Четыре крыла, платье до пола

*** Жун Цзю смотрит на мир, как сквозь тонкую газовую вуаль. Он что-то говорит и делает, привычно заигрывает с молодым господином Мо — но тот реагирует не так, как обычно. Жестко трахает, бросает на кровать. Жун Цзю не шевелится, будто потерял сознание. В смутном оцепенении он ощущает странный холод у лица, а затем едва слышное шуршание по углам. Когда вуаль начинает спадать, Жун Цзю вспоминает. Его прошлая жизнь была такой короткой и глупой! Боги, у него ничего не вышло, о чем он мечтал. Жун Цзю вспоминает, как помогал господину Чан похитить духовное ядро Мо Жаня, и безрадостно смеется. Вот же гадство, он поверил этому ушлому торговцу! Сейчас это кажется таким нелепым… Ведь в последствии именно Чан и убил его. Самолично привел в странный храм, уложил на алтарь и отошел в сторонку, позволив странному мужчине в плаще с капюшоном принести его в жертву. — Ну какой же я идиот, — шепчет Жун Цзю, разглядывая опустевший тайник. Ему не оставили даже монетки. Если на этой неделе не будет богатых клиентов, он не сможет купить новую одежду и хорошую еду. И косметика, и притирания — тоже заканчиваются. Казалось бы, если торгуешь телом и много зарабатываешь, то можешь быстро разбогатеть и уйти из борделя. Но половину забирает хозяйка, а остальное ты тратишь на то, чтобы выглядеть самым красивым, самым дорогим. Жун Цзю кривится. Он так мечтал швырнуть отложенные деньги хозяйке борделя в лицо!.. Судя по тому, как резко изменился этот игривый подросток Мо Жань, он тоже вспомнил свою жизнь. Хотя это вряд ли реинкарнация. Жун Цзю нахмурился, начиная прибирать бардак в комнате. Он просто… вдруг проснулся? Он словно увидел свое будущее? Или вернулся во времени? Слишком невероятно, даже для их мира заклинателей и чудовищ… — В любом случае, — Жун Цзю критично посмотрел на свое отражение в зеркале. — Идиотом быть я больше не собираюсь. Из борделя нужно уходить. Бежать? Не выход, догонят — будет хуже. Развести господина Чана, чтобы выкупил? Бесполезно, этот торгаш его использует. Боги, да почему же он раньше этого не понял?! В той случившейся-неслучившейся жизни. Почему, почему, ведь он всегда гордился своим чутьем на людей, всегда понимал, кто будет ласков с ним, кто заплатит больше… Как с кем обращаться, как говорить и как подойти даже к самому суровому на вид мужчине. Так почему же он так резко ослеп? Жун Цзю знал ответ — даже бордельной шлюхе хочется любви. Господин Чан был не первым, кто лил сладкий мед в уши наивной проститутке — просто он был самым убедительным. Жун Цзю сладко улыбнулся торговцу, пришедшему к нему. Быть идиотом — очень вредно для здоровья. Жун Цзю собирался использовать свои новые знания как следует, чтобы выжить. В конце концов, еще до того, как его дядя продал осиротевшего племянника в бордель, Жун Цзю старательно учился наукам, цеплялся за каждую крупицу знаний, которая была ему доступна. Попав в бордель он сдался, стал яркой и сладкой шлюхой. Но если выпадет шанс вырваться… Жун Цзю причитал и плакал вполне искренне, рассказывая, что его обокрали. Тошно было и от притворного сочувствия Чана, и от смущенного лепета госпожи Пика Сышэн. Тошно было и от самого себя. Но это чувство, такое привычное и знакомое, Жун Цзю поспешно запрятал. Глядя на самоуверенного Мо Жаня, что считал себя победителем, он мысленно усмехнулся. Когда-то Жун Цзю ведь тоже мечтал стать заклинателем. Увы, таланта у него не было ни капли. Но завидовать таким одаренным господам он не спешил. Их жизнь полна опасностей; и кто сказал, что нельзя устроиться без таланта? Мечтая, он жадно выискивал каждую кроху информации о мире заклинателей. И конечно, юный Сяо Цзю знал всех известных заклинателей. Включая Старейшину Юйхэн. — Госпожа, я верю, что на Пике Сышэн есть справедливые люди, — громко произнес он, выступая вперед. Опустившись на колени перед растерянной госпожой Ван, он покорно склонил голову. Пурпурное верхнее одеяние, расшитое бабочками, красиво растеклось вокруг. — Я порочный человек, у меня низкая и грязная профессия. И в обычное время я бы не осмелился к вам обратиться с такой просьбой. Но я взываю к вашему чувству справедливости. Разве это правильно, что меня обокрали? Да, я недостоин того, чтобы говорить с такими господами, но воровство есть воровство. У меня забрали все, что у меня было, — большие глаза с хрустальными слезинками на ресницах посмотрели на госпожу Пика. — Я лишь прошу справедливости, госпожа… — Но… — растерянная женщина с сожалением посмотрела на него. — Чем же я могу помочь… Ах, я правда не знаю… — Конечно, вы знаете, как поступить в такой ситуации!.. — вскинулся господин Чан, пытаясь перехватить инициативу. Но Жун Цзю не позволил ему. — Позовите Старейшину Юйхэн! В зале повисла гробовая тишина. Краем глаза Жун Цзю заметил побледневшее лицо Мо Жаня. Злорадство почти заставило его улыбнуться, но он сдержался. — Я знаю, что этот благородный человек может заставить других говорить правду. Я верю, что он снизойдет до моей нижайшей просьбы и поможет выяснить правду — обокрал ли господин Мо Жань меня или нет, — Жун Цзю склонился почти до земли. — Если я ошибся, и господин Мо Жань невиновен, я смиренно удалюсь. — Учитель занят вещами, которые важнее ваших подозрений! — бросился на них Сюэ Мэн. Но куда юному Фениксу до хитрого торгаша! Чан резво принялся убеждать госпожу Ван позвать Старейшину Юйхэн. Она взглянула с состраданием на все еще стоящего на коленях Жун Цзю. Повернувшись к сыну, она тихо попросила его привести Чу Ваньнина. Жун Цзю с достоинством отказался встать и выпить чашку чая в ожидании. Он сидел на полу, замерев и прикрыв глаза. Будто обнаженный, он чувствовал взгляды: торжествующий Чана, злой и испуганный Мо Жаня, жалостливый госпожи. Все это было так муторно, глупо, по-театральному нелепо и ярко. Он играл роль, всего лишь играл — почему никто не замечает? Все верят его образу жертвы? Или видят подлеца и лицемера перед собой? Плевать на них всех, Жун Цзю просто нужны его деньги, чтобы уйти из борделя! Эти сокровища, жалкие крохи по сравнению со средствами этих заклинателей, помогут ему сорвать душные и сладко воняющие шелковые путы. Ему просто нужна свобода. Хватит. Он просто не хочет той жизни, что ему привиделась после ночи любви. Чу Ваньнин молча выслушал запинающуюся госпожу, прищурился на распинающегося торговца. Посмотрел в глаза без страха смотрящего на него Жун Цзю. Юноша с трудом удержался от улыбки. И вот этого человека Мо Жань боялся? Мо Жаню точно никогда не угрожали отдать на растерзание садисту, от которого ни одна шлюха не уходила невредимой. Ему точно не угрожали выколоть глаза, если он не ублажит нескольких одновременно. Ему не нужно было улыбаться, когда больно и противно. «Не того ты в своей жизни боялся всегда, глупый. Бояться нужно падения в грязь, от которой никогда не отмоешься. Никогда не будешь нормальным, никогда с тобой не заговорят с уважением — лишь плюнут в улыбающееся лицо». Свободы. Воздуха, дайте ему воздуха, так душно, он задохнется так скоро… Жун Цзю любуется ярким светом ивовой плети, слушая, как выплевывает вместе с кровью признание Мо Жань: — Я… Я украл!.. Я предавался разврату, а затем украл!.. Падают из его рукава увеличившиеся вещи — безделушки для него, сокровища для Жун Цзю. Не гнушаясь вновь опуститься на пол, он собирает все. Церемонно кланяется Чу Ваньнину. — Благодарю вас, праведный Старейшина Юйхэн, за помощь… — Не стоит, — болезненно кривится тот. Внезапно, поджав губы, он кланяется — неглубоко, лишь обозначая движения. — Я должен попросить прощения за своего ученика, я не воспитал его как следует… Судя по взгляду Мо Жаня, наказывать его будут жестоко. Чу Ваньнин смотрит бесстрастно и холодно. Жун Цзю улыбается им обоим, прощаясь и уходя прочь. Справедливость восстановлена, так чего же более? Торговец Чан возмущается, что ему не удалось завладеть духовными силами Мо Жаня. Он идет впереди, размахивая руками. Жун Цзю улыбается, идя следом. Он надевает один из жемчужных браслетов, любуется мягким блеском. — Зато я вернул все украденное… — «Я вернул свою свободу». — Да кого волнует… — Чан не успевает спрятать злобное и презрительное выражение лица. Жун Цзю мягко улыбается ему. Торговец поспешно кривит лицо в улыбке в ответ. — Разумеется, это хорошо, что ты вернул утраченные вещи, я рад за тебя, поверь. Но Мо Жань не был наказан, это недопустимо… — Боги, я и впрямь был таким кретином, — вздыхает Жун Цзю, проходя мимо него. — А ты и вовсе… та еще тварь. — Что ты сейчас сказал? — Чан хватает его за предплечье. Жун Цзю сладко улыбается ему. — А что ты услышал, милый? Ох, а что же услышат твои родители — их отрада, любимый сынок, такое вытворял в борделе! А что же услышит твоя невеста, будущая супруга, нежная и благовоспитанная девушка — ужас, кошмар… — Ты угрожаешь мне?! — бледнеет и замахивается Чан. Юноша без труда ускользает — годы практики сказываются, его тело гибкое и легкое, привычное к таким угрозам. Смеясь, Жун Цзю бежит к своему борделю. Смеясь, швыряет в лицо хозяйке все деньги и сокровища. Пока она оторопело считает монеты, он мчится к своей комнате. На миг замирает. В этой отделанной шелковыми занавесками комнатушке прошли долгие четыре года его жизни. Четыре года — то время, когда его ровесники учились, добывали профессию, становились уважаемыми молодыми людьми… Да, их мир жесток и не каждый находит в нем место. Жун Цзю до крови кусает губу. Он мог остаться здесь… В конце концов, он бросает уже устоявшуюся и относительно спокойную жизнь из-за сновидения. Это ведь просто кошмар мог быть; а Мо Жаню он просто надоел, такое бывает, ну и что? Здесь у него есть какой-никакой кров, кусок хлеба, заработок… Да, еще есть побои от клиентов, которым что-то не понравилось, изнасилования, которые никогда не будут таковыми считаться, презрение окружающих и отсутствие перспектив. Еще десяток лет — и Жун Цзю бы просто выгнали на улицу, если бы он не накопил достаточно денег на хоть какое-нибудь жилье. Да, он уходит в пустоту, в неизвестность и без денег в кармане. Вихрем промчавшись по своей комнате, Жун Цзю быстро собрал все, что может быть хоть немного ценным, что сможет продать. Закутавшись в темный плащ с капюшоном, он стремительно ушел — убежал прочь. Слишком длинные полы путались в ногах, узел с вещами был неудобным, приходилось прятать лицо от людей — его внешность была узнаваема; а Жун Цзю стремился скрыться, сбежать, чтобы никто и никогда не нашел. В особенности оскорбленный им Чан и взбешенный Мо Жань. Чутье подсказывало ему, что от этих людей нужно было держаться подальше. И если из мальчика в будущем вырастет кто-то вменяемый — благодаря тому строгому учителю, то вот торговец доставить хлопот может. Плащ до земли мешал быстро идти, люди косились на смеющегося юношу, погода радовала холодом и ветром; но Жун Цзю продолжал смеяться. Он чувствовал, что наконец-то мог дышать свободно, не задыхаясь. Словно четыре крыла раскрылись за спиной, помогая идти, бежать, почти лететь, не касаясь земли. Прочь, туда, где можно начать новую жизнь. Спасибо этому сну — правда или нет, но это видение смогло заставить Жун Цзю менять свою жизнь, указало на ошибки, которые он мог допустить. Что ж, он учтет их. Он выживет. Жун Цзю вспомнил, как Чу Ваньнин едва заметно поклонился ему. Когда-то он мечтал стать уважаемым и богатым человеком. Потом приоритеты сменились, и ему была нужна только свобода. Теперь, когда он свободен, почему бы не поставить перед собой новую цель? Стать достойным человеком; чтобы однажды ему поклонились с уважением, как не погнушался сделать это тот Старейшина. Благородный праведник, не постеснявшийся и не побрезговавший принести извинения проститутке. Жун Цзю хотел бы еще раз однажды с ним встретиться и поблагодарить от души. Тот поклон вдохновлял его идти дальше, забыв о трудностях, с которыми придется столкнуться. *** Спустя пару дней эйфория от обретенной свободы прошла и на смену ей пришло осознание реальности. Весьма прискорбной. Несмотря на то, что Жун Цзю почти четыре года провел в стенах борделя, почти не покидая их, он неплохо соображал, что к чему в этом мире. Деньги на первое время он добыл в первом же городке, продав все прихваченные с собой румяна, пудры и духи. Пользоваться ими снова он не собирался — а зачем? Но этих денег надолго бы не хватило. Так что, прежде чем они закончились, Жун Цзю задумался над тем, чем заняться в будущем. Быть обычным крестьянином он не сумеет. Стать каким-то писарем, попробовать пробиться в ученые? Как вариант, если хватит обрывочного образования, что он получал до борделя. Была мысль напроситься в помощники к аптекарю. Его покойная матушка — не забыть бы, к слову, сжечь немного ритуальных денег в память о родителях — разбиралась в травах, и сына научила понимать, что к чему. Можно было бы первое время собирать в лесах полезные растения и продавать их. Жун Цзю расстроенно вздохнул, умостившись в углу небольшого трактира. Ну, если бы у него еще было какое-нибудь оружие, чтобы защищаться от зверья и людей… Да, еще нужно добыть нормальной одежды. Он все еще странствовал в том, в чем был в борделе. Благо, у Жун Цзю был комплект обычной одежды; но в основном все тряпки были для соблазнения, чересчур женственные и непрактичные. Поэтому после плотного обеда, Жун Цзю направился к местной швее. В какой-то лавке его одежду бы не приняли, а портниха могла бы распороть их и использовать ткань. Тем более, что шили одежду для проституток из дорогого и красивого шелка. Молодая швея, Лин Ся, явно с первого взгляда поняла, кем был Жун Цзю и откуда у него такие тряпки. Он занервничал — до сих пор удавалось избегать других людей и их расспросов. Впрочем, он же не собирается запереться в каком-то храме вдали от людей. Однажды все равно придется с кем-то общаться, заводить какие-то отношения — дружеские, деловые. И тема его прошлого всплыла бы, как труп по весне. А чего ему стыдиться, с другой стороны? Это не его вина, что он торговал своим телом. Никто такую судьбу не выбирает. — Господин, я могу у вас купить эти одежды, — голос швеи вырвал его из размышлений. Девушка с какой-то непонятно грустью провела ладонью по расшитой ткани. — Я не смогу вам дать честную цену за эти вещи, у нас небогатая лавка. Могу предложить вам еще вдобавок другую одежду, правда, у нас вещи простые… — Подойдет, меня это устраивает, — перебил ее Жун Цзю, с облегчением выдохнул. Деньги, да еще и бесплатная одежда — чего еще желать. Обычная одежда, практичного темного цвета, превратила его из странноватого паренька в кричаще ярких тряпках в обычного молодого человека из приличной семьи. Все-таки одежда сильно влияет на то, как на тебя смотрят окружающие. Ходить в том, в чем тебе нравится, плюя на мнение других, можно только если у тебя есть веские основания для высокомерия — статус, богатство. Жун Цзю, если честно, нравилось ходить в красивой одежде, пользоваться косметикой. Нравилась роскошь, что ж тут такого? Но сейчас для него вся эта шелковая красота была будто воплем в лица окружающих: «Я из борделя, прямиком из дома удовольствий!». — Вы ведь раньше жили в… доме удовольствий? — нерешительный вопрос Лин Ся заставил его вздрогнуть. Эта девушка что, мысли его читает? — Да, — Жун Цзю вскинул подбородок. — И что же? Я выкупил себя и теперь странствую. — Нет-нет, ничего такого, — швея замахала руками. Замявшись, она внезапно подошла к одному из маленьких столиков и начала заваривать чай. — Извините, вы не могли бы посидеть со мной и выпить чаю? Если не спешите. Я бы хотела… извините, странная просьба, но я бы хотела с вами поговорить. Жун Цзю недоуменно наклонил голову. Зачем это швее? Впрочем, денег за этот чай с него не спросят, плату за вещи он уже получил, так почему бы и не посидеть? — Моего старшего брата и младшую сестру тоже продали в бордель, когда мы были еще детьми, — тихо начала Лин Ся. — Я вот лицом не удалась и прихрамываю немножко — не взяли. Нашим родителям срочно нужны были деньги, вот и… — она неловко смолкла. Жун Цзю хмыкнул. Его хоть дядя продал, а тут родные родители не пожалели детей. — Сестренке повезло, в нее почти сразу влюбился один богатый чиновник и взял ее в дом в качестве наложницы. Она живет с ним в другом городе, вполне довольна своей жизнью. А вот гэгэ так не повезло. Он попытался сбежать… Говорил, что ему невыносимо тяжело, что его все время бьют… При попытке бегства его избили так, что он умер… — девушка сгорбилась и замолчала. Чтобы выжить в борделе, нужно подстраиваться. Льстиво улыбаться, прогибаться под каждым ублюдком. Жун Цзю запил горечь слабо заваренным чаем. Когда он попал в бордель, то быстро понял, что если не прогнется, не станет покорно подставлять зад, то будет ходить битым и умрет с голоду. В их борделе беглецов травили собаками. — Вы сбежали или… — Смог себя выкупить, — улыбнулся Жун Цзю. — У меня ушло на это четыре года. — То есть, такой путь был возможен… — Только если твой гэгэ был готов работать. Лин Ся ссутулилась сильнее. Не каждому такая работа подходила. — У меня даже денег тогда не было, чтобы похоронить его по-человечески. А родители не стали возиться. Никто не говорит о нем ничего доброго. Как будто он был мусором, вышвырнутым на задворки. Как будто и не существовало никогда… А гэгэ был добрым, хорошим человеком, заботливым. Он бы стал хорошим мужем и отцом, он мог бы стать тоже портным, — на глазах швеи появились слезы. Видимо, она давно не могла ни с кем поговорить. Жун Цзю с внезапным сочувствием погладил ее по плечу. Он много видел людей. Много слышал историй. О проститутках, ставших наложницами и женами. О шлюхах, сгинувших в канаве. О тех, кому удалось самим стать хозяйками борделей. Слышал и о тех, кто смог вырваться. Смог найти иной путь. «Самое сложное, — сказала ему однажды женщина, бывшая проституткой, но ставшая помощницей аптекаря, — не плевки и пересуды окружающих, которые будут преследовать долго. И даже не то, что можешь встретиться с бывшими клиентами. Самое сложное — избавиться от привычек и страхов старой жизни. Забыть о том, что нужно подстраиваться и угождать, забыть о том, что ты был человеком низшего сорта. Это самое трудное». В конце концов, та женщина снова стала торговать собой и умерла от позорной болезни. Жун Цзю был рад вырваться, но к его счастью примешивалась изрядная доля страха не справиться, не выдержать, не вернуться. Если бы не тот сон и не поклон праведника — Жун Цзю бы никогда не решился бы воплотить в реальность свою мечту. — Далеко не каждому удается вырваться, — тихо произнес он. — А те, кто все же сбежали, часто не могут найти места в этом мире. Лин Ся грустно улыбнулась ему. — Вы извините, я не хотела с вами так… Вам ведь и так непросто, а тут еще я… — Вам ведь давно не удавалось поговорить о своем брате, не так ли? — Да… Мало кто захочет выслушать с участием о судьбе и смерти моего брата… Так что я очень вам благодарна. А хотите, я вам подарок сделаю? — неожиданно вскинулась девушка, решительно встряхнув головой. Она постаралась улыбнуться, и после такого разговора Жун Цзю счел ее попытки казаться бодрой подвигом. — Не стоит, сестрица, я был рад тебя выслушать, — вежливо отказался он. Затем чуть прищурился. — Впрочем… Скажи, ты не знаешь, в вашем городе аптекарю не нужен помощник или ученик? Я немного разбираюсь в травах. — У нас аптекаря нет, но есть травник… — Лин Ся задумалась. — Я вам могу рассказать, где он живет, может, ему нужны помощники. — Буду благодарен, — улыбнулся Жун Цзю. Что ж, похоже, жизнь налаживается. Жун Цзю не хотел строить воздушные замки, предаваться пустым мечтам. Жизнь непредсказуемая, полна трудностей. В ней есть место чудесам, но чаще это темные и злые чудеса. Жун Цзю шел по улочкам небольшого городка, беззаботно грыз яблоко, щурился на припекающее солнышко… И совершенно не замечал тени, следующей за ним. Все же некоторые вещи остаются неизменными, как бы сильно не менялись события. Жун Цзю, двадцати лет отроду, сын певицы и ученого, бывший проституткой, мог сколько угодно наслаждаться своей свободой. Время его счастья, увы, было ограничено тенью, следящей за ним с недавних пор. Жун Цзю мог менять свою жизнь и упорно пробивать новый путь сколько угодно. Мог стать помощником травника и начать обучение лекарскому искусству. Мог завоевывать уважение горожан своей старательностью, вежливостью и упорством — чтобы никто больше не звал его шлюхой. Но какая разница, что делает Жун Цзю, если в одном храме уже подготовлен алтарь, на котором будет пронзено его сердце?