это пытка

Казухе снится сон. Долгий-долгий, странный сон. Казухе снится Эи, они сидят под раскидистыми ветвями сакуры, и Казуха вплетает ей в волосы цветки-сахарки. Они на темном — контрастные, как будто луна в ночном небе. Пахнет весной, состояние беззаботное, но это больше что-то ностальгическое, нежели реальное, хотя у Казухи такое чувство, будто все так, как и должно быть. Эи сидит к нему спиной, у нее на коленях — Муссо Иссин. Эи проводит пальцем по тонкому блестящему лезвию, и Каэдэхара видит ее отражение в отблеске меча. Эи сидит, прикрыв глаза; она улыбается, улыбается мягко, но Казуха знает — улыбку Эи редко можно увидеть. Казуха понимает рационально — улыбки не должно быть, и не должно быть Эи у него перед глазами, но почему-то ее присутствие ощущается естественным. Будто Эи, находящаяся рядом с ним — само собой разумеющееся. — Дивный день, да, Казуха? Голос — такой же, каким он его запомнил. Лепестки сакуры опускаются им на головы, и весна как будто снова протекает по венам, такая пудрово-розовая, сладкая, как самые настоящие данго. Эи закатывает рукава юкаты для того, чтобы вытянуть руку, сжимающую меч. Кончик лезвия рассекает воздух — но не лепестки, ни в коем случае. Казуха чувствует металлический запах, но почему-то не слишком сильно на нем зацикливается — он погружен в себя, погружен в наслаждение прошлым, он вплетает в косу последний цветок-сахарок и затягивает волосы ярко-красной лентой. Красная ленточка — красная нить судьбы, Казуха затягивает ей волосы Эи, но почему-то обнаруживает, что другой ее конец тянется к его руке. Опутывает израненное обожженное запястье, но так получилось, что оно вросло под кожу. Тонкая корка зажившей раны поверх алого атласа, волдыри снова вздуваются на его коже, рана начинает гноиться, но почему-то Казуха не испытывает ни боли, ни отвращения. Казуха готов хоть весь сгнить прямо здесь, под этой пышной сакурой — лишь бы Эи была здесь. Эи оборачивается. У нее такие же яркие аметистовые глаза, какие он запомнил, и лицо такое же — внимательное, серьезное. Она больше не улыбается. Казухе почти жаль, потому что улыбка Эи, да и сама Эи на фоне сакур и бирюзового неба смотрелась бы невероятно красиво. Казуха не думает ни о чем, кроме Эи, а она опускает взгляд на его ладонь. Качает головой. В ее глазах плещется, разбивается о скалы реальности холодное разочарование. — Ее нужно обрезать. Казуха нехотя опускает взгляд. Лента опутывает запястье Эи тоже, но у нее нет никаких видимых повреждений. У Эи белоснежная, фарфоровая кожа, тонкое запястье, опутанное красным — почти красиво. — Не нужно. Казуха как-то очень лениво качает головой — каждое движение дается с трудом. Казуха щурится от солнца: ему хочется закрыть глаза и уснуть, потому что он очень, очень устал. Он держится только потому, что Эи рядом. — Ты страдаешь. — Но это единственное, что у меня осталось в память о тебе. В память о ней? Казуха сам не понял, что сказал. Звучало так, будто он потерял Эи, но этого просто не могло быть. Она здесь, прямо перед ним, живая, Казуха уверен, если он потянется к ней, сможет дотронуться, Казуха уверен, что сможет почувствовать, как бьется ее пульс, Казуха уверен, что руки у Эи теплые, и ровно бьется сердце. Правда, хмурится она почему-то — так сильно беспокоится о нем? Не стоит, Эи, ведь для тебя он готов перешагнуть горы и высушить океаны, дотянуться до луны и закупорить в баночку солнце — лишь бы ты улыбалась. Ну же, улыбнись еще раз, и ему станет не так уж и невыносимо жить. — Я не хотела, чтобы память обо мне заставляла тебя страдать. Эи опускает взгляд на свой меч. Она решительно сжимает гарду. — Дай сюда. Я перережу, и твои страдания закончатся. Казуху будто окатили водой — он будто бы просыпается, к нему возвращается сознание, и он резко отдергивает руку от Эи. Лента натягивается, неприятно режет едва зажившие ткани, трется о мясо сильнее, погружается в выступающий гной, но Казуха чувствует — нельзя перерезать эту ленту. Нельзя, ни в коем случае. — Нет. Казуха смотрит на Эи осознанно, он вглядывается в ее печальное лицо, в ее опущенные уголки губ. Он замечает, как медленно опускаются ее ресницы, когда она моргает, подмечает родинку на скуле — это она, это точно Эи, в этом не может быть сомнений. Тогда, почему она пытается его отвергнуть? — Казуха, послушай меня, — Эи вздыхает тяжело, и солнечный свет вдруг исчезает, и небо заволакивает тучами, и становится темно-темно; сакуры высыхают, опадают листья, деревья становятся похожими на скрюченные статуи, в которых нет ничего живого; Казуха опускает взгляд — они сидят не на траве, они сидят на высушенной земле; Казуха косит взгляд — он замечает возвышающиеся красные тории по бокам, над ними висит круглый диск кровавой луны. Истинная сцена для внутренних демонов. — Казуха, — Эи подается вперед, она пытается схватить его за руку, но Казуха ловко уворачивается, отползает в сторону — лента натягивается слишком сильно, но она крепкая, отчего-то не рвется. — Казуха, — Эи выбирает другую тактику — она тянется к его лицу и хватает ладонями его щеки, заставляет взглянуть на себя. Глаза в глаза. Кожа к коже. Казухе кажется, что его обжигает одно лишь прикосновение, но на самом деле обжигает ее взгляд. — Ты должен меня отпустить. Казуха замирает — замирает лишь на мгновенье, чтобы все осознать. Чтобы вспомнить. Эи больше нет. Эи умерла, Эи погибла, Эи уничтожил их собственный бог, клявшийся народу в верности, от Эи осталось одно лишь воспоминание, которое Казуха хранит день ото дня — как эту красную ленту; воспоминание отравляет, ранит, вспарывает кожу, заново раскрывает раны, от воспоминания больно, но это лучше, чем не помнить ничего — и поэтому Казуха так держится за него. Эи больше нет, перед ним — лишь образ, который был сформирован остатками воображения, и у Казухи сужаются зрачки, искривляется рот — в груди полыхает, горит, и кожа тоже горит, потому что руки у Эи невыносимо холодные. — Ты должен меня отпустить. Эи повторяет шепотом, гладит большими пальцами его скулу, тянется ближе; Эи улыбается горько-горько, Казуха эту горечь чувствует, когда Эи прислоняется лбом к его лбу. — Так будет лучше. Так будет лучше. … Эхом в голове — эти слова; Казуха просыпается резко, подскакивает с постели, обнаруживает, что рукой тянется к потолку. Требуется секунда, чтобы осознать, что это был всего лишь сон — Казуха дышит тяжело, смотрит на перебинтованную ладонь и чувствует себя так, будто его перемололи в фарш. Ему снилась Эи. Впервые за несколько лет ему снова приснилась Эи, причем так явно, так реалистично — Казуха думал, что в его воспоминаниях ее лицо размылось, и сам образ почти рассеялся. Нет, память человека — сложная вещь: на задворках сознания найдешь то, что находить не хотел. Казуха закрывает глаза, прячет лицо в сгиб локтя. Выдыхает. Медленно вспоминает то, что было до того, как он вырубился — и снова подскакивает. Шестеренки начинают работать, механизм запускается, до него начинает доходить — он видел попытку военного переворота и видел Куна, видел своими глазами, это не наваждение, это, это… А он, собственно, где? Казуха снова поднимается, но на этот раз не резко, но тело все равно отзывается какой-то фантомной болью — Казуха чувствует себя так, будто его чем-то накачали, и он вспоминает тот пурпурного цвета дым. Казуха рассматривает комнату, в которой он находится — яркий солнечный свет разливается по полу и стекает по лазурным стенам, и Каэдэхара может поклясться, что находится он не в деревне Боро. Он встает на ноги — медленно — подходит к окну, открывает, чтобы выглянуть наружу. Перед ним — весь Ватацуми: как на ладони. Это храм Сангономии. Казуха отшатывается. Это плохо. В смысле, все и так плохо, учитывая, ч т о произошло раннее, но давайте будем честны: наличие Куникудзуши — это очень подозрительно. Мало того, что он появился так внезапно, так он еще появился на поле, черт возьми, боя, абсолютно нарушив все планы Сангономии. Казуха вообще удивлен, что он остался жив, и не уверен, остались ли живы остальные солдаты — он очень сомневается, что Кун явился вершить правосудие и рассказывать им про то, как важно всем миром дружить. Казуха вспоминает его лицо — выражение не предвещало ничего хорошего. Нужно проверить Люмин. Удостовериться, что все в порядке. Казуха идет к двери, дергает за ручку — и почти у порога сталкивается с ней же. Какова ирония-то. Рядом летает Паймон, только вид у нее обеспокоенный, она о чем-то говорила, но Казуха ее прервал на полуслове. В глазах Люмин он читает облегчение. — Слава богу! Ты долго не просыпался. Люмин делает шаг, будто хочет подойти к нему ближе, но вовремя останавливается. Казуха почему-то уверен в том, что у нее был порыв его обнять, но Люмин вовремя себя сдержала — он натягивает на лицо мягкую улыбку. Она спокойна, хотя сам Казуха напряжен. Он спрашивает: — Как себя чувствуешь? — Паршиво. Он чем-то нас всех накачал, — отвечает Люмин, пока Казуха закрывает дверь. — Не знаю, что у этого Предвестника на уме, но я даже отчасти рада, что в битву вмешалась Кокоми. — Предвестника? — Казуха наклоняет голову в бок. — Предвестник… Ты о Фатуи? — Ах, да, точно. Ты не знаешь. Я видела Скарамуччу раньше, и, честно говоря, то, что он находится сейчас в Инадзуме, не сулит нам ничего хорошего, даже учитывая, что нам помогла Кокоми. Я не доверяю ни ей, не ему. Не после того, что… — Люмин осекается, тупит взгляд — она вспоминает тоже. Вспоминает, что своими руками в состоянии аффекта убила человека. Казуха в замешательстве. Скарамучча? Предвестник Фатуи? Куникудзуши Райден? Бред какой-то. Мозг кипит, у Казухи просто не укладывается в голове, хотя он в шаге от того, чтобы собрать все паззлы. Люмин не знает, что они знакомы с Куном, и не знает его подноготную, и Казуха думает, что самое верное решение — спросить прямо; но что-то его останавливает. То же чувство, что и раньше, во время инцидента в Тенсюкаку. Оно шепчет ему: «Не открывай». — Так… Тот, кто вмешался в бой — Предвестник?.. — осторожно спрашивает, и он не уверен в том, что хочет услышать ответ. — Скарамучча, шестой из Предвестников Фатуи, — кивает Люмин и скрещивает руки на груди. — Ему нельзя доверять, как и всем прихвостням Царицы в целом. Мы уже встречались однажды в Мондштадте. Сердце ухает вниз. Как Куникудзуши Райден стал Предвестником? Почему после всего произошедшего он втерся в доверие и служит теперь Крио Архонту? Что вообще произошло за эти годы? Казуха молчит и всеми силами старается сохранять спокойствие. Очевидно, что Куникудзуши появился вовремя, _слишком_ вовремя. Что-то идет не так. — Казуха, по твоим глазам видно, что ты не понимаешь, что происходит, — замечает Паймон, и Каэдэхара радуется, что она не видит гнетущей бездны в его зрачках. — Паймон сейчас все объяснит! Нам как раз нужно побыстрее все тебе рассказать, а у Люмин совершенно нет сил. После разговора с Кокоми она сразу же пошла к тебе. Люмин отворачивает голову — видно, что она не очень хотела, чтобы Паймон озвучивала этот факт. Казуха предпочитает не зацикливаться на этом и молча кивает. — В общем, мы сами очнулись относительно недавно здесь, и нам сразу передали о том, что госпожа Сангономия желает нас видеть. Она объяснила, что всегда была в деревне, но до момента появления этого Скарамуччи не вмешивалась, потому что все шло по ее плану, и ей пришлось вмешаться только тогда, когда он использовал свою силу, чтобы повлиять на бой. Кокоми пришлось разгребать то, что он натворил, а потом сам Скарамучча захотел вести с ней переговоры. Но не только с ней! Он настоял на том, чтобы была еще и Люмин, как главное действующее лицо, и почему-то он еще упомянул тебя. Кокоми согласилась на эти условия, а всех воинов сегуната забрали, как пленников. Сару в том числе, но почему-то с ней, как с генералом и правой рукой сегуна, он разговаривать не захотел. — Скорее всего, он тоже настроен против Архонта, — вырывается у Казухи против его же воли, и он спешит поправиться. — Ну. Я так предполагаю. Люмин бросает на него странный взгляд — красноречивый — и разворачивается, чтобы зашагать по коридору. Поймон продолжает: — Не знаю, что ему нужно от нас, но точно уверена, что ничего хорошего ожидать не стоит. Он Фатуи, а значит, злодей. — …Перед тем, как потерять сознание, я слышала что-то о том, что он собирается занять «золотую середину» в этом конфликте. — И ты в этом уверена? При нашей первой встрече он притворялся дружелюбным путником, чтобы всадить тебе меч в спину! Казуха больше не слушает — самое главное он услышал. Они останавливаются напротив массивных дверей — вероятно, это зал переговоров, и он видит, как сильно напряглась Люмин. Люмин поджимает губы — ей явно не хочется принимать во всем этом участие. Казухе почти жаль. Ее все-таки втянули в эту кровопролитную политическую войну. — Давай послушаем, что он скажет. Если что, ты всегда можешь отказаться. — Уже не могу. Забыл? — Люмин улыбается бесцветно. — Я человека убила. Воина сегуната, если быть точнее. Все-таки часть плана Кокоми выполнила — заставила меня принять чью-то сторону. Казуха не успевает ничего сказать — да и не нужно это. Люмин права, как бы горько это ни звучало. Люмин открывает массивные двери. Люмин открывает двери, и Казуха взглядом встречается с чужим. Взгляд Куна — нет, теперь его нужно называть Скарамуччей, шестым Предвестником Фатуи — колючий и злой, и усмешка на его губах — арлекиновская, но какая-то поломанная: склеенная на скорую руку маска, так, чтобы держалась плотно, так, чтобы никто не увидел сути. Маска приклеена намертво — прижилась за столько лет, но они, вообще-то, совершенно не чужие люди, даже если прошло много времени. И Казуха знает (точнее, почти видит, потому что знает, как обличить такие вещи), что в его глазах не только злость на весь мир, но и беспросветная боль. Казухе почти жаль. Они смотрят друг на друга секунду, но этого одного взгляда достаточно, чтобы все понять. Рот Скарамуччи расползается в кривой усмешке, он поправляет шляпу — в знак приветствия, конечно же, и непонятно, кому именно оно адресовано. Казуха еле заметно наклоняет голову в бок — он знает, что нужно делать. Он не собирается никому рассказывать, что они, вообще-то, знакомы, что их жизни были связаны. Связаны, конечно, условно — их связала Райден Эи, но Казуха, честно говоря, не жалеет о том, что с Куникудзуши они когда-то дружили. Он мажет взглядом по Кокоми. Да, действительно, что-то знакомое в ней есть: вероятно, все-таки виделись, но Казуха не вспомнит, где конкретно. У Кокоми удивительно нежная внешность, вся она такая милая и чудесная — самая настоящая красота; Кокоми улыбается доброжелательно, приветливо, у нее даже взгляд невероятно теплый, спокойный — как самое настоящее море, находящееся в штиле. — Вы очнулись, — говорит она, немного щурясь, — рада, что с вами все в порядке. Как вы себя чувствуете, Каэдэхара-сан? Учтивая, вежливая речь, свойственная жрицам многих храмов — и не подумаешь даже, что девушка, находящаяся перед тобой, занимает пост главного стратега и лидера аппозиционной группировки. Казуха, впрочем, думает, что в этом есть смысл: Кокоми добра и любезна, она не только умна, но и остро чувствует настроения людей, манипулируя людскими чувствами так, что и не догадаешься, где конкретно тебя использовали. Кокоми дала людям то, что не смогла дать сегун — понимание, человечность, доброту и внимательность, и именно поэтому за ней пошли, именно поэтому ее слушают и именно поэтому простая жрица из храма Сангономии стала новым идолом в сердцах отчаявшихся. Кокоми очень хорошо пользуется настроением толпы. Казуха не осуждает — в конце концов, она хочет сделать, как лучше. Все хотят этого. — Сносно. Спасибо за беспокойство, госпожа Сангономия, — Казуха улыбается дежурно, но говорит нарочито бесцветно. Он — не толпа, у него свой путь; им не получится манипулировать, и он своим поведением тонко намекает об этом Кокоми. — Не стоит беспокоится об этом достопочтенном самурае кленовых деревьев. — Ну что вы, — Кокоми отвечает дежурно, взгляд ее тускнеет, обнажая суть — но лишь на миг, — слава клана Каэдэхара в свое время доходила вплоть до Ватацуми. Рада, что встретилась с наследником лично — для меня это большая честь. — Долго любезностями обмениваться будете? В их диалог встревает Скарамучча: он скрещивает руки на груди и в целом ведет себя показушно развязно. Открыто показывает свое превосходство. — Меня тошнит от вашего подхалимства. Сангономия улыбается сдержанно, переведя на него взгляд; Скарамучча садится за стол, закидывая ногу на колено, смотрит с хитрым прищуром на нее, потом — на путешественницу. Он взглядом спрашивает: «Так и будем молчать?» Кокоми жестом приглашает их присесть за стол переговоров. Казухе кажется, будто он находится в каком-то спектакле и только ему не раздали нужных реплик для роли — выкинули на сцену, мол, играй, но помни: любое неверное слово может стать фатальным. Сцена взорвется вместе со зрителями, и все это — на твоей совести, Каэдэхара. — Давайте сразу к делу, — говорит Люмин почти сразу, — не хочу долго тянуть. — Что ж, тогда я начну свой рассказ, — Скарамучча ставит локти на стол, сцепляет пальцы. — Я предлагаю свою помощь в захвате Тенсюкаку, госпожа Сангономия. — Сопротивление не собирается идти штурмом на дворец Великого Сегуна, — Кокоми отвечает сразу, почти не думая, но голос у нее стал бесцветным, и взгляд абсолютно пустым. Казуха, глядя на нее, вдруг четко представил себе рыбу, выброшенную на сушу: ее опаляет и сжигает солнце, рыба круглыми глазами смотрит то на тебя, то на яркие лучи — и не может вдохнуть. У Кокоми точно такой же взгляд выброшенной на сушу рыбы, вкупе с мягкой улыбкой — очевидно, натянутой — она выглядит жутко. — По крайней мере, сейчас. Это нарушает все законы Инадзумы, а также увеличивает процент возможных жертв среди моих людей. Захват дворца не входил в мои планы. — Как же ты собираешься свергнуть Архонта? — Скарамучча говорит лениво, растягивая гласные — слишком картинно дает понять, что, на самом деле, ничего из этого ему не нужно. Специально набивает себе цену? Возможно, для Люмин он больше враг, чем союзник, и для Кокоми, вероятно, тоже. — Захват клана Кудзе ни к чему не приведет. Баал не собирается спасать свою птичку-тенгу ни лично, ни отправив войско на Ватацуми. Баал, честно говоря, плевать, и я очень удивлен тем, что ты до сих пор этого не поняла. — Я очень удивлена, что ты считаешь захват заложников моим изначальным планом. Обижаете, господин Предвестник: это слишком предсказуемо. — Значит, свое желание свергнуть Архонта ты не отрицаешь? — Не переводите тему, господин Предвестник, я начинаю думать, что вы не так уж сильны в переговорах. Казуха замечает косой взгляд Люмин. Он чувствует себя так, будто сидит на трибунах цирка в ожидании грандиозного представления, и Скарамучча здесь — главный актер. Казуха не может понять и не может сказать, откуда у него возникает чувство того, что все его слова — несколько раз отрепетированная фальшь, которую он выдает за чистую монету. Куникудзуши был достаточно своевольным, у него был не самый приятный характер, но он был честным с самим собой и другими. Скарамучча цепляет на себя доппельгангеровскую маску — все для того, чтобы шоу продолжалось. Вообще-то, он не особо понимает, для чего нужны он и Люмин, но решает не встревать в разговор сейчас. Ему интересно, что может предложить Предвестник, и… честно сказать, ему интересно проследить за тенденцией изменения Куникудзуши в Скарамуччу. Пре-вра-ще-ни-е. Предвестник посмеивается. — Хорошо. Как скажешь, госпожа Сангономия. Он разводит руками. Ухмылка не исчезает с его лица. — Но давай на чистоту: свергнуть Архонта — задачка не из легких даже со знанием того, как это сделать и как уничтожить тысячелетнее божество. Говоришь, не собиралась штурмовать дворец? Вероятно, хотела оставить все на прихвостня Камисато, который сейчас очень уверенно манипулирует настроением людей в городе. Дай угадаю: твоя задача заключалась в ослаблении армии сегуна, а все остальное должен был сделать Аято: начать гражданскую войну, и Ватацуми бы вышло на сцену только в том случае, если бы Аято начал проигрывать. Ну и что он тебе пообещал? Место Архонта? — Мне не нужна власть, — сухо отвечает Кокоми. — Мне… — Да-да-да, тебе нужен мир и налаженный торговый договор между Наруками и Ватацуми, чтобы последний не голодал. Знаю-знаю, да только ты врешь сама себе, потому что до сих пор помнишь легенды об Оробаси, которого разрубила Ее Превосходительство, и помнишь, как Ее Превосходительство кинула Ватацуми на произвол судьбы, совершенно не заботясь о том, что на землях острова от голода умирают люди. Давайте будем честны, друзья мои, — Скарамучча поднимается и медленно подходит к Казухе с Люмин; эхом по залу раздаются его шаги, и Каэдэхара чувствует, как его рука опускается ему на плечо, — какими бы благими не были причины, самая главная, первородная, заключается в том, что нам всем что-то нужно от Баал. Мы все хотим от нее что-то получить — и мы все хотим за что-то ей отомстить. Скарамучча наклоняется к ним, и Казуха замечает, как уменьшились его зрачки. — Верно, Каэдэхара? Казуха не отвечает — Предвестник хмыкает и отпускает его плечо. — У меня для вас дельное предложение: с наличием Люмин мы можем смело идти на Наруками хоть вчетвером. Трон за Инадзуму ты, Кокоми, как-нибудь подели с Аято и трикомиссией, мне это не нужно. Но мне нужно Сердце Бога Баал. — Ну уж нет, — отвечает Люмин, резко хлопнув ладонями по столу. — Уж не знаю, для чего Царица собирает Гнозисы, но этот ты точно не получишь. — Как жаль, как жаль, Люмин. А ведь сердца не врут — ни человеческие, ни божественные. Я знаю, как вытащить информацию из Сердца Бога, а в нем могут храниться знания о трагедии Каенриах. Кто знает, может быть Баал в курсе, где твой брат? Как же хорошо он стелет! Казуха почти в восторге. Он переводит взгляд на Люмин: внешне она остается очень, очень спокойной, но по взгляду видно — ее невероятно злит то, что Скарамучча прав. Ее злит сам Скарамучча и злит то, что его предложение звучит для нее очень привлекательно. — Я тебе не верю. Где вероятность, что ты не побежишь к Царице, как только к тебе в руки попадет Сердце? — Царица не знает, что я сейчас в Инадзуме. Я пришел исключительно из собственных соображений, а это означает, что я ослушался приказа Крио Архонта. Отныне в Снежной я вне закона и, кажется, лишился своего титула и номера Предвестника. — И для чего такие жертвы? — Я же сказал: мне нужна информация Сердца Бога. — Для чего? Готовишь переворот? Геноцид? Апокалипсис? — Боже правый, Путешественница, какая у тебя бурная фантазия! — Скарамучча задорно хохочет. — Не стоит делать из меня великого злодея! Информация, знаешь ли, может понадобится не только для чего-нибудь плохого. — Информация, Куникудзуши Райден, ценный ресурс в наше время, — вдруг встревает Кокоми, и предвестник замолкает, услышав свое _настоящее_ имя. — Ты, вероятно, посчитал меня совсем не осведомленной в истории Инадзумы, раз пришел под другой личиной и другим именем. Жаль разочаровывать — я раскусила тебя почти сразу. Потерянный и всеми забытый принц жаждет просто информации и практически за даром помогает свергнуть с престола собственную сестру? Ни за что не поверю. Либо ты ненавидишь Баал настолько, что желаешь ее убить, либо просто жаждешь власти. Вот только страна загнется под твоим руководством — в очередной раз. Казуха качает головой. Удивительно, что Кокоми узнала в нем Куникудзуши, но в одном была не права. Вернее, один факт она все еще не знает, как и все остальные — факт, что Баал и Эи абсолютно разные личности. Каэдэхара внимательно смотрит на реакцию Предвестника: он ожидает злости, ожидает спора, но Скарамучча вдруг… улыбается. Он улыбается, поправляя шляпу так, чтобы было видно его глаза. — Я же сказал: с Камисато вы можете поделить престол, как захотите. Или можете всю Инадзуму сравнять с землей или утопить, как потерянную Энкономию. Мне не будет до этого дела. Мне нет дела до власти и каких-то семейных ценностей, единственное, что мне нужно — это информация, и ей я даже готов поделиться с нашей милейшей путешественницей, — он хмыкает, — если она, конечно, согласится сотрудничать. Люмин молча смотрит на него, пока Паймон что-то шепчет ей на ухо. Вероятно, стоит на своем — не доверять. Кокоми задумчиво переводит взгляд на Казуху: — Что насчет вас, господин Каэдэхара? Казуха замирает. — Вернее, что это вам даст? Насколько я помню по некоторым книгам, младший принц Куникудзуши дружил с неким представителем одного самурайского клана. Легко догадаться, что речь идет о клане Каэдэхаре, но господин Предвестник сам сказал, что у каждого из нас есть своя мотивация для того, чтобы уничтожить Архонта. Какая мотивация у вас, Казуха? Ну вот, начинается. Казуха держит неприступное выражение лица — но то, что он говорит, Люмин никак не ожидает услышать: — Я хочу прекращения преследования. Так что, можно сказать, условия сделки для меня вполне выгодны. Ну да, да. Люмин не поймет, и Кокоми не поймет, потому что Скарамучча не говорил этого вслух, но Казуха знает, что он может ему предложить. В обмен на сердце Бога он сможет увидеть Эи. В последний раз. Он вспоминает сон. Эи говорила: «Ты должен меня отпустить». Возможно, если он в последний раз увидит то, что от нее осталось, он сможет освободиться от этого груза. Красная лента слишком сильно срослась с его кожей. Отрывать будет больно. Но так нужно. Так правильно. Видно, как Кокоми задумывается: его ответ будто что-то изменил в ее плане, а Люмин смотрит мрачно, нечитаемо. Казуха вздыхает: — Я знаю, что он мне предложит. Скарамучча щурится почти довольно. Казуха понимает, что у Люмин много вопросов к нему. Он говорит: — Я объясню позже. — Надеюсь, это будет не в момент нашей смерти, — сухо отвечает путешественница. — Я все еще против. — Хорошо, — вдруг выносит вердикт Кокоми. — Пусть Предвестник поможет Инадзуме избавиться от болезненной опухоли. Не знаю, для чего тебе Сердце Бога, но мы пережили одного тирана — в противном случае, переживем второго. — Хорошего вы обо мне мнения, госпожа Сангономия. Но пусть будет по-вашему, — Скарамучча снова разводит руками. — Не грусти, Путешественница. Помни, что я все еще на твоей стороне и расслабься. Люмин не отвечает, поднимаясь из-за стола. — Я рискну и поверю тебе на этот раз, Шестой Предвестник. Но хочу предупредить: если я увижу подвох, если хоть что-то в твоих действиях намекнет на возможное предательство, я без раздумий перережу тебе глотку своим мечом. Помни об этом, Скарамучча. — Разумеется. Я видел, на что ты способна — очень страшно. Я прямо весь трясусь от страха. Очевидно, что Люмин согласилась чисто из-за мнения большинства. Казуха, в общем-то, согласился не только ради Эи. Он не уверен, по какой причине Куникудзуши присоединился к Царице, но знает, что если дело касается Архонта, то ему можно доверять. У них одна боль и одна скорбь; жаль только, что не додумались пережить это вместе. Когда все начинают расходиться, когда Люмин первая покидает зал переговоров, Скарамучча, открывая дверь, незаметно кивает ему в сторону двери — Казуха понимает намек. Предвестник хочет поговорить лично. Казуха, честно, и сам бы хотел кое-что прояснить. Потому что он уверен: Куникудзуши не нужна информация. Есть другая причина, почему он так жаждет Сердце Бога.

***

Ватацуми — красивый остров; Казуха проходится вдоль причудливых огромных ракушек, рассматривает кораллы, которые растут не в море — прямо здесь, на земле. Они блестят лазурью на солнце. Казуха поднимает голову; Скарамучча идет чуть впереди, поднимает плоский камень, попавшийся на глаза. Он совершенно по-мальчишески бросает его — камушек прыгает по воде несколько раз, прежде, чем скрыться в морской пучине. — Ого. У тебя наконец-то получилось. Казуха не может не усмехнуться: фокус с блинчиками на водной глади когда-то Куникудзуши показал он, и у принца Инадзумы совершенно не получалось повторить за ним этот трюк. Сейчас, однако, получилось не хуже; Казуха наблюдает за кругами на воде. Все это кажется ему вечной Сансарой. — Ну, знаешь, годы тренировок, все такое, — Скарамучча неопределенно пожимает плечами, отворачиваясь от моря. Очевидно, что у Предвестников совершенно другие тренировки. Казуха смотрит ему в спину и не может подобрать нужных слов — почему-то все стало некстати, все, что он скажет, будет бессмысленным и не тем, чем нужно. Что ему сказать? «Как поживаешь?» «Чем занимался все это время?» «Что новенького у тебя в жизни?» Бред. Сплошной бред. Они не видели друг друга несколько лет и разошлись на достаточно неоднозначной ноте, так и не поняв друг друга. Боль, которую они делят — общая, но это единственное, что их сближает. Казуха невесело ухмыляется: Райден Эи вновь стала связующим звеном. Это уже не смешно. — Я знаю, что Сердце Бога тебе нужно не для информации. Казуха решается начать первым. В их ситуации бессмысленные вопросы ни к чему, очевидно, что дела у них хуже некуда, раз они оказались здесь и договорились с главой Сопротивления о штурме дворца. Казуха не понимает лишь одну вещь: почему Куникудзуши все еще верит ему. — Вау, и с чего же ты так решил? — Скарамучча переводит на него незаинтересованный взгляд, даже какой-то оценивающий, но в том взгляде есть еще что-то высокомерное, свойственное _прежнему_ принцу Ирадзумы. — Можешь считать, что читаю тебя между строк, Куникудзуши. Скарамучча кривится, Казуха читает в его взгляде открытое раздражение. Скарамучча делает несколько шагов к нему, смотрит пристально, с некоторой примесью угрозы. Глаза в глаза; Каэдэхара кожей чувствует, как накаляется воздух. — Куникудзуши мертв. Подох вместе со своей любимой сестренкой и окончательно канул в небытие, когда его кинул лучший друг, укатив неизвестно куда, — зло цедит он и не сдерживает ухмылки; она кривая и поломанная, режет не хуже острого лезвия — Казухе почти больно. — Теперь есть только Скарамучча, так что не смей называть меня по-другому. — Что бы ни случилось и сколько бы ты ни сменил имен, для меня ты по-прежнему останешься Куникудзуши Райден. — Стало быть, и Эи в твоем сердце до сих пор живет? Молчание звенит между ними, натягивается тонкой струной. Скарамучча фыркает. — Не смирился с ее смертью, значит. — Стало быть, ты тоже, раз лично соизволил посетить Инадзуму. В яблочко. Как бы Куникудзуши ни хотел этого отрицать, смерть Эи оставила отпечаток на всех, кто с ней был связан. Возвращение Куна было лишь вопросом времени, зная его характер. И раз Казуха так легко читает между строк… — …собираешься отомстить божеству за ее смерть? — Какой догадливый молодой господин. С такими познаниями тебе надо идти в детективы, а не в самураи. — Предпочту не забирать работу у Хейдзо. — Смотри, как бы божество вечности не забрало твою жизнь. Пауза. — Ты ведь видел его, да? Во время Инцидента Тенсюкаку. Некоторое время об этом весь Наруками твердил. Каждый человек говорил о том, что некий самурай бросил вызов божеству. — Это было не совсем так… — Мне не важны детали. Твой приход к Баал был отправной точкой дальнейших событий. Может, ты и не заметил, но Сопротивление начало активно разрастаться лишь после того, как ты сбежал из дворца Тенсюкаку. Тебя не было в Инадзуме, но именно ты вдохновил людей идти против Бога. Жаль, что Кокоми этого не рассказала. Впрочем, ей это было на руку: ей нужно продолжать удерживать главенствующий пост для того, чтобы что-то значить для простых людей. Казуха напрягается. — У меня не было мыслей организовывать Сопротивление. — Конечно. Но она воспользовалась ситуацией в стране. Я бы сказал, что ей просто удобно было все организовывать — повод все-таки подходящий. Скарамучча переводит взгляд на океан: там, за горизонтом небо сжирает круглый диск луны, солнце катится к краю света лишь для того, чтобы разбиться на тысячи световых дней — и воскреснуть новым днем. Ветер треплет волосы и полы одежд, и Казуха слышит приглушенный шум — зато не слышит Куникудзуши, уставившийся на водную гладь. Казуха решает не рассказывать. — Так чего ты на самом деле добиваешься? Скарамучча будто просыпается от долгого сна и нечитаемо смотрит на собеседника. Он молчит долго, но в итоге только качает головой — и улыбается загадочно так, будто он познал истину и все загадки тысяч звезд. — Небо над нашими головами ложное, Каэдэхара. Значит ли это, что и Боги не настоящие? — К чему эти слова? — Это подсказка. Не могу же я тебе взять и все рассказать — кто знает, может быть, ты побежишь докладывать об этом путешественнице? — Мы друзья. — Кажется, недавно ты звал меня Куникудзуши, да? На моей памяти наследник Каэдэхара дружил с младшим принцем сегуна, — Скарамучча улыбается хитро, но есть в этой улыбке что-то невообразимо-мерзкое. Казуха чувствует, что его эти слова задевают. Впрочем и не удивительно: Скарамучча научился резать правдой не хуже отпрыска Камисато. Похвально. — Впрочем, на самом деле, это совершенно не меняет сути. Ты поймешь позже, зачем мне нужно сердце Баал. — Я уже понял, что это месть. Мне достаточно. — Ты очень плохо читаешь между строк. Скарамучча круто разворачивается на пятках и в шутливом поклоне снимает шляпу. Перед лицом проплывает легкая ткань темной вуали, и Казухе приходится проморгаться, чтобы снять наваждение. — Чтение между строк, Каэдэхара, вырабатывается не только годами, но и степенью тяжести своих преступлений. Когда ты становишься плохим для всего мира, начинаешь очень хорошо понимать человеческую психологию. Ее постулат — вечно искать виноватого. Ничего, что ты не догадался сразу. Мне даже на руку. И, честно говоря, отчасти приятно, что из нас двоих хоть кто-то до конца будет следовать собственным принципам. — Отныне убеждения Куникудзуши для господина Предвестника ничего не значат? — Я заключил сделку с Дьяволом и обменял их на силу и власть. Даже если последний пункт уже канул в лету — я не жалею. Казуха кивает так, будто все понял. На самом деле, лишь отчасти догадывается, что хочет сказать ему Скарамучча. Куникудзуши убили намеренно, принесли в жертву при постановке гамбита для того, чтобы в будущем сделать шах королю. Но для начала, с шахматной доски нужно убрать самую опасную фигуру — ферзя. Баал, простыми словами. Скарамучча уходит, не прощаясь, и это в его духе. Казуха некоторое время смотрит ему в спину, и он чувствует себя так, будто снова оказался в лодке посреди океана. Только на этот раз, жаль, нет Бей Доу, которая смогла бы помочь справиться с навязчивыми мыслями. Казуха оборачивается к кустам и скрещивает на груди руки. — Ну как? Понравился спектакль? Листва не шелохнулась после его слов. Ему даже забавно: кое-кто упорно делает вид, что его тут нет. — Ну хватит, я же знаю, что ты тут. Меня таким не обманешь, Люмин. Наконец, слышится шуршание — и Люмин честно выходит из своего укрытия, немного нервно отряхиваясь от пожухлой листвы и пыли. В ее светлых волосах застряли сухие маленькие веточки, и путешественница вытаскивает их из светлых прядей. — Когда ты понял, что я здесь? — Почти с самого начала. Я хорошо чувствую природу и знаю, что для нее противоестественно. Такими попытками шпионажа меня не обмануть. — Прости, — Люмин виновато тупит взгляд, — я подумала, что ты что-то от нас скрываешь. — Ты права, — Казуха улыбается печально, опуская взгляд. — Так что тебе не за что извиняться. Наверное, стоит уже обо всем рассказать. Даже не открыться, а просто поведать сухие факты. Люмин теперь — прямой участник их плана, Казуха знает, что Сердце Бога попадет в руки не Скарамучче даже, а в первую очередь — к ней. В Сердце Бога — информация о мире, Селестии и ее брате, в Сердце Бога суть мирозданья. Кто бы мог подумать, что вся Вселенная может уместиться в человеческую ладонь. Казуха уверен, что это будет правильным путем. Люмин должна знать, Люмин должна знать, во что ввязывается и с чего все началось. Но Казуха, кажется, думает слишком долго, из-за чего Люмин начинает говорить: — Я очень хочу тебе верить, Казуха, но мне кажется, у меня совсем не осталось сил. — Я понимаю, — он кивает, соглашаясь. — Я расскажу. Не знаю, нужно ли тебе в храм Наруками, но я бы хотел его посетить… перед тем, как все начнется. У меня осталось там незаконченное дело. — Хочешь сказать, что… — Я расскажу по дороге. Не в привычке Казухи перебивать собеседника, но ему невыносимо слышать продолжение фразы Люмин. Лучше он закончит сам. Что-то болезненное, тяжелое вновь ложится на плечи, что-то снова начинает тянуть вниз. Казуха смотрит на свою ладонь — ту, на которой должна быть красная лента; на ней он видит только слой повязок. — Это очень долгая история, Люмин. Очень долгая — и очень мерзкая. *** Эту долгую и мерзкую историю он ей рассказывает, когда они плывут на лодке к острову Наруками, эту долгую мерзкую историю он рассказывает, когда они проходят через светящийся лес, эту долгую и мерзкую историю он рассказывает, когда они оказываются у подножья Наруками — и замолкает, пытаясь вновь склеить себя — в очередной раз. Казуха вывернул себя наизнанку, и чем-то это все напоминает ему ту самую дуэль с Томо. Тогда он тоже рассказал всю подноготную, но сейчас он делает это… Осознанно. Тогда, несколько лет назад, Казуха был в шатком, нестабильном состоянии — его сжирало горе, и да, можно сказать, что чувство утраты ест его и сейчас, но все-таки не совсем. Казуха рассказал Томо, потому что нуждался в поддержке и нуждался в ком-то, кто смог бы его утешить. Или, в крайнем случае, смог бы закрыть ту пустоту в груди, которая появилась у него в сердце после смерти Эи. Сейчас он чувствует: не нужно ее закрывать. Он не нуждается ни в чьем-то прощении, ни в чьей-то поддержке. Он рассказывает, потому что, кажется, сам хочет этим поделиться. Потому что доверяет Люмин. «Да, дорогая путешественница, вот вся моя правда, вот все то, что я от тебя скрывал, но почему-то я чувствую, что могу тебе доверять — поэтому мне не тяжело открыться. А что насчет тебя?» — То есть, то есть, ну-ка подожди! — Паймон начинает тараторить первой после его рассказа, когда они идут вверх по дорожке, усыпанной листьями сакуры, к храму. — То есть, ты хочешь сказать, что знал, кто такая Баал с самого начала? То есть, то есть, ты с самого начала знал, что Эи — всего лишь инструмент для Баал, и никому не рассказывал о том, что сотворило это чудовище?! — Паймон, — мягко говорит Люмин, — давай немного помолчим, ладно? Казуха не отвечает: он понял, что этим хотела сказать Люмин. Она дает ему время на восстановление. Открываться всегда сложно, выворачивать свою суть — тем более. Казуха не рассказал только о Скарамучче. Если теория Казухи о том, зачем на самом деле ему нужно Сердце Бога, окажется верной, в будущем Люмин придется очень несладко. Они молчат некоторое время, пока задумчиво поднимаются вверх, и Казуха с удивлением обнаруживает, что ничего не изменилось за долгое время. На него все также смотрят статуи кицунэ — в каменных изваяниях своя, особая сила, и кажется, будто каждая лиса смотрит на него. Каждая из этих каменных лисиц видела его в тот раз, и каждая из этих лисиц хранит этот секрет. Екаи давно перестали соседствовать с людьми — с тех пор, как Электро Архонт впервые вознесся в Селестию. Возможно, уже тогда были первые предпосылки сумасшествия божества. Жаль, что никто из людей не понял. — Лучше? — тихо спрашивает Люмин — и Казуха обнаруживает, что они почти добрались до вершины. — Да. — Я не буду мусолить эту тему дальше, — говорит Люмин. — Но сейчас я скажу одно: из-за своего горя ты страдаешь не только сам, но и заставляешь страдать других. Ты прошел через многое, но теперь тебе нужно просто принять ее смерть — и отпустить. Я понимаю твою боль и понимаю, что это невозможно сделать так просто. Но Эи умерла — а ты остался жив. И у тебя есть шанс чему-нибудь научиться, благодаря этому. — Люмин, ничто в этом мире не сможет восполнить потерю любимого человека. — Если твоя боль по Эи горит в тебе до сих пор, то ты не погасишь ее до конца жизни. Но если ты сможешь что-то вынести для себя из этой боли, то сделай это. Но помни: она не имеет никакого отношения к другим людям. И Казуха не находит ответа — он смотрит на нее, окультуренный происходящим, и вдруг ему открывается истина. Истина заключается в том, что смерть Эи изменила только его жизнь и, может быть, жителей Инадзумы, и то это все условное, потому что они думают, что Эи не умерла, просто выполняет волю божества. Смерть Эи изменила судьбы лишь одного маленького мирка, но не вселенной. Изменила страну, но не весь Тайват. Трагедия проста: есть Эи, или нет ее, съедена ли она богом, или живет припеваючи — она не влияет на окружающих. Не влияет на то, что происходит здесь и сейчас, и об этом говорит Люмин. Об этом говорила Эи в его сне сегодня: «Ты должен меня отпустить». Чтобы вновь обрести способность дышать, чтобы перестать причинять боль и себе, и другим, вечную рану, загноившуюся, воспаленную, нужно вылечить. И первый шаг к этому — избавиться от инфекции. Вот, что хочет сказать ему Люмин. Не сказать, что Казуха этого не знал. Знал, в глубине души предполагал, но боялся признаться. Любовь не живет три года, и время не лечит, лечишь только ты сам себя, потому что хочешь вылечиться. До сего момента Казуха вылечиваться не хотел. Думал, что это его бремя. Что он единственный будет жить и хранить память об истинном Сегуне Инадзумы. Не учел, что есть и другие. — Так ты думаешь, что Яэ Мико может помочь? — спрашивает Люмин, когда они останавливаются напротив высоких алых торий. Казуха непроизвольно проводит параллель со своим сном, но быстро отметает ненужные мысли в сторону. — Не думаю, что она будет помогать открыто, хотя храм Наруками считается чуть ли не второй ветвью власти после сегуна, — Казуха оглядывается в поисках кого-нибудь из жриц, но, честно говоря, надеется увидеть здесь лицо своей матери. Мысль о том, что она все еще может быть здесь, несколько утешает. Интересно, Яэ Мико действительно сдержала обещание? — Но я думаю, она знает больше, чем говорит. — Что конкретно ты хочешь узнать? Действительно ли возможно уничтожить Сердце Бога? Я не особо доверяю Аято и Скарамучче, но они оба говорят об одних и тех же вещах. Не думаю, что это сговор. — Дело не только в Сердце. Рядом жрица подметает лестницу, стряхивает опавшие лепестки сакуры с высокой-высокой горы; Казуха подходит со спины и мягко ее окликает, привлекая внимание. Жрица оборачивается — и Казуха узнает в ней свою мать. Она выглядит удивительно хорошо — Казуха запомнил свою мать истощенным сломленным человеком с бесконечно печальными глазами: ее можно было сравнить с постепенно увядающим цветком, и когда увядание достигло пика, Казуха думал, что от нее вообще ничего не останется. Он не шибко надеялся на помощь свыше, когда оставлял ее на попечение Мико: вера не воскрешает, вера — всего лишь фиксация, стимул продолжать жить в моменты, когда кажется, что больше не можешь. Людям надо за что-то хвататься — Казуха не смог бы ухватиться за волю Электро Архонта, потому что он знает истину, но его матери вера, кажется, только пошла на пользу. На ее лице прибавилось морщин, но исчезли круги под глазами от изнуренных дней; она пополнела и выглядит не как ходячий труп, кожа приобрела человеческий оттенок, глаза блестят, горят огнем — или это из-за бликов солнца? Черты лица остались прежними. Улыбка — та же; Кимико узнает своего сына — просто не может не узнать, несмотря на время, проведенное в разлуке — и роняет метлу. — Казуха!.. Кимико обнимает его за плечи — удивительно порывисто для себя; раньше она его никогда не обнимала так тепло и горячо — сохраняла традиции клана, и Казуха замирает, пытаясь оттянуть момент. Клан Каэдэхара изжил себя, его последний официальный представитель покоится под раскидистым кленом, и теперь леди Кимико может делать все, что захочет. Леди Кимико не до конца оправилась от своей травмы, но вера ей помогла. Почему-то Казуха вспоминает последние наставления Яэ Мико. «Помни настоящее имя нашего Архонта». — Казуха, мальчик мой, — Кимико отстраняется, заглядывает ему в глаза и берет в ладони его лицо. — Боже, как ты изменился, — она смотрит на него так внимательно, по-матерински нежно, что Казуха даже не может сдержать улыбку, — но взгляд все тот же. Узнаю его из тысяч. — Я очень рад вас видеть, матушка, — и не врет ведь; так много времени прошло с их последней встречи, и Казуха действительно рад. Рад, что его мать выкарабкалась. Хоть кто-то из них двоих должен был отпустить прошлое. — Кто это с тобой? — Кимико смотрит ему за спину, прямо на Люмин; она неловко мнется и старается смотреть куда угодно, но только не на них. Казуха понимает, почему. Он встретился с семьей. Люмин свою семью потеряла. — Это Люмин, она мой друг, — Казуха представляет их друг другу самостоятельно, и Люмин немного неловко машет рукой, — путешественница из другого мира. — Ах, та самая! — восклицает Кимико. — Так вот о чем говорила наша Гудзи! — Она сказала что-то важное? — Пару дней назад мы проводили очищение у Священной Сакуры, и Гудзи Храма сказала, что через некоторое время придет тот, кого я очень сильно хочу видеть. С ним будет Великая Путешественница, победившая Осиала и Ужас Бури. Стало быть, наша Гудзи предсказывает будущее!.. Казуха улыбается невесело: если Яэ Мико их ждала, значит, она все знает. — Гудзи замечательная, — продолжает Кимико, поспешно поднимая метлу, — она так много делает для Храма и Инадзумы. Недавно она основала Издательский дом, и часть прибыли идет на очищение окрестностей от нечистых духов. А еще на благотворительность; Гудзи Храма изгоняет оставшихся екаев и освобождает людские сердца от страданий. Она и меня освободила. — Охотно верю, матушка. — Пойдемте, я провожу вас в храм. Там вам нужно ее дождаться: Гудзи сказала, что вы захотите с ней поговорить. — Мне теперь даже интересно посмотреть на эту знаменитую Гудзи, — комментирует Паймон, переглянувшись с Люмин. — Что ж, у вас будет достаточно времени ей полюбоваться, — отвечает Казуха, пока Кимико ведет их по небольшому мостику — прямо в центр Храма. Казуха делает шаг. Второй. Третий. Он вспоминает, как ступал здесь несколько лет назад. По этому мосту, туда, где оборвалась чужая жизнь, где его навсегда покинуло спокойствие. Казуха вспоминает, как его тайком сюда привела Мико, и как они спрятались за священным деревом. Становится дурно. Когда он видит священное дерево, когда он видит пьедестал, на котором все происходило, когда лепестки сакуры рассекают воздух, когда в воздухе застывает электро, когда он слышит цветочный аромат, Казуха невольно перемещается обратно в прошлое, и перед газами застывает картинка: Эи лежит на алтаре, парализованная своей же стихией, на ее теле вздуваются вены, алеют шрамы от молнии — они похожи на ветви цветущей сакуры; жаль только, что в ней не будет уже ничего живого. Стеклянный бесцветный взгляд — прямо на него; Эи не дышит, Эи больше нет, ее тело разъедает эрозия, разум Казухи сжирает бесконечная вина. Эи шевелит бледными губами: «Отпусти меня». Эи шепчет ему в морской пучине, когда он захлебывается водой: «Так нужно». «Так будет правильно». Казуха останавливается, осознавая, что не может вдохнуть. Перед глазами начинает все плыть, тело начинает гореть, и кажется, будто у него атрофированы ноги. Казуха опирается об ограждение, и руку отдает болью. Он опускает взгляд, приготовившись увидеть бардовое пятно на бинтах, но его нет. Рана болит, но не кровоточит, и точно так же болит его душа. — Казуха? — Кимико беспокойно оглядывает сына, осторожно касаясь его плеча. — Казуха, все хорошо?.. — Не о чем беспокоиться, Кимико. Наш гость просто вспомнил кое-что очень важное, вот его и захлестнули плохие воспоминания. Этот голос. Этот голос, этот голос, Казуха узнает его, и это до боли смешно — за один день встречать сразу нескольких людей из прошлого, но Казуха не может засмеяться — ему не хватает кислорода. Яэ Мико, сама Гудзи Храма, слуга и подруга вечности, подходит к нему, тыльной стороной ладони касается лба — Казуха смотрит в ее глаза и ему кажется, будто они абсолютно пустые. В глазах Яэ Мико — шторм и буря, но бескрайнее небо заволокло темными тучами, и слышны только раскаты грома, как в Татарсуне, но нет ничего привычного человеку. Яэ Мико открыта для других только внешне, почти показушно, но внутри себя она прячет то, что не раскроет никогда. И Казуха никогда не узнает о том, что у него точно такие же глаза. — Не спеши. Постарайся вернуть контроль, — мягко говорит Яэ Мико, — у нас достаточно времени для разговора, Казуха. А пока — почувствуй снова эту боль. Она поможет тебе вспомнить истину. — И истина эта, — Казуха хрипит; ему кажется, будто ему вспороли глотку. — …в имени нашего Архонта.

***

Яэ Мико поменялась тоже: Казуха смотрит на нее, и ему кажется, будто он парализован. Вечность ощущается как заморозка, когда и двинуться никуда не можешь, и ментально остаешься таким же. Все вокруг меняется, приходит в движение, время течет, время смывает боль и горечь, время притупляет страдания, но Казуха будто находится за понятием этого времени. Яэ Мико усаживает их за чабудай , Кимико говорит, что сделает чай для гостей. Люмин сидит рядом на татами, она держит его за плечо и от этого становится немного легче. Это возвращает в реальность. Яэ Мико, сидящая напротив, улыбается так, будто все знает. Чай она решает разлить сама; вечереет за окном, поют цикады, круглый диск луны выглядывает из-за небосвода и веет свежестью. Казуха слышит, как свистит предгрозовой ветер — предвестник скорой погибели. — Ты уже видел Куникудзуши? — Яэ Мико заводит беседу легко и непринужденно, пододвигая пиалу. — Он так изменился. — Стало быть, тебя он посетил до того, как решил наведаться к Кокоми? — Казуха интересуется бесцветно: он смотрит на свое отражение в чае, смотрит, как расплываются его черты лица. Почему-то все вопросы, которые он хотел задать, сразу перестали вертеться в его голове. В его голове пусто, но в сердце кошки скребут; Казуха весь как натянутая струна, Люмин, наверное, буквально физически чувствует его напряжение. Нужно собраться. Нужно перестать думать и прекратить причинять себе боль собственными мыслями. — Ему нужно было кое-что мне передать, — отвечает Яэ Мико. — Жаль, что ты не догадался, что именно. Казуха медленно вдыхает воздух так, чтобы кислород полностью заполнил легкие. Люмин вмешивается: — Мы предполагаем, что вы, Гудзи Храма, можете знать важную информацию об Электро Архонте. — Все, что вам нужно, вам давно известно, — туманно говорит Яэ Мико. — Мы знаем, что его нужно уничтожить с помощью Сердца Бога. Но нет ли другого способа ее… например, изгнать? Есть ли вероятность, что Эи внутри нее выживет? Яэ Мико удивленно вскидывает брови, отставляет пиалу в сторону. Она поворачивается к Казухе с немым вопросом. Впрочем, она и так понимает, что он все рассказал. — Надо же, — тянет она, — кто бы знал, что Путешественница из другого мира так хорошо осведомлена о внутренних делах Инадзумы. Было в этом замечании что-то колкое и едкое, что почувствовал даже Казуха. Яэ Мико намекает на то, что все не так просто, как кажется, а еще намекает на то, что Люмин не понимает всей ситуации и ей незачем вмешиваться. Люмин хмурится — правильно распознала сокрытое — и не менее ядовито отвечает: — Меня манипуляциями насильно втянули в гражданскую войну, и вы, Гудзи Храма, думаете, что я плохо осведомлена о ситуации в вашей стране? Не слишком-то вежливо для той, кому необходима помощь. — Помощь необходима Инадзуме, но не мне. Храм Наруками занимает нейтральную позицию в конфликте Сегуна и гражданских. — А вы неплохо устроились. Помогаете Сопротивлению, прикрываясь нейтралитетом. Вероятно, чтобы не накликать беду в лице вашего Архонта. — Путешественница может говорить все, что ей заблагорассудится, но факт остается фактом: доказательств моей причастности к Сопротивлению у вас нет. И вы правда думаете, что воля Электро Архонта для меня имеет какое-то значение? — Верно, — вмешивается Казуха, — воля Электро Архонта не имеет никакого значения. А что насчет Эи? — Что ты знаешь об Эи, Казуха? — бесцветно спрашивает Мико. — Что ты знаешь о ее воле? — Я знаю то, что ты привела меня тогда не просто так. Не просто так я должен был увидеть жертвоприношение. Так в чем же причина? — Ты так хочешь знать? Уверен, что после стольких лет готов к ответу? — Иначе зачем мне сюда приходить? Яэ Мико смотрит на него нечитаемо, выдерживая долгую паузу. Мажет взглядом по Люмин, будто обдумывая, стоит ли говорить об этом при посторонних людях. Решает, что, видимо, это не сыграет никакой роли — и она говорит самые простые слова, которые только мог услышать Казуха: — Это было моим планом. Казуха смотрит на нее внимательно, медленно кивает — показывает, что он слушает. — Это было моим поспешным планом, — продолжает Яэ Мико и взгляд ее стекленеет с каждым словом. — Ты знаешь, что фамильяры передают память другим своим воплощениям? Прошлый фамильяр Баал, по совместительству подруга вечности кицунэ Сайгу, передала мне всю свою память о былых днях Инадзумы, когда Баал еще не съедала эрозия. — Те черные разводы на ее теле?.. — Да, это эрозия, с которой не может справиться человеческое тело. То, благодаря чему происходит разрушение Архонтов. Боги не умирают, Казуха, но они стареют от прожитых лет, от старости они теряют рассудок, и эрозия начинает управлять сознанием. Они теряют себя и свою личность. Я знаю, какой должна быть Баал, но факт остается фактом. Эти жертвоприношения были всегда. Эи умерла бы при любом раскладе, лишь с одной переменной: если бы она родилась в прошлом, в ее теле бы просто находился самый обычный рациональный бог. Но Эи родилась спустя время и стала кормом для чужого сумасшествия. И я задумалась: разве это справедливо? Я думаю, ты согласишься со мной: Эи не заслуживала всего этого. Но она была упертой. Для нее Инадзума была важнее всего, и когда она узнала правду о Боге, она попросила меня ее убить. Желательно, так, чтобы никто не узнал. Была одна лазейка: после Церемонии Наследования Электро Архонт особенно слаб, потому что отдал все силы во время перехода в наш мир, и мне бы хватило сил забрать ее Сердце Бога тогда. Но я хотела, чтобы Эи жила. Ты же тоже этого хотел, верно? — Продолжай. — Я хотела, чтобы Эи жила, но получилось сделать так, что она просто существует. Во время Церемонии Наследования ее душа не исчезла, ее не поглотил Электро Архонт, как это должно было быть изначально — все благодаря тому, Казуха, что я привела тебя тогда. Церемония Наследования прошла не по изначальному плану, и ты разрушил круг, нарисованный даймё, из-за этого круга смогла выскользнуть душа Эи, и она раскололась на несколько частей. Частички души Эи поселились во мне, в тебе, в Камисато Аято, которому не посчастливилось вытянуть тебя из круга, в Куникудзуши, который был ей семьей. Наверняка ты чувствовал что-то подобное, наверняка ты ощущал ее рядом с собой, наверняка она на протяжении всего времени не могла исчезнуть из твоей головы. Это не просто травма от увиденного, и если ты думал, что ты болен, то мне придется тебя расстроить. Эи, которая могла тебе видеться все это время, часть реального человека. И она жила в тебе, Казуха. И тут Казуха вспомнил. Вспомнил Эи, которая вытолкнула его из морской пучины. Вспомнил Эи, которую он видел во всех местах, где только побывал. Вспомнил Эи, снившуюся ему каждую ночь. Вспомнил Эи, держащую в руках красную ленту. И вспомнил дрогнувшую руку Баал — причину, по которой он все еще жив. Это была Эи. Часть _живой_ Эи в божестве, которая на мгновенье смогла вернуть себе контроль. Яэ Мико права: все это время она была запредельно далеко и бесконечно близко, все это время она _существовала_ рядом с ним, в его голове, в его сердце, в нем самом. — Со временем я поняла, что только обрекла ее на страдания, — Яэ Мико поднимается с татами, — и тогда я смогла поговорить с Камисато Аято. Тогда Куникудзуши сам пришел — он уже стал Предвестником, и все равно решил посетить родные края. И тогда мы поняли одну вещь: из-за того, что душа Эи раскололась, Баал невозможно победить, просто вырвав и уничтожив ее Сердце. В этом случае она будет держаться за остатки души Эи и рано или поздно сможет восстановиться. — Ты… — Казуха не может закончить; осознание впечатывает в бетон, размазывает кровавой кашей по поверхности. Он знает, что сейчас скажет Яэ Мико, он догадался сам, он понял, что хотела сказать ему Эи в своем сне. Нет, пожалуйста. Только не это. Только не снова. — Для того, чтобы убить Баал, нам нужно уничтожить остатки души Райден Эи, Казуха. Яэ Мико подходит к нему. На ее лице — ноль каких-либо эмоций. — Мы уже это сделали. Мы убили ее в своих сердцах и похоронили, каждый в одиночестве, так, как каждый считает нужным. Яэ Мико берет его за руку. В его перебинтованную ладонь она вкладывает красную ленту. — Остался только ты.