два года так и не получит.