это долг

По описанию Мико больше похожа на плюшевую игрушку, чем на настоящую кицунэ. Казуха смотрит на Эи сквозь полуприкрытые веки, пока она осматривает каждый уголок деревни Конда, буквально заглядывает за все кусты в поисках своего питомца, и вид у нее невообразимо-серьезный, будто клад ищет. Она недавно успокоилась: больше не плачет, постепенно спадает краснота еще щек, и теперь она больше похожа на особу королевских кровей. В особенности Казуха это подмечает по ткани кимоно: она дорогая, в блеклой, униженной Инадзуме такую отыщешь не везде. Кимоно из такой ткани было у его матери, когда с кланом было все относительно не плохо: он помнит легкое касание шелка, когда мать убаюкивала его поздними летними вечерами, но когда долгов стало больше, все дорогие кимоно пришлось продать. Впрочем, это от бедности их все равно не спасло. — Скорее всего, она ушла в город, — Эи выпрямляется, когда ее поиски снова не увенчались успехом. Она достаточно спокойна, но по лицу видно, что больше озадачена. — Разве лисы не боятся людей? — Казуха не хочет подвергать сомнению ее слова, но смотрит на девчонку скептически. Что за новость — каждому известно, что дикие лисы и на сантиметр не сунутся к пристанищу людей. — Она другая, — Эи не отвечает, больше отмахивается, будто посчитав вопрос Каэдэхары глупым. — Ну… совсем другая. «Я это понял по твоему описанию», — Казуха устало выдыхает, чувствуя, как начинает кружиться голова от духоты. Небо окрашивается красным, облака розовеют, по стволам деревьев стекает малиновый закат, а листья щекочут последние лучи. Вечереет, но Эи не теряет надежду найти несчастную Мико, хотя и Казуха уже давно начинает терять веру. Как правило, если домашние звери забредают в лес по воле случая, ничего хорошего не происходит. Быть растерзанным волками, дикими зверями — участь не из приятных и для человека, но Каэдэхара почему-то не хочет снова видеть слезы на лице Райден. А Райден уже не плачет. Через несколько минут только ее содранные колени и порванный подол кимоно говорили о том, что произошло что-то странное, из рамок вон выходящее. Осанка Райден Эи прямая, будто стержень в ее позвоночник вшит железный, подбородок вздернутый, и кажется, будто она смотрит свысока, но во взгляде ее — теплый весенний ветер, сокрытая мудрость и ломкая прямолинейность, и каждое движение ее — произведение искусства, часть танца пробудившейся весенней поры. Каэдэхара засматривается. Засматривается, потому что любит эстетичность во всех ее проявлениях. Красоту нужно уметь разглядеть, но в людях — в таких людях — это сделать сложно, хотя кажется, что проще некуда. В Инадзуме сегодня вовсю гремит фестиваль, известная семья Наганохары пускает фейерверки, дарит свой символ праздника скорбным душам, и бенгальские огни в этом месте — единственное светлое, что вообще может быть. Казуха беглым взглядом осматривает прилавки, цепляется за дымчатый ореол сакуры в надежде найти что-то, смахивающее на описание лисы, но замечает, что Эи почему-то поглощена другим. Эи смотрит на толпу с бенгальскими огнями, провожает взглядом загнанным людей в масках кицунэ, и стоит она посреди шума так, будто совершенно теряется. — Что-то случилось? — Казуха подходит к ней, заглядывает в глаза — в фиалковой радужке отражается не страх, но явная растерянность. — Что… это такое? — Эи спрашивает озадаченно, поднимая взгляд на небо, озаряемое сотнями ярких огней. — Ты никогда не была на фестивале? — Казуха догадывается быстро, хотя сам не знает, почему эта мысль возникла у него в голове: она достаточно спонтанная, как, впрочем, их встреча в лесу. Эи качает головой предельно честно, и растерянность в ее взгляде сменяется на восхищение. Эи молчит, когда смотрит на небо, но в ее глаза огненным блеском отражаются золотые взрывы света — Казухе кажется, будто это настоящий апокалипсис, будто весь мир вмиг стал охвачен огнем, будто ледяное спокойствие, маска, натянутая на черепную коробку, дала трещину. Эи не говорит ни слова о своих эмоциях, но Каэдэхара все видит по глазам. Красоту нужно уметь разглядеть. Казуха думает, что Эи красивая в полутусклом свете фонарей. Красивая не только внешне. Красивая — значит, живая. Живой человек, который впервые в жизни оказался на фестивале. Казуха помнит, как мать водила его на праздники, в великом храме Наруками он вычерчивал свое желание о счастье на дощечке, вешал на алтарь и загадывал свое самое сокровенное желание под молитвы жриц. Естественно, оно не сбылось. Естественно, желания не сбываются, но сейчас Каэдэхара начинает жалеть, что не может позволить себе сопроводить Эи в этот храм и рассказать эту глупую, совершенно несуразную традицию. Интересно, какое бы у нее тогда было лицо? Казуха жалеет, что не может ей сейчас показать прекрасный вид на небо с острова сакур. Казуха жалеет, что они с Эи не встретились раньше. Эи вдруг моргает часто-часто и заметно меняется в лице. Оборачивается: Казуха не особо понимает, что происходит, но в гуще толпы она вдруг замечает что-то или кого-то, и Райден резко хватает его за руку, и тянет дальше, дальше, дальше от места, в котором они стояли. Эи идет удивительно резво, практически чуть ли не бегом, и на повороте Каэдэхара успевает обернуться: он замечает, как за ними, пытаясь протиснуться сквозь шествие, мчится комиссия Тэнрё. Что. Что происходит? — Бежим, скорее! — восклицает Эи ему буквально на ухо, когда она спрыгивает вниз, под мост, и для Казухи это становится призывом к действию: в мозгу что-то щелкает, и он начинает шевелиться быстрее. Наверное, потому что не понаслышке знает: с комиссией Тенрё шутки плохи. Но что произошло? Они что-то сделали не так? Эи достаточно умело лавирует между людьми, она срезает путь, хотя явно не знает, куда бежать: ее движения очень хаотичные и резкие, не такие плавные, какие были раньше, и в конце концов Казуха тормозит пятками, чтобы она остановилась, когда понял, что очередной поворот — тупик. — Что такое? — Райдэн оборачивается; где-то за углом к ним спешит комиссия, а Казуха усиленно думает, потому что выхода, как кажется, нет. Казуха поднимает голову и смотрит на черепицу домика: единственный план, приходящий на ум — залезть наверх. Другого варианта нет. Ее приходиться посадить на плечи, и самое главное сейчас — действовать быстро. Казуха думает, что сейчас Эи, скорее всего, будет отнекиваться, но она на удивление быстро соглашается — вероятно, замечая, как самураи уже забегают за угол небольшой улочки, где они остановились. Она подтягивается на черепицу достаточно быстро, хотя Каэдэхара думал, что юные леди ее возраста навряд ли могут обладать какой-никакой физической силой, но Эи даже протягивает ему руку, даже помогает забраться следом, вытаскивает на рыхлую черепицу, царапающую колени, и дышит тяжело. Закрывает рот ладошками и с затаенным дыханием смотрит вниз, на то, как самураи оглядываются в поисках беглецов, и — удивительно! — не находят. Казуха улыбается: никто из них не догадывается поднять голову вверх, но оставаться дольше, чем на минуту на одном месте им нельзя. Казуха прикладывает палец к губам, тем самым призывая быть тише — и осторожно движется дальше. Они залезают на следующую крышу, уходят дальше и дальше, гул и брань самураев остаются позади. На очередном доме Эи чуть ли не подворачивает лодыжку и не падает вниз, но она вовремя удерживает равновесие: Казуха следит за ее взглядом и замечает, что она все еще смотрит на небо, на котором кляксами рассыпаются золотые искры фейерверков. — Я, наверное, должна извиниться, — наконец говорит Райден. — Я наврала тебе. Казуха оборачивается. Ее слова походят на шутку, но Эи серьезна. — Нет никакой Мико, — продолжает девушка, и голос ее спокоен, спокоен, как вечность, хотя и взгляд она опускает, пытаясь казаться не тем, кем привыкла быть. — Вернее, она есть, но она от меня не сбегала. Это я сбежала. Я никогда не была на фестивале, и решила сходить сама. Казуха щурится от яркого света — фейерверки острее бьют в глаза, и на мгновенье ему показалось, что за головой Эи — самый настоящий ореол; не как у святых, а как у Великого Электро Архонта, которому они поклоняются, как у безликого существа, как у вечности, к которой они стремятся, как у проклятья, которому подвержены все жители Инадзумы, потому что торговля стоит, неурожай продолжает расти, а у клана Каэдэхары так и не останется надежды на светлое будущее. — Извини, — заканчивает Эи и смотрит на него как-то неправильно. Так не должны смотреть лгуны и эгоисты, так в принципе не смотрит никто, но Эи как будто знает, о чем говорит, и знает, за что извиняется. Не за то, что наврала. Казуха сначала не понял. Казуха поймет потом, за что на самом деле извинялась Эи. А сейчас он просто растерянно опускает взгляд и паззлы сами собой сложились в голове. Объявление нового сосуда для Электро Архонта, фестиваль в эту честь, и преследующая их комиссия Тенрё. Казуха все понял сам. — Так ты — наш новый сёгун? Райден как будто током ударяют. Вздрагивают ее плечи, и она вскидывает подбородок так, будто она вспоминает о том, кем на самом деле приходиться — и во взгляде ее не то холодная вечность, не то жгучее сожаление. — Я стану им, когда мне исполнится восемнадцать. Казуха не знает, что сказать ей теперь. Это в корне меняет дело: учитывая, что комиссия Тенрё видела его, убегающим с прямой наследницей престола, для клана Каэдэхара это может стать фатальной ошибкой. Никто не подумает о том, что до этого времени наследников сёгуна никто не видел, и Казуха понятия не имел, кто такая Райден Эи. В лучшем случае, что ему теперь грозит — изгнание из Инадзумы и вечный позор его семье. Отец бы сказал, что лучше совершить харакири, чем терпеть нечто подобное. Эи вздыхает. — Фейерверки были красивыми. Я бы хотела взглянуть на них вблизи еще раз, — она опускает взгляд и с черепицы дома спрыгивает на аккуратную заасфальтированную дорожку. — Пойдем, Каэдэхара-сан. Я должна исправить то, что натворила. Каэдэхара-сан. Сколько себя помнил Казуха, Эи никогда не звала его по имени. *** Эи идет сквозь толпу достаточно уверенно. Казуха украдкой поглядывает на нее, на то, как она расправляет плечи, на ее прямую осанку, на нежность и плавность в каждом движении ее — и Казуха сравнивает Эи не с бурей, не с вечной грозой на острове Ясиори, не с ужасным катаклизмом. Эи в его глазах действительно похожа на что-то более величественное, чем на природную аномалию, на что-то более могущественное, чем Селестия, распростертая над их головами. Казуха потом поймет, что это всего лишь гиперфиксация; образ великого правителя в сознании представителя усталого народа, а еще — прямой путь к спасению. Эи должна была стать спасителем Инадзумы, а не олицетворением всех четырех всадников Апокалипсиса. — Что ты хочешь сделать? — но сейчас Казуха — двенадцатилетний мальчик, которого насильно лишили детства, который понимает слишком много, но только не людскую сущность в самом типичном ее проявлении, он ищет подвох в самом обыденном, и это обыденное для него — невообразимая загадка. Задачка со звездочкой. Эи не отвечает, но улыбается достаточно мягко и благодарно. Эи щурится от мягкого света желто-золотых фонарей, когда они выходят к самураям, и среди людей, облаченных в форму комиссии Тенрё, Казуха видит другое яркое пятно, выделяющееся на общем фоне. Самураи настораживаются, когда видят его. Некоторые обнажают оружие — мечи и копья, но стоящий чуть позади них молодой человек делает жест легким движением руки — и самураи не нападают, но все также ведут себя настороженно. Казуха видит, как к ним выходит мальчишка — на вид, не старше самого Каэдэхары — и он очень, очень похож на Эи, только выражение лица у него намного напряженнее, чем у нее. Казуха невольно замечает у него лопнувшие капилляры в глазах — вероятно, от усталости — и тонкую морщинку на лбу, несмотря на то, что он выглядит очень, очень молодо. — Ну и что ты скажешь в свое оправдание? Казуха прислушивается. От мальчишки не веет спокойствием и величественной грацией, как от Эи. Он, скорее, просто пытается быть похожим на нее, и сдерживает за напускным спокойствием бушующие эмоции — вихрь ярости, может, беспокойства, злости на что-то, что ясно только ему. Казуха научился читать человеческую суть очень, очень давно — это буквально также просто, как и предсказывать погоду. Например, если водная гладь рябит, значит, скоро пойдет гроза — если люди слишком сильно напряжены, значит, они что-то скрывают. — Кто это с тобой? — мальчишка не дожидается ответа Эи, и бесцеремонно подходит к Казухе. Он вглядывается в его лицо, изучает так, как будто пытается вспомнить, знакомы ли они. Но Каэдэхара знает — друг друга они видят впервые в жизни. — Каэдэхара-сан, это Куниказуши. Он мой младший брат, — Эи представляет юношу достаточно спокойно, и Казуха видит, что она хочет сказать что-то еще, но мальчишка ее бесцеремонно перебивает. — А, отпрыск того самого самурая Каэдэхары? — Куниказуши скрещивает руки на груди, и теперь смотрит на Каэдэхару по-другому. Теперь в его взгляде — едкое презрение. — Ну и мерзость же. Казуху будто током ударяют. Куниказуши — едкий, ядовитый, в его сути яда больше, чем чего-то человеческого, и Казуха, честно-честно, может простить все и что угодно кому угодно, но только не обесценивание своей семьи. Каким бы плохим и безрассудным не был его отец, каким бы человеком он не являлся, никто, никто не имеет права смешивать его клан с грязью под ногами — и Казуха, наплевав на честь, наплевав на обеты, кладет руку на ножны своего клинка. В голове он представляет, как кончик тонкого лезвия касается горла наглеца — а потом он чувствует холодную ладонь Эи на своем плече: — Не стоит так говорить, Куниказуши. Наследник самурая Каэдэхара спас мне жизнь сегодня днем. Я думаю, его стоит как следует отблагодарить. Не ее слова, а именно тонкая, холодная ладонь отрезвляет его. Это обычное касание — даже не оплеуха, не приложенные усилия — Эи просто положила ладонь ему на плечо, и вся злость мгновенно улетучивается. Казуха сам не понимает, почему так произошло — не понимал, по крайней мере, когда был двенадцатилетним мальчишкой. Но тогда, в душный августовский день, он посчитал, что это — влияние Великого Сёгуна. — Ты сама виновата, что сбежала, — Куниказуши фырчит, пряча ладони в длинных рукавах одежд, и только сейчас опускает взгляд, замечая порванное кимоно сестры. Но взгляд его не смягчается, наоборот — он будто бы ожесточается еще сильнее. — Будь благоразумнее, — мягко советует ему Эи. — А тебе следовало быть осторожнее, — как-то автоматически парирует Куниказуши и, будто осознав, что он сказал и — самое главное — перед кем, замирает на месте. Его взгляд мечется от Казухи обратно на Эи, и Каэдэхара понимает — ему не стоило это слышать. Куниказуши едкий, в нем яда больше, чем всего человеческого, но, кажется, он из тех людей, кто никогда не проявит свою любовь и привязанность при посторонних. Его растерянность мелькает на лице лишь на одно мгновенье, прежде чем он, практически также, как и сестра, вскидывает подбородок и расправляет плечи, принимая более важный вид. — Хорошо. Приношу свои искренние извинения наследнику клана Каэдэхара и беру свои слова обратно, — он говорит спокойно, практически с той же интонацией, что и сестра, и даже почтительно кланяется Казухе, отчего он, честно-честно, начинает испытывать некоторое смущение от сложившейся ситуации. — А также я выражаю особую благодарность за то, что спасли мою непутевую, глупую и безрассудную старшую сестру. — Последние эпитеты были лишними, — мягко напоминает ему Казуха. — Ты не представляешь, как же мне наплевать. Казуха замечает, что рядом стоящая Эи улыбается. Улыбается еле заметно, пряча улыбку за длинным рукавом кимоно, улыбка эта мягкая, практически не свойственная великому спокойному сёгуну, и Казуха, сам того не замечая, начинает улыбаться в ответ. Куниказуши приказывает самураям убрать клинки. Они строятся вокруг наследников сёгуна, отделяя Каэдэхару от Эи, и Казуха запоздало вспоминает, что теперь им пора прощаться. Казуха смотрит на то, как развевается подол порванного кимоно Эи, и у него в горле что-то застревает комом невысказанности. Казуха смотрит в спину уходящему будущему Электро Архонту и решает на еще одно безрассудство за этот день. — Эи! Райден оборачивается, останавливается лишь на мгновенье, чтобы посмотреть на него, и у Казухи внутри все сжимается от предвкушения, от того, что сейчас его слова покажутся глупыми, несуразными, неподходящими для статуса Великого Сёгуна, совершенно не тем, что он должен сказать. Но, в конце концов, ему же нечего терять, да? — Пойдешь на следующий фестиваль? Со мной. Эи нравятся фейерверки Наганохары, нравятся атмосфера, яркие искры на темным небе, а еще она, наверное, никогда не пробовала уличные сладости и не веселилась от всей души. Казуха тоже не веселился, но почему-то он думает, что ему хотелось бы попробовать это вместе с ней. И она улыбается, улыбается ему также мягко, но взгляде ее — сизая печаль, такая, что самолично вскрывает Казухе вены. — Конечно, Каэдэхара-сан. Казуха улыбается тоже. Он еще не знает, что они больше никогда не смогут пойти на фестиваль.