это месть

Человек на восемьдесят процентов состоит из воды и на двадцать девяносто девять процентов — из пустоты. Известный научный факт, который, тем не менее, истиной не является. Казухе все больше и больше начинает казаться, что это утверждение наиболее реалистично, чем любые другие эксперименты ученых. Нет, конечно, знания алхимиков и мудрецов из Сумерской Академии под сомнение ставить не стоит — Казуха всего лишь бродячий самурай, а не ученый — но неоспоримый факт заключается в том, что в человеке больше всего именно воды. Внимание, вопрос: можно ли назвать обладателей Гидро Глаза Бога — новыми богами? Казуха до сих пор не понял, почему они все еще не восстали против установленного порядка. Нет, в смысле, понятно, почему — против богов войной не пойдешь — но своими силами они могли бы играть людьми, как марионетками. Человеческая кровь, в большей степени — вода; Казуха представляет, что если бы Сангономия Кокоми уделила больше внимания изучению водной стихии, а не продумыванию стратегии, от самураев Тенрё не осталось бы и мокрого места. В отличии от нее, Аято в этом плане более умен — раскрывшейся ране на ладони Казуха обязан именно ему. Каэдэхара сразу понял, что это его рук дело, потому что Камисато важно было его сломать — чтобы прогнулся и не перечил, но Казуха в свое время пережил ад на земле. Личный, среди холодных стен Тенсюкаку. Окрашенный кровью пол. В берлоге сумасшедшего бога он распрощался со своей адекватностью, и теперь им очень, очень не просто манипулировать. Жалко Люмин, честно говоря. Она обработала ему рану и перевязала новыми бинтами — не задавала вопросов, но утром, после происшествия, она не поздоровалась даже с Аякой. Казуха думает, как бы ей сообщить тот факт, что Камисато их Электро Архонта готовятся убить вместе с силами Сопротивления, а для Люмин это божество — ниточка, которая могла бы привести ее к брату. Вот только ни Аято, ни Аяка ей не помогут, если она не станет «сотрудничать». Сопротивлению нужна сила Великой Путешественницы, а Путешественница устала и устала настолько, что ей ничего уже не хочется. Строй счастливую мордашку и улыбайся, пока тебя морально будут потрошить. В принципе, ничего нового; они с Люмин готовятся к отплытию, им одолжили лодку, Паймон летает рядом и что-то щебечет над ухом, пока путешественнице складывают припасы в судно. Люмин улыбается сдержанно, пытается вставить слово и сказать, что ей это все не нужно, но слуги Камисато непреклонны. Бери — не хочу; Казуха не вмешивается, он всматривается вдаль и подмечает, что сегодня в Инадзуме будет на удивление солнечно. Безоблачно. Их ожидает очень, очень спокойное путешествие в плане погодных условий. Щедрый подарок, Ватацуми. Спасибо. И вот — какая неожиданность — морозным вихрем к ним подлетает Аяка. Аяка берет Люмин за руки, она выглядит очень запыхавшейся, что-то говорит ей вполголоса, явно что-то искреннее, но так, чтобы слышала только она. Казуха не вслушивается, отворачивается — он понимает, что разговор этот не для него, но у Камисато-младшей встревоженное выражение лица. Ветер треплет его волосы, уносит далеко-далеко его боль и безудержную тоску, и Казуха поднимает голову, вглядывается в окна резиденции. Щурится. Из окна на них смотрит Аято. Аято Камисато молчит и ничего не делает. Просто смотрит, сцепив руки на груди, взгляд его бесцветный, губы наверняка плотно сжаты — Казуха слишком хорошо его знает. Догадывается о всех его привычках. Но вот Люмин мягко убирает руки Аяки: улыбается сдержанно, кивает, тем самым дав понять, что она все поняла. Аяка молчит, но смотрит на нее с тем самым страдальческим выражением лица, какое бывает у ребенка, когда ему не верят собственные родители. Лицо у Аяки почти отчаянно-обреченное, но она молчит. Молчит, и когда Люмин отворачивается, она переводит взгляд на Казуху. — Я… была рада вновь тебя увидеть. Теперь уже Каэдэхара подходит к ней. Он останавливается на расстоянии вытянутой руки, но кажется, будто между ними — тысячи океанов, тысячи невиданных земель и целый космос до кучи. Между ними такая пропасть, что не перепрыгнуть никому. Остались теплые воспоминания о детстве, но за все эти годы в их жизнях произошло слишком многое. Слишком многое — и никого из них не было рядом. Куникудзуши бросил Казуху, Казуха бросил Аяку. Замкнутый круг пресловутой дружбы. Надеяться на возвращение былого бессмысленно, но Каэдэхара радуется, что у них так и осталось нормальное отношение друг к другу. Это лучше, чем вражда. — Я тоже рад был увидеться с тобой. Аяка открывает рот, собирается что-то сказать, но не может подобрать слов. Она как рыба на суше — вот-вот задохнется и предпочитает вернуться в свой маленький аквариум под названием комиссия Ясиро. Аяка слишком привыкла к своей золотой клетке и к правилам, установленным Аято. Ничего, Казуха не осуждает. Быть при комиссии намного безопаснее, чем странствовать по регионам и находиться в розыске на своей родине. Они отплывают; Казуха берется за весла, Люмин смотрит на него осуждающе и указывает на перебинтованную руку. Открытая рана еще не зажила, она болит, но Казуха долго отказывается. В итоге они приходят к компромиссу: у каждого в руках — по одному веслу, чтобы грести вместе. — Аяка сказала, что Сопротивление не в курсе того, что я приду. Люмин начинает говорить неожиданно. Уставшая Паймон плюхается куда-то в ноги и выглядывает из-за бортика, рассматривая рыб под кристальной гладью. — Она сказала, что Аято приказал не содействовать в моих поисках, если я не соглашусь встать на сторону Сопротивления, — Казуха слушает молча; земля Камисато окончательно скрылась из виду. — Все эти припасы и лодку организовала Аяка. В тайне от брата. Она сказала это мне перед тем, как мы отплыли. Вот и ответ, почему нам отдали даром столько вещей и почему все так торопились. Казуха вспоминает силуэт Аято за окнами. — Я думаю, он знает, что она сделала, — заключает он. — Я тоже так думаю. На некоторое время они замолкают. Казуха невесело улыбается: не прав он был насчет птички в клетке. Аяка начинает бунтовать. И, честно говоря, не гордиться ей он не может. — Я беспокоюсь, — признается Люмин. — Может, зря мы отплыли? Кто знает, что сделает Аято. Надо было ее защитить. — Аяка достаточно сильная и может постоять за себя. В нашем детстве она была лучшим мечником во всей Инадзуме, что уж говорить о том, как выросли ее умения на данный момент. Если она сейчас пошла против своего брата, значит, можешь быть уверена в том, что ей хватит сил защитить себя в случае чего. И ментальных, и физических. Лучше скажи, что сейчас собираешься делать: Аяка тебя отпустила добровольно, а ты все равно рвешься на Ватацуми? Я не тот, кто станет осуждать тебя за твои решения, но не кажется ли тебе это немного странным? — Моя цель — найти брата. Любой ценой. Если комиссия Ясиро не оказывает мне содействие в аудиенции Сегуна, значит, я смогу встретиться с Баал с помощью Сопротивления. — Даже если для этого придется встать на чью-то сторону? — Я не говорила, что встану на их сторону… — Я понимаю, Люмин, но ситуация в Инадзуме очень шаткая. Достаточно лишь чиркнуть спичкой, и город поглотит огонь революции. Баал слишком долго терроризирует обычных людей, все находятся на грани, и то, что в кругах Сопротивления находится великая путешественница, одолевшая и Ужас Бури, и Осиала, только раззадорит всех. Не обязательно официально оглашать свое решение, людям нужен лишь повод для действия, и ты — порох среди этого бесконечного огня. И когда прогремит взрыв, никто не будет спрашивать, на чьей ты стороне. На данный момент ты слишком известная личность и слишком сильно действуешь на сознание народа одним своим существованием. Люди не станут разбираться, чего ты хочешь, для них важно то, чего хотят они. — Я понимаю, — Люмин опускает взгляд, — но я не знаю, что делать в ином случае. Сопротивление кажется единственной ниточкой, ведущей к Баал, потому что рано или поздно Великий Сегун обратит внимание на то, что творится в его землях. Шанс того, что она лично захочет встретиться с Кокоми для переговоров, больше нуля, и я хотела на этом сыграть. — Кокоми не получала от Камисато весточки о том, что ты официально на их стороне, — Казуха задумчиво подпирает подбородок рукой. — Даже если нас заметят на Ватацуми и ты раскроешь свою личность, особых проблем это не принесет. С другой стороны, генерал Сопротивления — мой старый приятель, я думаю, с ним будет очень просто договориться о том, чтобы он не афишировал твой приезд. Если Кокоми не узнает, то будет проще покинуть ее остров без всяких обязательств. — Не проще ли тогда вообще не плыть на Ватацуми? — встревает Паймон. — Все, разворачиваем лодку и плывем обратно! Шанс начала революции мне очень не нравится, от ваших разговоров и от качки по волнам меня начинает мутить… — Не думаю. Путешествие на Ватацуми может оказаться полезным в плане получении информации, — продолжает Казуха. — Однажды Горо упомянул, что жрица Ватацуми и Гудзи храма Наруками ведут активную политическую переписку. Мне не прельщает мысль читать чужие письма, но я думаю, с помощью них мы более-менее можем понять ситуацию двух сторон. Может быть, именно через Гудзи Наруками мы сможем выйти на Сегуна. — Думаешь, — говорит Люмин, — что Гудзи храма Наруками тоже на стороне Сопротивления? Казуха молчит долго. Он вспоминает Яэ Мико и их последнюю встречу. После жертвоприношения они больше никогда не виделись. — Не думаю. Но я предполагаю, что Яэ Мико ненавидит Баал, которую знает Инадзума, но очень сильно дорожит прежней. — Ты начинаешь говорить загадками, — Люмин хмурится и отчасти Казуха понимает, о чем она говорит. В последнее время его триггерило слишком много, вчерашняя ночь была вообще апогеем безумия и погружения в собственный ад — Казуха не вспоминал инцидент в Тенсюкаку слишком долго. Сам же расковырял старые раны в надежде вытащить занозу, которой даже не оказалось. Естественно, что Люмин захочет знать ответы. Будем честны — Люмин имеет право знать. — Я… — Казуха осекается, отводит взгляд. Он вглядывается в свое отражение в кристально-чистой воде, — …это сложно объяснить… кому угодно, — он не сдерживает вздоха — слова об Эи не идут. Застревают где-то в глотке, но ее образ, мутный, размытый, все еще на подкорке. Спустя столько лет Эи все еще живет в его голове. — В последний раз, когда я рассказывал об этом близкому человеку, все закончилось не очень хорошо. Наверное, это все еще сидит внутри меня. — Так значит, — Люмин наклоняется к нему, — у тебя тоже есть свои причины для того, чтобы встретиться с Сегуном? И Казуха сам не понимает, как с его губ слетают судьбоносные слова: — Я хочу ее уничтожить. Тишина разливается океаном, шумит пенящимися волнами, укачивает лодку. Люмин смотрит долго-долго, Казуха осознает: он озвучил то, чего хочет на самом деле. Он хочет мести. Хочет отомстить за Эи, за Томо, за людей Инадзумы и за себя. Все это уничтожил их Электро Архонт. Казуха, вообще-то, по натуре не мстительный. Он, честно говоря, вообще далек от человеческих разборок, но то, что произошло в Тенсюкаку и во время жертвоприношения, оставило свои отпечатки. Баал лишила его всего, и это — не преувеличение. Это истина. Сложно быть человеком и сложно привязываться к человеку, но еще сложнее его отпускать. Казуха думал, что он смог отпустить Эи, Казуха думал, что время вылечило старые раны, но время всего лишь сделало ему укол анестезии. Когда эффект прошел, вернулась боль. Вернулась память. И Казуха теперь понимает — может быть, Аято и был прав. Правдой Аято делает больно. Смириться с истиной намного сложнее — проще ведь покинуть родные края и попытаться забыть, как страшный сон, да, Каэдэхара? Аято, подонок Аято, знал его подноготную. Всегда знал. — Так значит, у вас с ней свои счеты, — Люмин говорит, кажется, спустя целую вечность и выпрямляется. Она закрывает глаза, будто бы погружаясь в себя и о чем-то раздумывая. Казуха спешит сказать: — Если ее убьет кто-либо, это значит, что ты не сможешь узнать у нее о своем брате. Люмин вздыхает: — Пусть так. Казуха удивленно наклоняет голову в бок. Люмин открывает глаза. — Честно говоря, по твоим рассказам, да и если судить по Инадзуме в целом, я сомневаюсь, что она будет со мной сотрудничать. Я сомневаюсь, что она сможет мне что-то рассказать, даже если что-то знает. Конкретно путешествие в Инадзуму для меня оказалось бессмысленным, я только сильнее погружаюсь во внутренние конфликты этого государства и не ищу ответы. Я не хочу помогать ни Ясиро, ни Сегуну, ни Сопротивлению. Но я хочу помочь тебе, Казуха. У Казухи перестает биться сердце. Ему кто-то предлагает помощь? — Но не просто так, конечно. Было бы здорово, если бы ты все-таки мне все рассказал. Я же вижу, что с тобой что-то не так в последнее время. Ты сам не свой, как только прибыл в Инадзуму, и я беспокоюсь о тебе. Я все-таки считаю тебя своим другом. Казуха опускает взгляд — ему невыносимо смотреть на Люмин сейчас. Слишком она яркая, слишком живая, несмотря на явную усталость, слишком добрая и искренняя, и Казуха теперь понимает — Люмин от своей же доброты и страдает. Люмин тот человек, который готов помочь своим друзьям безвозмездно, готов буквально расшибиться в лепешку и этим все пользуются. Ведь это так удобно — иметь под боком того, кто решит все твои проблемы. Казуха до последнего не хотел впутывать ее в свое прошлое. Люмин решила это сделать сама. — Когда-нибудь я обязательно все расскажу, Люмин. Он улыбается — улыбается горько и кисло.

***

План был прост. План был предельно прост, потому и Горо не понял подвоха, и заболтать его оказалось проще простого. Генерал встретил их достаточно тепло, хотя и удивился наличию Люмин — о путешественнице слышали даже здесь, в обособленном от Инадзумы Ватацуми, слышали о ее подвигах, о ее примечательных чертах и даже о летающем рядом с ней компаньоне. Казуха пожимает руку Горо, улыбается ему доброжелательно, рассказывает, что он в порядке. Во время его первого бегства из Инадзумы — перед тем, как он познакомился с Томо — Горо уже помогал ему. Сопротивление только формировалась, велись поиски тактика, стратега и потенциального лидера. Впрочем, они все равно длились недолго — в какой-то момент Казухе действительно удалось краем глаза увидеть Сангономию Кокоми во время своих странствий по региону в попытке забыть Эи, но сейчас он с трудом может вспомнить лицо Божественной Жрицы. Встреча эта была мимолетна, вся голова у Каэдэхары была забита только одним образом — Райден, Райден, Райден — и ничей другой сознание упорно не принимало. Горо показывает Люмин Ватацуми: показывает деревню Буро, лагеря повстанцев, указывает на размашистый храм Сангономия. Казуха невзначай спрашивает про их лидера, и Горо отвечает, что сейчас Кокоми на Ватацуми нет. Казуха улыбается так же, но про себя задумывается: странно все это. На данный момент, если верить словам Горо, лидер Сопротивления должен готовиться к отражению атаки — Сангономия, по последним словам, была очень немногословна и чего-то ждала, штрудируя книги по военной стратегии, и Казуха догадывается, что одна из сторон собирается напасть. Навряд ли Кокоми подвергнет риску своих воинов, но наличие Люмин для Сопротивления — козырь в рукаве; с таким не страшно пойти на рожон. Можно было бы предположить такой исход: Камисато отправляют весть Сангономии о том, что получили официальное согласие Путешественницы на участие в революции, в скором времени она прибудет на остров, и тогда… …тогда вполне можно начать штурмовать дворец. Для этого есть все: сила Люмин и воодушевленная толпа. В кое-то веки Сопротивление теперь непобедимо. Так почему же сейчас Сангономия пренебрегает обязанностями и куда-то исчезает? Если только… …она обо всем не догадалась сама. Когда Горо рассказывает Люмин об экономических проблемах Ватацуми и о неплодородной почве, из-за которой в большинстве своем и наступает периодический голод на острове, Казуха вглядывается в лица мирных жителей. И, честно говоря, не находит ничего подозрительного: чужаков провожают удивленными, заинтересованными взглядами, шепчутся за спиной, кто-то узнает в золотоволосой девушке ту самую Путешественницу. Звенят риторические вопросы: «Это наше спасение?» Лицо Люмин каменеет — она слышит каждое слово — и максимально старается абстрагироваться от чужих проблем. Казуха понимает ее. Иногда очень хочется помочь окружающим, но в первую очередь нужно помочь себе. План был прост. Город выделяет им домик в деревне, его хозяйка — пожилая женщина. Она просит взамен помочь собрать урожай — по крайней мере, то, что смогло здесь прорости. План был прост. Все пошло насмарку, когда объявили чрезвычайную ситуацию: сегунат высадился на остров. Казуха скрипит зубами. Черт, он так и думал. Он не уверен в том, как Сангономия догадалась: возможно, Аято, наоборот, не отсылал письма, возможно, его молчание и послужило знаком, и он просто всех переиграл, но в каждом запертом доме обнаружились воины Сопротивления; слышится выстрел пушки, свист и лязг металла, мимо Казухи что-то пролетает стремительно, будто пуля, и он понимает: древняя деревушка превратилась в поле боя. Это был план Сангономии. Казуха оборачивается: он точно уверен в этом, потому что воины работают достаточно слаженно, поделенные по группам. Первая — оборонительная, вторая занимается эвакуацией мирных жителей. Паззлы складываются сами собой. Вероятно, эти жители выступили «дружеской единицей» для Кокоми. Согласились подыграть в небольшом представлении. И все для того, чтобы насильно ввести путешественницу в кровопролитную бойню. Казуха переводит мрачный взгляд на Горо. Он держит лук в руках, натягивает тетиву и стрела врезается в глазницу врага; недалеко стоящий воин Сопротивления убивает врага одним ударом копья. — Ты не предупреждал меня, — говорит Казуха. — Прости. Госпожа Сангономия сказала, что ты не должен знать. Для Люмин все выглядит так, будто сегунат неожиданно напал на деревню — безупречная работа Кокоми, хотя он не особо понимает, как она это сделала. Горят деревянные дома, пахнет паленым, но Ватацуми — сплошная вода, и черный густой дым клубится где-то над головами — пожары стихают молниеносно. Где-то совсем рядом Казуха замечает черное оперение, узнает Сару Кудзе, но не стремится браться за меч. Он думает, каким образом правая рука Электро Архонта смогла загнать себя в ловушку. Переписка Кокоми с Яэ Мико. Яэ Мико! В этом виновата Гудзи Храма Наруками. Кукловод, дергающий за ниточки. Фигура, которая всегда, в с е г д а находилась за кулисами, и та, с кого все началось. Если бы не Яэ Мико, он бы никогда не узнал о жертвоприношении. Если бы не Яэ Мико… Чего она добивается? Казуха уж точно не будет спрашивать об этом Горо. Теперь он знает: ответы нужно искать у первопричины. Слышится лязг стали, чисто инстинктивно Казуха уворачивается от удара больше играючи, чем всерьез — он даже не вытаскивает меч из ножен. Краем глаза он видит поднятый меч Люмин, и все его нутро замирает. Он хочет ее окликнуть, потому что знает: если Люмин убьет хоть кого-нибудь в этой войне, она автоматически будет причастной к той или иной стороне. Казуха срывается с места, но поздно. Меч Люмин насквозь пронзает тело. Воин сегуна падает на колени, захлебывается собственной кровью, краем глаза Казуха видит, как победно улыбается Горо. Улыбка застывает на его лице, когда он встречается взглядом с Люмин. — Я поняла все. Казуха впервые видит такую чистую, красноречивую злость; Люмин сжимает в руке меч, до повеления костяшек впивается пальцами в ладонь, меч ее обагрен человеческой кровью. Паймон мельтешит рядом, но Люмин не слышит; Люмин подходит к ним, но почти равнодушно проходит мимо Казухи, и Горо понимает, в чем дело, да только не успевает среагировать; его стрела мажет мимо, Люмин уворачивается легко, быстро, катастрофически быстро оказывается рядом и хватает Горо за грудки; подносит лезвие к горлу — Казуха клянется, что впервые видит ее такой. — Ваша Сангономия Кокоми, — шипит Люмин, — мало того, что подвергла опасности мирных жителей, так еще и решила сыграть на моих чувствах. Она думала, что я увижу бойню, и обязательно встану на вашу сторону? Она хотела заставить сегунат пойти войной на Ватацуми сразу, как только я приеду? — Ты не понимаешь, — хрипло отвечает Горо, — мы нуждаемся в тебе. — Почему-то никто не спрашивает, в чем нуждаюсь я. — Инадзуме нужно спасение! — Почему-то никто не стремится спасти меня! Люмин с силой опрокидывает его на землю, каблуком сапога пробивает ладонь и направляет острие меча ему в глотку. От взгляда путешественницы становится жутко. Капля за каплей, капля за каплей — чаша терпения Люмин переполнилась, ее прорвало окончательно, и Казуха, так рьяно пытавшийся сгладить углы, помочь не смог. — Рано или поздно, Люмин, тебе придется выбрать сторону, — Горо морщится от боли, но скалится почти по-звериному. — В Инадзуме никогда не будет золотой середины: пока жив Электро Архонт, ты либо будешь за него, либо против него. — Я никогда не пойду на поводу ни у Сопротивления, ни у сегуната, — отвечает Люмин. — И раз уж у вас нет третий стороны, значит, я ее создам сама. Кажется, по плану Сангономии я должна была убить представителя армии архонта, так? Что ж, для того, чтобы уравновесить чаши, придется убить кого-то из Сопротивления. Ты подойдешь. Нет. Нет, нет, нет, нет НЕТ НЕТ. И дело не в том, что они с Горо были друзьями, дело в том, что Люмин не в себе, и Казуха понимает, почему. Все видели в Люмин лишь источник силы и прямой путь к скорой победе: третье, абсолютно незнакомое лицо, которое можно использовать, а потом кинуть, как только придет в негодность. Никому не была интересна личность Люмин и то, что кроется у нее за душой — все расценивали ее силу в несколько золотых монет и отпускали с богом. Иногда даже монет не давали, и на вопросы не отвечали — ноль благодарности не только от людей, но и от мира. Люмин пользуются, как вещью, Люмин изнашивается, становится потертой до дыр и знает, что в ином случае она не будет никому нужна. Капля за каплей копилось это в ней — и вот, выплеснулось в самый разгар битвы. Нет, Люмин не заслуживает ни наказания, ни страданий. Казуха вытаскивает меч лишь для того, чтобы отбить ее удар, лишь для того, чтобы образумить, поговорить, но если нет, то хотя бы молча положить руку на плечо, потому что Люмин любит молчаливое понимание, но вдруг Казуха осознает, что его ведет. Казуха в непонимании поднимает голову: черный дым над головой окрашивается в пурпурный. Слышатся хлопки. Кто-то хлопает в ладоши. — Браво, браво! Просто отлично сказано. Что. Что происходит? Голос какой-то смутно-знакомый, режет слух и сознание, а еще Казуха чувствует не запах гари, а какой-то сладковатый аромат — от него как-то кисло во рту. Казуха кашляет в ладонь, отнимает руку, чтобы взглянуть на нее. На белой повязке — кровь. — Раз уж наша путешественница захотела ввести третью сторону, то так и быть! Мне она нравится даже больше, чем бросаться из крайности в крайность. Казуха поднимает взгляд: все плывет; плывет лицо Люмин перед ним, она пошатывается, из ее рук выскальзывает меч; Горо пытается использовать заминку, пытается подняться, но ноги не слушаются. Все как в тумане, Казуха чувствует, как и у него подкашиваются ноги, и он падает на землю. Видит смутно — и сегунат, и Сопротивление, каждый, каждый воин падает на колени, они царапают шеи до крови, задыхаются. Это какая-то особенная стадия пытки. Казуха слышит, как кто-то шлепает по воде. Шаг за шагом приближается. Казуха видит чужую обувь. Кто-то присаживается на корточки, но из-за длинных краев шляпы он не видит чужого лица. — Давно не виделись, Каэдэхара. Незнакомец поднимает голову. Его ухмылка убивает в Казухе все живое. Это Куникудзуши Райден.