это любовь и кровоцветы

Казуха собирает кровоцветы. Казуха знает, что кровоцветы — любимые цветы Эи. А еще знает досконально ее расписание, знает, где ее найти после занятий с учителями, знает о том, как тяжело ей дается политика, в отличии от боевых искусств, и знает, что на самом деле Эи любит данго и все сладкое-сладкое, практически приторное, так, чтобы сахарной полоской остаться на кончике языка. Казуха, вообще-то, за все эти три года узнал многое, что о об их Великом Сёгуне не мог знать никто, но ему простительно, ведь Эи считает его другом. Ему простительно это даже тогда, когда он отвлекает Эи от занятий, от кропотливой работы утром, днем и вечером — потому что ну, она все-таки человек, а людям следует хотя бы немного отдыхать. Им с Куниказуши по пятнадцать, а Эи вот-вот исполнится восемнадцать. Близится день обряда, скоро Эи станет Великим Электро Архонтом и полноправно будет управлять Инадзумой, как ее новый правитель. В голове Эи — как правильно распределить ресурсы, может, немного волнения от предстоящего посвящения, а у Казухи в голове только цветы и ее улыбка, когда она увидит букет из алых бутонов. — Ну и зачем ты меня сюда притащил? — Куниказуши кривится, когда слишком холодная для поздней весны вода омывает его лодыжки. Чтобы нормально идти по мокрому песку на побережье Надзути, приходится снять обувь, и второму наследнику определенно не нравятся тонкости природного выживания — а Казуха уже привык. — Ты лучше меня знаешь, где можно найти красивые цветы. Казуха знает, что Куниказуши интересуется ядами, которые, в свою очередь, зачастую можно получить из растений. Как следствие он знает, как выглядит хорошая почва, где можно найти любой цветок, как правильно выкапывать без вреда себе и растению — Казуха никогда не интересовался, зачем Куниказуши такие познания, и, если честно, как-то желанием не горит. — Терпеть не могу тащиться в такую даль от острова Наруками просто из-за того, что какому-то Каэдэхаре Казухе приспичило пособирать цветочки, — Куниказуши ворчит, пока неловко переступает с ноги на ногу. — Я тебя просто терпеть ненавижу. — Взаимно, Кун. «Куном» звали его только он и Эи. Сам Казуха признается: перенял привычку у Райден-старшей, но никто из них троих сам не понял, почему они так хорошо спелись. Казуха и Куниказуши слишком разные, по темпераменту — полная противоположность, но Эи когда-то сказала, что они идеально дополняют друг друга. Кун слишком резкий, но говорит много и красиво, заболтать может любого, и натягивает маску немого безразличия с ядовитым оскалом. Его слова в основном пропитаны иронией и насмешкой, а еще он никогда не высказывает ничего теплого и светлого вслух, но всегда заботится о сестре. Казуха уверен теперь — тогда, три года назад, именно он первым обнаружил пропажу Эи и собрал комиссию Тенрё. Пускай и никогда не говорит об этом. Казуха наоборот. Он больше держит в себе, говорит также поэтично (с кем поведешься, от того и наберешься), но более вдумчив и сдержан. Эи однажды сказала, что Куну не хватает тормоза, но повлиять на него она не может — она авторитет в другом плане, и это уже их, наследников сёгуна, проблемы — потому что Эи станет новым правителем, а Кун… А Кун останется на втором месте. Эи знает, что он не хочет быть в тени. Знает и Казуха, хотя об этом Райден не говорила — он просто догадывается, потому что всё Куниказуши знает достаточно хорошо. Кун все пытается закрыться, за напускным эгоизмом прячет сущность, но из-за этого и становится читаемым легче. Его сложно называть открытой книгой — Кун, скорее, записка, в которой большими буквами написано: «Заметьте меня». Именно поэтому он согласился пойти с Казухой аж до другого острова, именно поэтому он терпит холодную воду и непривычные условия, и даже подсказывает, в каких местах чаще всего растут бутоны кровоцветов. — А, кстати, зачем тебе они? — спрашивает Кун после того, как Казуха срывает очередной цветок. Каэдэхара пересчитывает — всего девять бутонов, и удовлетворительно кивает сам себе. Этого достаточно для букета. — Эи нравятся эти цветы. — О, боже, только не говори, что ты втюрился в мою сестру! Казуха вдруг замирает. Смотрит на Куниказуши и чуть наклоняет голову в бок, отводит взгляд, будто только сейчас осознавая слова своего друга. Втюрился. Влюбился. Действительно ли то, что он чувствует, можно назвать влюбленностью? Вся Эи — грация и величественность во плоти, ее взгляд спокоен, и глаза кристально чисты, а улыбка редкая, но мягкая. Когда над небом гремит гром, говорят, что это плачет Великий Сёгун, когда над Инадзумой вспыхивает солнце, а земля особенно плодородна, говорят, что это благодать Великого Сёгуна. Но только Казуха знает, что Эи пытается быть сильной и никогда не плачет. Пытается быть мудрой. Пытается спасти свой народ, и наготове держит копье за своей спиной. Казуха уважает Эи. Казухе нравится Эи. — О, боже, — но, наверное, это все-таки больше, чем симпатия, раз Куниказуши строит абсолютно ошалелое выражение лица — а Казуха спорить не хочет, — неужели и вправду втюрился? Казуха смотрит на цветы в своих руках, и снова пересчитывает их — от одного, до девяти. Казухе кажется, что кровоцветами усеяно и его сердце тоже. *** — Как думаешь, она сильно расстроится, если я ее прерву посреди занятия? — А я знаю? — Кун с силой пинает гальку под ногами, когда они заходят в сады резиденции сёгунов. Здесь пахнет сливой и вишней; маленький мирок, больше похожий на лесную рощу, чем на часть старинного замка: Казуха слышит и журчащий ручей, и пение птиц, за которыми наверняка сейчас охотится небезызвестная Яэ Мико — Эи и вправду не обманула три года назад, когда сказала, что у нее в домашних питомцах — кицунэ. Злому древнему духу удивительно понравилась девочка из семейства сёгунов — а еще, кажется, птицы в её саду. — Могу сказать точно, что тебя сейчас навряд ли пустят, — Кун скрещивает руки на груди и прячет ладони в широких карманах кимоно. — Да что уж говорить, будь я самураем Тенрё, отправил бы тебя куда подальше. — Очень смешно, — мрачно замечает Казуха. Клан Каэдэхара был значимым лишь очень давно, еще тогда, когда его отец не влез в крупные долги — теперь же они изгои общества, и расплачиваться за чужие грехи даже не отцу, а ему, Казухе, новому наследнику семьи. Он, в принципе, принял свою судьбу. Принятие порой бывает горькое, как полынь, больное, как сломанные на тренировках ребра, но необходимое, чем кислород, потому что так дышать становится легче. Казуха смотрит на окно в дворце Ниномуру — в этой комнате предположительно должна находится Эи. У нее, наверное, урок каллиграфии, или языка, или политических учений, или истории — Эи в свои восемнадцать слишком занятая в последнее время, Эи готовится к церемонии вступления и очень редко находит время для себя. Казухе от этого больно — больно от того, что рано или поздно под видом ответственности она запустит себя, а не от того, что его в конце концов забудут. Сознание меркнет неожиданно стремительно, в груди — будто стрела; Эи его забудет. Эи перестанет быть собой и превратится в Великого Сёгуна, безликого и без эмоционального, Эи станет монархом, императором, олицетворением страны, голосом народа, всеобщим, вывернутым наизнанку, гиперболизированной надеждой на светлое будущее — но никак не человеком. Эи закроет свою душу на несколько замков, превыше себя поставит народ, будет делать все для него и ради него, и в конце концов умрет на очередной Войне Архонтов, прямо как их великий Электро Гнозис, и не останется от прежней Эи ничего, кроме пепла. От осознания этого у Казухи будто немеют ноги, меркнет свет, гаснет пение птиц, и все становится бесконечно пустым, черно-белым, прямо как в исписанных политических документах. Казуха сглатывает ком, чувствуя, как сознание лопается и разлетается бардовыми кусками мяса — его собственная плоть сейчас не хуже изувеченного трупа, и Казуха бы самолично выпил яд сейчас, лишь бы не знать, что произойдет потом. И он оборачивается к Куниказуши, прекрасно знающий, что если не сейчас — значит, никогда. Оборачивается резко, и хмурится совершенно не шуточно, а потом выдает короткое, но разгоряченное: — Мне нужна твоя помощь. — Да что ты говоришь? — Кун не сразу замечает странностей, потому что человеческая эмпатия в нем атрофирована с детства, и он в иронии изгибает бровь. — Подсади меня, чтобы я дотянулся до окна. И тогда Куниказуши догадывается. Казуха серьезен, потому что у себя в голове он отчетливо представляет будущую церемонию вознесения (он тогда не знал, что она окажется ключевой, но чувствовал, чувствовал, чувствовал, что что-то не так), и это что-то маниакальное, что-то нездоровое, потому что Казуха, на самом деле, смирится со всем — с несправедливостью по отношению к своей семье, с несправедливостью к себе, с закрытыми для других регионов границам, смирится с голодом и неурожаем, с чумой и войной — и даже со смертью Эи. Вот только у Смерти окажутся её глаза. — Тебе голову напекло? А если тебя увидят? — шипит Куниказуши и подозрительно оглядывается по сторонам — пытается узнать, не подслушивает ли их кто. — Тогда уж и я-то спасти тебя не смогу. Ты нарочно попытаешься пробраться в покои наследницы воли Электро Архонта, а это, между прочим, можно расценивать, как преступление. — Даже если со мной будет ее родной младший брат? — Ау, очнись, мальчик, я пустое место, — Куниказуши тоже пытается смириться, но в отличии от Казухи в нем все еще кипит бунт — потому что каждый человек в Инадзуме хочет свободы. — Красивая картинка, работа которой — украшать стену, а не иметь собственный голос. Казуха опускает взгляд. Куниказуши — тоже. Казуха понимает боль Куниказуши, и понимает, что как бы тот не пытался, смириться также, как и Каэдэхара, он не сможет. Просто потому, что они слишком разные люди. — Извини. Куниказуши сдирает корочку с обветренных губ. Чувствует металлический привкус на языке — и выдыхает. — Какой же ты идиот, Казуха. Просто влюбленный кретин. Каэдэхара поднимает голову — и Кун демонстративно вздергивает подбородок. — В будущем ты будешь должен мне. *** Основной план заключался в том, что Куниказуши подсадит его, чтобы Казуха дотянулся до окна — но все оказалось не совсем так, как он представлял. Ни до окна, ни до балкона он дотянуться не смог, зато смог залезть на черепицу крытого забора у главных ворот, а по ним не так уж и трудно добраться до балкона — и Каэдэхара внимательно смотрит себе под ноги, чтобы не споткнуться. С самураями тоже вышло все достаточно удачно — по крайней мере, Куниказуши отлично умеет забалтывать и привлекать к себе внимание, и Казуха добирается без происшествий. Пролезть через ограждение — тоже не самое сложное, но он больше волнуется за цветы. Кровоцветы не могут долго существовать без воды. Он замирает, через застекленную дверь глядя на Эи — она сидит к нему спиной, склонившись над столиком, и чернилами аккуратно вычерчивает иероглифы на бумагах. Казуха не видит ее лица, и не видит того, что там написано, и он стоит так некоторое время, наблюдая, вслушиваясь в тишину — а потом набирается смелости, чтобы постучать. В этот же момент Эи оборачивается. Она будто почувствовала, или заранее знала — Казуха так и не смог понять, но выражение ее лица — спокойное. Эи откладывает кисть осторожно и поднимается. В движениях ее, таких обыденных — грация и плавность, стойкость солдата, но мудрость правителя. Казуха замирает, так и не в силах что-либо произнести, а Эи с тихим скрипом открывает дверь. С ней почему-то все ощущается острее: и аромат кровоцветов, и яркое солнце, и теплый ветер, и шелест вишни, и все-все-все; Казухе будто одновременно и кислород перекрывают, и ребра ломают, но с упоением невообразимым, с такой любовью и нежностью, каким может быть только ее взгляд — и Каэдэхара сам тонет в этой вяжущей боли, сладкой-сладкой, такой сахарной, что прямо перебор; так приторно, но чертовски приятно. — …Каэдэхара-сан? Эи зовет его, боже мой, Эи зовет его, а Казухе прямо сейчас надо придумать что-нибудь типично-поэтичное, в своей обыденной манере, чтобы не подать виду. Но краска предательски заливает лицо (сегодня почему-то особенно жарко — или ему просто кажется?) а мысли уносятся прочь. Впервые за всю свою жизнь Каэдэхара Казуха почувствовал себя обычным мальчишкой без груза ответственности на плечах — впервые Каэдэхара Казуха почувствовал себя собой. — Твои глаза словно аметисты, — говорит он практически завороженно, пытаясь не смять в ладонях, покрытых шрамами и мозолями, тонкие стебли. — Как самый яркий камень, спрятанный в глубине пещер. — Почему же спрятанный? — Эи улыбается мягко, и Казухе кажется, что солнце очерчивает ореол вокруг ее головы. — Драгоценные руды всегда тяжело достать. — Не тяжелее, чем аметист, вокруг которого люди самолично выстроили ограду, — Казуха опускает взгляд быстрее, чем нужно, и протягивает цветы резче, чем надо было. — Надеюсь, так тебе станет легче. Не забывай, что есть и те, кто будет рад тебя видеть. Эи смотрит на букет — в солнечном свете кровавый больше похож на рубиновый; и вправду — самое драгоценное, что есть на этом свете. Эи улыбается и протягивает руки, чтобы взять цветы. Казуха наблюдает за отражением в ее глазах. — Спасибо Вам, Каэдэхара-сан. . . . . . . . . Казуха улыбается в резиденции Сирасаги Химэгими. Это была их последняя встреча.