5.

      В утреннем сумбуре, царившем в новой Нью-Йоркской резиденции фон Хельман казалось бы не было ничего необычного — все, кто находится с ней в одном помещении, перманентно испытывают стресс, неизменно ведущий к хаосу. Однако было одно но: на этот раз волновалась и она сама. В слуг с самого момента пробуждения хозяйки дома летело всё: от едких фраз, до неудачно попавшегося под руку ножа для писем, что окончил свой полет застряв в стене и оставил очень заметный след на полотняных обоях. Баронесса была в ярости и одновременно с этим в недоумении и разочаровании: холод, с каким проводила её Миранда, неприятным осадком отравлял душу и заставлял сомневаться в опрометчиво принятом решении. На что кутюрье вообще рассчитывает? Зачем она начала всё это? Просто в один из обыденных рабочих дней, взглянув на пробковую доску, она вдруг поймала себя на мысли, как легко было в компании этой женщины, настолько, что пробудило в кутюрье давно забытые эмоции, и она вспомнила того, о ком зареклась думать уже очень давно. Однако надежды на то, что Пристли испытывала к ней хоть что-то кроме презрения, оставалось всё меньше с каждой минутой: фон Хельман не могла перестать вспоминать тот ледяной колючий взгляд, каким одарила её редактор, холодный голос, сдержанный и тихий, что выставил её за дверь. Она ошиблась, она точно ошиблась.       Еле слышно застонав в бессильной злости на себя, дизайнер отошла к окну, предварительно выпроводив всех из комнаты, кроме дворецкого разумеется. Улицы незнакомого города уже наполнились толчеёй людей и машин, нервно гудели жёлтые такси, а где-то далеко, отражаясь от небоскребов, раздавался оглушительный вой сирены. Ничего общего с родным Лондоном. Фон Хельман почувствовала на себе обеспокоенный взгляд. — Джон… — Да, Баронесса, — мужчина приблизился, оказавшись за правым плечом. — Ты думаешь, я поступила глупо? — повернув голову в его сторону тихо спросила кутюрье. — Я не могу судить об этом, — вздохнул дворецкий. — Вы сомневаетесь? — Просто я, кажется, ошиблась, — печальная улыбка скользнула по губам, когда она отвернулась обратно, произнеся наконец свои опасения вслух и тем самым признавая вероятное поражение. — За всё время моей службы вы несколько раз говорили мне, что я хорошо вас понимаю. Если позволите, я скажу не как подчинённый, а как друг, — Баронесса хмыкнула, качнув длинными серьгами. — Не спешите делать выводов.       Она молчала ещё некоторое время, задумчиво смотря на кипящую жизнь внизу, словно принимая окончательное решение. В какой-то момент её осанка еле заметно изменилась, приобретя гордый вид, и Джон, улыбнувшись про себя, снова увидел в хозяйке железную леди, коей её и привыкли считать. Значит, ещё не всё потеряно. — Спасибо, Джон, - обронила Баронесса отворачиваясь от окна и направляясь к выходу.       Разговор с редактором прошедшим вечером буквально выбил кутюрье из колеи, поскольку она была настолько уверена в своём успехе, что безэмоциональность Пристли, с какой та встретила разрешение их конфликта стала для фон Хельман полнейшей неожиданностью. Да и то, что Баронесса не могла понять причину такого отношения к себе, делало всё только хуже. Осознавать собственный провал было горько, до такой степени, что ноги отказывались идти к дверям, а едкая усталость, казалось, нарастала с каждой секундой, заполняя сердце гулкой пустотой. Звук собственных шагов отражался от белых стен прихожей, эхом отдаваясь в ноющей голове.

«Я, как палач, которому открыт

К несметным кладам доступ безграничный,

А он на них лишь изредка глядит,

Боясь остыть от радости привычной.»

      Голос мужа прозвучал настолько отчетливо, что на пороге она невольно оглянулась, встретившись глазами с Джоном. Дворецкий еле заметно наклонил голову в немом вопросе, но Баронесса просто отвернулась и ускорила шаг.

«Лишь потому, что будней долог ряд,

Нам праздники несут с собой веселье;

И самоцветы тем ясней горят,

Чем реже мы их нижем в ожерелье.»

      Характерный звук выезжающей стены конфиденциальности. В глазах предательски защипало, даже несмотря на то, сколько времени прошло с тех событий. Фон Хельман отклонила голову назад, но слеза всё равно скатилась по щеке и растаяла где-то в пучине шёлка на рукаве платья. Что было с ней в те годы, когда этот безмерно добрый человек присутствовал в её жизни?

«Скупое время — это твой тайник,

Сундук, где спрятан мой убор бесценный,

И для меня особо дорог миг,

Когда блеснет твой образ сокровенный.»

      Поначалу она лишь пользовалась Чарльзом, и все, кроме него самого видели это, хотя, вполне возможно, что и сам молодой барон понимал истинные мотивы Ванессы, но всем сердцем верил, что она есть нечто большее, чем просто стервозная леди. Он был мягок, но вместе с этим твёрд и принципиален, что неизменно и, разумеется, тайно восхищало Нессу. Кутюрье вспомнила, как засветились глаза Чарльза, когда она позволила ему называть её этим именем, чего не терпела даже от собственной матери; как он, лучисто улыбнувшись, сказал: «Я безмерно счастлив, что встретил тебя».       Чарльз никогда не препятствовал длительным поездкам Ванессы, когда она только начинала строить свою империю, но, стоя на пороге поместья и прощаясь с ним, Баронесса каждый раз ясно видела плещущуюся в его глазах тоску. Ещё больше её стало после потери ребёнка: он будто боялся теперь лишиться ещё и горячо любимой жены. Ванесса же никогда не разделяла его желания иметь детей: она считала, что ребёнок будет лишь обузой для их союза, ненужной тратой денег и времени, а последнего, как несложно догадаться, у неё в те годы было в обрез. Узнав о беременности, она была в отчаянии, ведь это значило кипу проблем и неудобств, что навалятся на неё мешая работать. Однако Несса быстро смирилась со своей судьбой на следующие девять месяцев, между тем твёрдо решив избавиться от ребёнка как только тот появится на свет. Баронесса надеялась, что Чарльз быстро отпустит эту трагедию, и всё будет как прежде, но жестоко ошиблась: достаточно было увидеть бледное как полотно лицо барона, когда тот почти что вбежал к ней в покои как только услышал печальную новость. Признаться, она даже несколько разочаровалась в нём, когда смотрела как подрагивают его плечи от глухих рыданий, что он не смог сдержать, опустившись на колени у кровати и припав бескровными губами к её руке.       Спустя две недели Ванесса возобновила свою работу в доме моды, снова стала ездить на встречи и мероприятия, а барон же угасал на глазах. Он наивно полагал, что жена снова принялась за дело, чтобы отвлечься, и восхищался силой её духа, в то время как в действительности, ей просто было всё равно.       Когда они расставались в последний раз, перед тем, как она снова должна была уехать на пару дней в другой конец Британии улаживать дела, Чарльз, уже почти угасший, прочитал ей сонет Шекспира, что сейчас набатом звучал в больной голове кутюрье.

«Кто знал тебя — узнал блаженство тот,

А кто не знал — надеждами живет.» *

      «Что представляет из себя Нью-Йоркская мода?» — брошенные Баронессой слова вспыхнули в памяти. Миранда прикрыла глаза, отгоняя от себя ненужные мысли. До показа оставалось чуть больше часа, и редактор, по своему обыкновению была уже почти готова, неторопливо застегивая пуговицы. На ней вечерний брючный костюм от Оскара де ла Рента, с широкими длинными брюками, что почти полностью закрывают любимые шпильки, и элегантным пиджаком, добавляющим ей статности. Взгляд в зеркало, всё должно быть идеально.       Вчера она пообещала себе, что разведется со Стивеном и больше никогда не будет пытаться играть в любовь. «Миссис Пристли, вы же понимаете, что просто так я не уеду,» — лукаво шепнуло подсознание ровным голосом Баронессы в ответ на мысли. — Да чтоб тебя… — не удержавшись, вслух выругалась редактор, резко развернулась и направилась к выходу захватив пальто.