Часть 4

Правда… правда слишком глубокая рана… иногда кажется для чего ее вообще знать. Для чего? Она же нас так больно ранит. Так больно когда боль причиняет самый дорогой человек. Кидает камень в твои наивные мечты… правда… закрываешь уши руками, но она все равно тебя достанет рано или поздно. И ночь не спасет, кажется такая глухая, но все равно кричит и отдается грохотом в самое сердце… ты же лучший для меня… был… зачем? Но говорят, лучше знать правду, какая она бы не была, чем быть обманутым. Но от этого не легче. Жизнь боль. Любовь боль. Правда боль. Может мы неправильно живем? Мы просто хотим быть счастливыми, чтобы навсегда, навеки растворится в своем человеке. Влюбиться. Просто быть рядом. Чтобы вырастить достойных детей, чтобы научить их добру, уберечь от ошибок. Чтобы творить… жить… любить… Много ли? Плохо это ли? Почему без ран нельзя? Как же жить с правдой, которая убивает?

***

Дан начал волноваться, почему так долго нет Людмилы и Тины. Не дождавшись их, пошел к ним. С одной из комнат послышались всхлипы, Балан подошел туда и заглянул в просвет открытых дверей. — Мама, что случилось? — подбежал к женщине, которая плакала обколотившись о стену, — мамочка не молчи, — поднял ее заплаканное лицо. Она вся дрожит. Как теперь ей смотреть на своего родного сына? У нее рухнул мир. Она себя обманывала, думая, что ее сын на такое не способен. Он же ее маленький сыночек, ее мальчик с густыми чёрными кудрями и с философией не погодам. Большой человек, мировая звезда, человек, который помогает больным деткам, он же такой добрый, честный… и бесчувственный эгоистичен мужчина, который смог так жестоко поступить с женщиной. Она же с ним играла, целовала, любила, учила доброты. Она знает его совсем другого. Его первые шаги были на ее глазах, его первое слово услышала также она первая, она держала его крепко за маленькую ручку, когда он делал свои первые шаги и уверено отпустила его в свет… своего самого дорогого человека. Ошиблась… она не может в это поверить. — Дан, — положила свою ладонь на его щеку, осматривая его образ, будто видит впервые, — ты мой сын, — ее голос был тихим и хриплым, — мой хороший мальчик, создан для любви, в любви, который писал стишки на деревьях, — она грустно улыбнулась, одними лишь уголками губ, и по щеке пробежала слеза, оставляя мокрую дорожку на щеке, — который даже птички не обидит. Помнишь, как ты строил им кормушки и с самого утра выносил им хлеба. 'Мама, мамочка, птички есть хотят, вставай', — скопировала голос своего сыночка, — будил меня в шесть утра. Мое сердце радовалось, когда ты беспокоился не только о себе, что замечал детали, помогал мне… под твоей защитой всегда была твоя сестра… под твоим сердцем… и мне не было страшно ее оставлять с тобой. Санда… — нежно протянула, — наша девочка. С ее головы никогда и волос не упал, глаза только светились от счастья и не знали слез… ее смех всегда лунал в доме благодаря тебе, — проводит кончиком пальцев по углу его густых бровей, — ты был всегда рядом и сейчас ее защищаешь… ты настоящий мужчина, брат, человек на которого можно положиться, — ее лицо изменилось и стало серьезным, — я так думала до сегодняшнего дня, — резко забрала свою хрупкую ручку от его лица, будто обожглась. — У Тины нет такого старшего брата, ее некому защищать… — Мама, к чему это все? Причем здесь Санда, Тина, ты о чем? — поднял правую бровь с удивлением. — Она такая хрупкая, напуганная, как котенок, глазками бегает по комнате, обнимая свою дочь. Ищет защиты в этой крошке. У нее разбита душа, с ранами которые кровоточат и она все равно говорит, что все хорошо! — выделяет последние слова, — Дан, ты одну девочку оберег от зла, а другую своими же руками разорвал на куски! — закричала, затуляя рот руками. — Представь, если бы так с Сандой поступили, — продолжила, сквозь слезы, — чтобы ты почувствовал? Как бы она это все пережила? Ты думал, что чувствует Тина? Почему ты с ней так поступил? Когда ты стал таким жестоким? Сын, когда! — Когда ее не стало, — сказал как отрезал, — ее последние слова до сих пор в моей голове! Flashback. Я прихожу домой. Дом встречает холодной тишиной. Открытые двери в нашу спальню противно скреплят от ветра, от чего внутри всё жалось в тугой узелок и кожа покрылась неприятными мурашками. Последнее время ми часто ссорились, поэтому эта тишина меня пугает сегодня по-особенному. Подходя к комнате, в мои уши врезаются тяжёлые всхлипы и я больше не медлю ни секунды, влетаю в спальню и останавливаюсь в ужасе. — Алина, что ты с собой сделала?! — подбегаю к девушке, которая лежит в луже крови, и падаю на колени возле нее, — что ты натворила, — хлопаю ее по щекам, чтобы она не теряла сознание. — Алля, девочка моя, — глажку ее по волосам, целуя в висок. Она медленно поднимает свой взгляд на меня и безжизненно закрывает глаза. Все как в тумане. Я даже не помню как вызывал скорую, как мы доехали и как она оказалась за закрытыми дверями реанимации. Три часа длилась операция. Вышел врач и помахал головой в стороны снимая шапку с головы, — она очень слаба, шансов нету. Можете попрощаться, мы сделали все возможное, — его голос звучал слишком монотонно, слишком больно, слишком… его слова как нож в сердце, который медленно запихают в внутрь. «Можете попрощаться» звучит как какое-то издевательство… еще час назад я и подумать не мог, что ее потеряю. Я медленно захожу в палату, до сих пор не веря, что она это сделала. Беру ее холодную руку в свои и подвожу к своим губам. Холодная. Ее дыхание едва заметное, кожа бледная, как мел, а на лице никаких признаков жизни. Только застыла одна слезинка, которая еще не исчезла где-то в больничной ткани ее рубашки. Ее губы размыкаются и она пытается что-то сказать. — Алля, зачем, зачем ты это сделала? — не даю ей сказать, будто мои вопроси, упреки, слова что-то изменят. — Я же тебя так люблю, — говорю тихо, с болью и винной в голосе. Целую каждый ее пальчик, вдыхая ее аромат. Мой любимый, аромат жасмина. Она пахнёт нашей первой встречей, на Середземорьи. Она была в белом воздушном платье, а в волосах белый маленький цветочек жасмина. Такая нежная. — У нас бы был такой милый малыш, зачем? — Ты… — протягивает едва слышно, — ты хочешь мне… — судорожно вдыхает, — сделать больно? Ты меня не слышал… я не хотела от тебя ребенка. — Мы же все обсудили. решили. Я не понимаю тебя, — мой голос дрожит, но я не хочу выдавать свою слабость, — ты поправишься, слышишь, все будет хорошо… — перевожу тему. — Не будет, — делает тяжелый вдох и продолжает, — тебе кроме музыки ничего не нужно… — Ты мне нужна! Вы мне были нужны! У нас все наладится, мы будем счастливы вместе, как и мечтали, — целую ее нежные пальчики. — Нет… ты и сейчас меня не слышишь, только себя… ты не заслуживаешь быть… — набирает в легкие воздух, — ты не будешь счастливым… я тебя ненавижу… ты нас убил. Когда ты кого-то полюбишь, увидишь в ней мои глаза, это будет тебе напоминание о твоем грехе… — ее голова бесило скатилась набок и уста застили в немом молчании. Конец Flashback. — Я якобы сошел с ума, когда увидел Тину, ее глаза, — ударил кулаком об стену. — Вспомнил слова Алины. Она была права… За этот час одиночества, поверил, что я не умею любить. А все девушки лицемерные. Алина так же была нежна, добра, а потом ей все надоело, она постоянно была всем недовольна и каждый раз грозилась убить ребенка… что и сделала… да, может я и музыку больше любил… — Сынок, — накрыла своими руками его, — это только твоя боль. И ты должен справляться сам. Мы говорили, ты не виноват. Она сама сделала аборт когда тебя не было, ты ее любил больше жизни и все для нее делал. Это был ее выбор. Больше не хочу на эту тему говорить. Меня больше волнует почему Тина стала жертвой твоего гнева? Причем здесь Тина, эта беззащитная девушка? Разве проявлять заботу, хорошее отношения к человеку это плохо? Ты что забыл или скажи еще что не знал, она также потеряла близкого человека. Ты это понимаешь? Даннн! Она также горе пережила, ей не было легко! Почему она справилась, а ты нет? Зачем ты это сделал? Сын, — срывается на крик, — ты же мой сын, почему, почему… — Да я последняя сволочь, я не смог справиться со своими эмоциями, проблемами, она мелькала перед моими глазами, — машет рукой перед собой, — меня это бесило! Ее глаза блестели как ее… и меня это накрывало, — он съехал по стене, опираясь в ее холодные баррикады, — я сейчас на нее смотрю другими глазами, — уже шепотом, — она такая… такая… хочется обнять ее до хруста костей… ее взгляд, прикосновение, это что-то новое… что-то маленькое и хрупкое. С Алиной такого не было. Когда она смотрит ничего не важно, весь мир уходить с под ног, а по коже тепло. Жаль, я это только сейчас почувствовал, — закрыл лицо руками. — Дан, это называется любовь, — отвернулась от сына и потерла лицо руками. — Она мне никогда не простит? Даже из-за дочери, да мама? — поднял на нее наивные глаза, еще совсем мальчишки, который провинился, а не взрослого мужчины. — Такое не прощается, — садится напротив сына и поднимает его взгляд, заглядывая в родные карие, — ты ее изнасиловал, — прямиком в лоб, — такое не прощают. И я тебя не прощу, ты мне больше не сын… За дверью послышался глухой звук и они дрогнули. Дан поднялся на ноги. Через секунду появилась Тина в проходе, держа в руках детскую бутылочку. — У-упала, — запинаясь сказала, опустив глаза на розовую стеклянную вещь. — Ты много услышала? — осторожно спросила Людмила, вытирая капельки с своего лица. — Все, — скрывать смысла не было. Ее голос звучал уверенно, а глаза выдавали страх, которые бегали по комнате, останавливаясь то на Людмиле, то на Дане. — Тина, девочка, — женщина взяла Кароль за руки, — прости меня, умоляю прости, — упала у ее ног. — Людмила встаньте, — Тина пыталась ее поднять, — прошу, — спустилась к ней на колени и начала вытирать ее лицо от слез, — вы ни в чем не виноваты. — Это из-за меня, я где-то допустила ошибку, я не заметила, что он сгорает заживо, что способен на такой поступок. Я же их в любви растила… я не понимаю… — Успокойтесь, пожалуйста, все хорошо. — Он же тебя… — Достаточно, — перебила, — я уже забыла, справилась… больше не хочу об этом. Вашей вины нет, а между собой мы сами разберёмся, — Тина резко встала и остановилась у двери. — Я не хочу, чтобы через меня у вас портились отношения, простите его, — посмотрела на Дана, — потому что… потому что я простила, — развернулась и убежала из комнаты. — Тина, — мужчина бросился за ней, — Тина, стой! — схватил ее за руку и притянул к себе. — Отпусти меня, — пыталась вырываться из его объятий. — Тина, успокойся, — обхватил ее лицо руками и заглянул в ее глаза, — ты правда простила или так только маме сказала? Для меня это важно! — Дан, я простила, но это не значит забыть, — судорожно вдохнув прошептала прямо в губы, — отпусти меня. — Я знаю, — забрал свои руки от нее, — спасибо тебе. — Алиса заснула, — отойдя на пару шагов перевела тему, — а я голодная, — слегка улыбнулась вытирая слезы. — Завтрак давно готов. Ты иди, а я маму приведу. Нам нужно всем успокоиться и решить как жить дальше… Прошло 3 года. — Папа я не хочу домой, — капризничала светловолосая девочка, сидя на плечах у мужчины, — я не хочу без тебя. — Лисенок, сейчас поедешь с мамой. А я приеду к тебе через два дня, — объяснял Дан дочке, — и мы поедем ко мне. Ты же знаешь. — Я не хочу через два дня. Я хочу проводить время с вами вместе, — надула губку. — Мою подружку забирают и мама и папа, вместе, а меня вы вместе не забираете. Никогда! А еще они живут вместе, а я то с тобой, то с мамой. Я так не хочу, — закричала девочка. — Лисенок, девочка моя, ты почему такая расстроена, — подбежала Тина, целуя в сладкую щечку. Девочка обиженно отвернулась в другую сторону. — Что случилось? — перевела тревожный взгляд на Дана. — Привет дорогая, — поцеловал ее в щечку. — Обиделась, что мы ее забираем не вместе. — Извини, привет, — смущенно опустила глаза, — Ну Алис, — пощекотала ее ручку, — идем, сегодня будем играть новую игру, а потом Веничке позвоним, хорошо? — А потом ты снова плакать будешь? — крикнула девочка и лицо Тины покрылось красной краской. — Алиса? — снял с плеч ребенка и присел напротив нее на корточки, — мама будет что делать? — поправил ее розовое платье с большим Микки-Маусом посередине. — Алиса пойдем, — перебила Дана, протягивая к ней руку. — Нет, вы никуда не пойдете! Так что Алиса? — серьезно посмотрел на дочь. Тина закрыв лицо руками отошла на шаг назад. — Мама плачет каждый вечер, — грустно опустила свои карие глаза. — Малыш, иди поиграй на площадку, я поговорю с мамой. — Хорошо, — девочка весело побежала к детям. — Тина, — притянул к себе девушку и нежно заложил непослушную прядь волос ей за ушко. — Дан, это же ребенок, не так поняла, — растерянно искала оправданий. — Почему ты плачешь? У тебя какие-то проблемы? Мы договорились обо всем рассказывать, — положил свои руки на ее предплечье, от чего ее кожа покрылась мурашками. — У меня все хорошо. Я просто… — Просто что? — нежно поднял ее личко за подбородок, заглянув в глаза. — Я устала! — в ее глазах начали сбираться слезы. — Мы вот так таскаем ребенка туда сюда…— нервно крутит головой. — Ты же так хотела, — осматривает ее лицо. — Но не 3 года! Я женщина, я хочу быть любимой, нужной кому-то, растворится в своем человеке. Мне холодно, понимаешь? Я не хочу быть только мамой твоей дочери, — отвернулась от Дана и сложила руки на груди. — Тинка моя, — обнял ее сзади, — ты знаешь мое отношение к тебе. Я тебе мешать не буду. Ты строй свою жизнь. Только скажи кто он. — Ты дурак или им притворяешься? — глянула на него, округлив глаза. — Мне никого не нужно. Мне нужен ты, вы… — Ты же говорила, что не сможешь никогда меня подпустить к себе. — Так сделай так чтобы подпустила! Или… у тебя кто-то есть… извини… извини, дура, забудь… я просто… Алиса… пойдем! — Та подожди ты! — притянул ее к себе, — Нет у меня никого, слышишь, и кроме тебя никого не люблю! Только тебя! Как же я долго этого от тебя ждал… — нежно обхватил ее лицо руками и прижался своим носиком к ее. — Правда? — Правда. И долго ты плакала ночами? — Дан, но мне страшно… у нас все не так началось. — Давай начнем все с нуля? — Дан... — провела своими пальчиками по его лицу, — только не рань, — подняла глаза на него. — Обещаю. Никогда не причиню тебе боли.. Так что с нуля? — Начнем с нуля, — счастливо улыбнулась Тина.