В волосах листва и руки красны

*** Невероятно серьезный Мо Жань напротив злит и вызывает желание чем-то ударить. Но какой в этом смысл? Они призраки, и боли этот чертов пацан не ощутит. Жун Цзю вот тоже больно не было, хотя его грубо поимели всего полчаса назад. Удивительно. Некоторые говорят, что после смерти можно обрести покой — какой тут, к гуям, покой?! — Значит, хочешь, чтобы я тебе помог? — зло и насмешливо кривит губы Жун Цзю, и в нем больше нет ни веселого азарта, ни надежды — ничего. Пустота. Священное ничто. — Ты обокрал меня, — фальшиво смеется ему в лицо. — И судя по тому, что я смутно помню — хотел мне лицо порезать, не так ли? — Мо Жань меняется в лице, а затем опускает глаза. — А за что? Я ведь ничего тебе не сделал! Ублажал тебя, старался — а что ты сделал? — Ничего? Ты сговаривался с тем торговцем, чтобы отнять мое духовное ядро. Разве нет? — И я планировал отказаться, — выплевывает Жун Цзю. — Он ведь явно не собирался выкупать меня после этого. Гуй бы побрал все это. Его все-таки догнали. Схватили, приволокли в Цайде. Чан ударил по лицу, швырнул под ноги человеку в плаще. Сверкнул клинок, несколько минут боли — и смерть. Жун Цзю чувствовал себя как под водой. Он будто налетел всем телом на скалу — вот его жизнь уже налаживается, а вот он уже стоит перед вратами в ад. Вот он бродит меж призраков — а вот его уже тащат в поместье Четвертого князя. Жун Цзю казалось — плевать, что будет. Ну, был он проституткой на земле — станет теперь шлюхой в аду. И будто бы не было тех нескольких месяцев, когда он с удовольствием учился медицине, помогал людям, иногда коротая вечерок за чаем с Лин Ся… И словно никто не звал его «А-Цзю», как милая старушка, которой он помогал по хозяйству в обмен на комнату и еду. И будто не обещал старый травник ему в подарок набор медицинских игл — «Они еще от моего отца мне достались, да у меня уже пальцы не такие крепкие. Подучишься, отдам тебе, только схемы акупунктуры заучи как следует». Не было этого. Был бордель. А теперь — поместье, полное страданий и похоти. Его личный ад. А теперь перед ним стоит Мо Жань и просит помочь найти его учителя. Смотрит серьезно, прямо — совсем не так злобно и высокомерно, как при последней их встрече. — Я ведь тоже человек, — бормочет будто про себя Жун Цзю. Вскидывает подбородок. — У меня были мечты и цели, я только хотел начать нормальную жизнь! А из-за тебя, из-за того, что я спал с тобой — меня убили, принесли в жертву в Цайде! — Что? — Мо Жань подается вперед, спрашивает, хочет узнать подробнее. Это важно для него? Почему, ведь он тоже мертв? Жун Цзю рассказывает, растягивая губы в улыбке. Рассказывает, срываясь на сдавленный шепот-крик. Нельзя привлекать внимание, но как же хочется закричать на него! — Я ведь тоже человек, мне тоже бывает больно и обидно! Ты думал, раз я шлюха, можно меня обворовывать, можно лгать в лицо и насмехаться! Я не сделал тебе ничего дурного, ничего, вообще ничего!.. Я с таким трудом накопил те деньги… И только сумел начать жизнь, нормальную, свободную… — Слезы душат, так холодно и горько, что Жун Цзю едва держится на ногах. Мо Жань напротив отводит взгляд. А затем внезапно кланяется, церемонно складывая руки. Кланяется низко, не так, как тот Старейшина — сгибается в поясном низком поклоне. — Я прошу у тебя прощения. Я был неправ. Я поступил низко и подло. Прости меня, если можешь. И прошу тебя — помоги мне. Я должен найти своего учителя, Чу Ваньнина. Прошу тебя, Жун Цзю. Помоги мне. Жун Цзю замирает в прострации. Заторможенное сознание цепляется за имя. — Чу Ваньнин? Старейшина Юйхэн? Он здесь? — Да. Жун Цзю хмурится и смотрит на землю. Видит то, отчего ему становится почти больно и страшно. В голове — веер предложений и возможностей, но он отвергает их все, глядя на тень Мо Жаня. Омерзительно живого Мо Жаня. — Я помогу тебе выбраться отсюда, — твердо говорит он. — Ты сможешь переродиться и начать новую жизнь. Совершенно новую, с чистого листа. Прекрасно, только Жун Цзю вряд ли успел накопить хоть каплю хорошей кармы, а потому его следующее воплощение тоже пойдет по одному месту. Но Жун Цзю вспоминает гордого бессмертного, который поклонился ему. Вздыхает — как будто ему нужен воздух — и тихо говорит Мо Жаню, где он сможет найти своего учителя. Заколебавшись на миг, он поддается странной, безумной вере. — Я заметил, что стражей нет возле сарая у того края поместья, — машет рукой. — Я там буду ждать. Ты сказал, что поможешь мне отсюда выбраться… Что ж, посмотрим, какова цена твоим обещаниям, — хмыкает устало и уходит, не слушая такой же тихой благодарности Мо Жаня. Поможет — хорошо. Нет — к гуям и его, и Старейшину Юйхэн. На удивление, Мо Жань пришел, ведя за собой худощавого мужчину в красных одеждах. Жун Цзю с интересом склонил голову. Он видел Чу Ваньнина в белоснежных одеяниях и со строгим и холодным лицом. А теперь он видит его растрепанным, полуодетым, со злым и взволнованным взглядом, обращенным на ученика… Жун Цзю посмотрел на Мо Жаня, который старался не коситься на своего учителя слишком явно и сосредоточиться на поисках выхода… О, Небеса, их чувства — как на ладони! Жун Цзю постарался не закатывать глаза. Он вообще был паинькой. Вежливо поприветствовал Чу Ваньнина, вежливо указал Мо Жаню, где он ранее заметил стражей. Вежливо заткнулся и молча отводил глаза, когда взгляды Мо Жаня становились ну чересчур говорящими. Небеса, не говорите ему, что Чу Ваньнин видит в этом парне только ученика! Что ж, напоследок он смог неплохо повеселиться. По крайней мере, этот праздник недопонимания смог позабавить его, глупого призрака. Выбравшись, пусть и с трудом, они остановились около одной покосившейся лачуги. Мо Жань отправился на разведку, чтобы проверить, не бродят ли где-то еще стражи Четвертого князя. Жун Цзю забился в угол, усевшись прямо на землю. Обняв колени руками, он бездумно смотрел на сухую пыль у своих босых ног. И к чему он так старается сбежать? Действительно хочет переродиться или просто плывет по течению? Жун Цзю почему-то казалось, что если он разберется со своими желаниями, то станет проще… — Могу я задать вопрос? — нарушивший тишину Чу Ваньнин смотрел в сторону. Его брови были нахмурены, а пальцы нервно сжимали подол ханьфу. Жун Цзю устало промычал что-то. Говорить ему не хотелось, но к этому бессмертному заклинателю он, увы, испытывал слишком сильное уважение. — Вы… вы с Мо Жанем были… — Он был моим клиентом, — Жун Цзю понял, что пытается сказать Старейшина Юйхэн. Выгнув бровь, он слабо улыбнулся. — Ничего личного, на самом деле. Поверьте, он ко мне ничего не испытывает. Равно, как и я к нему. — Что вы имеете в виду? — Несмотря на то, что он меня обворовал, мне, честно говоря, глубоко плевать на него, — честно ответил Жун Цзю. — Как он живет, что делает, кого любит и ублажает… — Лицо Чу Ваньнина заледенело, а мочки ушей вспыхнули красным. — Наплевать. У меня своя дорога, у него — своя. Честно говоря, если бы меня не убили из-за него, я бы со временем и лицо-то его забыл, и имя. Чу Ваньнин молча опустил голову. Жун Цзю легко усмехнулся. — В любом случае, это все уже не имеет значения. Я мертв. Как-нибудь уйду на перерождение и забуду все окончательно. Он ведь живой, не призрак, правда? — Жун Цзю усмехнулся шире в ответ на острый взгляд Старейшины. — Успокойтесь, мне нет дела до него. — Он… Мо Жань хочет меня воскресить, — заколебавшись, произнес Чу Ваньнин. — Хорошо. — Хорошо? — заклинатель нахмурился. — Вы хороший человек, — неожиданно искренне сказал Жун Цзю. Ему вдруг стало жаль этого бессмертного, запутавшегося в собственных чувствах, прячущегося за маской. Разве он не так же поступал в борделе? Прятал, скрывал все свои чувства, всю боль и отчаяние за яркой маской улыбающейся проститутки. Жун Цзю не собирался придирчиво исследовать себя самого, пытаясь понять, зачем он говорит сейчас эти слова Чу Ваньнину. Захотелось — вот и сказал. — Помните, когда мы с вами встретились на Пике Сышэн, когда вы допрашивали Мо Жаня — вы поклонились и извинились передо мной? — Ваньнин кивнул, озадаченно хмурясь. — Передо мной никогда не извинялись. Даже до того, как я попал в бордель. — Я был обязан извиниться за Мо Жаня. К тому же, я привык быть вежливым с людьми вне зависимости от их… профессии, — запнувшись, произнес Чу Ваньнин. — Вы исключение, Старейшина Юйхэн. Как бы то ни было… Вы подарили мне цель, — Жун Цзю улыбнулся искренне недоумевающему Чу Ваньнину. — Стать достойным человеком. Стать тем, к кому будут относиться с уважением, и кланяться с почтением. Стать кем-то, кого будут уважать. Жун Цзю грустно посмотрел на свои руки. — Матушка учила меня разбираться в травах. А в борделе порой мы справлялись со своими травмами самостоятельно. Так что я подумал… я смогу стать лекарем. Я даже смог стать помощником травника, у меня начало получаться… «А потом все пошло к гуям под хвост», — мрачно подумал Жун Цзю. — В любом случае, — встряхнулся он. — Это все уже неважно. Знаете, я даже почти не удивлен, что Мо Жань спустился за вами в ад. Такого, как вы, легко полюбить и пожелать спасти даже от демонических Князей! — Что? — Глаза феникса округлились. — О чем вы?.. Что вы… — Хм? — Жун Цзю склонил голову набок, лукаво прищурился. — Не скромничайте, разве вы сами не заметили, как сильно любит вас Мо Жань? Несколько минут Чу Ваньнин молчал, глядя на него пустым взглядом. — Он мой ученик. Он почитает меня, как учителя, — холодным и жестким тоном наконец ответил заклинатель. Жун Цзю фыркнул, абсолютно не впечатленный его грозным видом. Видали и пострашнее, да. И вообще, за льдом в глазах у бессмертного — целое море уязвимой надежды — Жун Цзю почти поражен, разве никто этого не видит? — Конечно, мечтайте. Ах, если бы на меня порой смотрели так, как он иногда на вас, мне бы больше ничего не нужно было… Чу Ваньнин встряхнул головой. — Вы ошибаетесь, — твердо ответил он. — Может быть, — не стал спорить с ним Жун Цзю. — Сами потом присмотритесь к своему ученику. И проверьте — прав ли я или нет. До прихода Мо Жаня они молчали. Чу Ваньнин о чем-то задумался, периодически хмуря брови, похожие на два клинка. «Красив. Как зимняя ночь, за которой наблюдаешь из окна натопленной комнаты или закутавшись в теплое меховое одеяло. Я понимаю, почему этот мальчишка так тянется за вами, Старейшина Юйхэн. А почему вы смягчаете сталь в глазах, когда видите его?» Жун Цзю поднял голову, разглядывая темное небо Преисподней. Какая ему, впрочем, разница? Они вскоре расстанутся и больше никогда не увидятся. Так к чему все эти мысли? Он полюбуется ими напоследок — возмутительно живым Мо Жанем, возмутительно любимым Чу Ваньнином. Сглотнет горечь и скроется в тенях — глупый призрак с глупой и тяжелой жизнью. Вернувшийся Мо Жань с подозрением посмотрел на Жун Цзю. Почтительно помог Чу Ваньнину подняться. — Учитель, я думаю, нам пора. Жун Цзю, — замявшись, Мо Жань вновь поклонился. — Я снова хочу попросить у тебя прощения и поблагодарить… — Твои слова — пыль, Мо Жань, — лениво прервал его Жун Цзю. Поднялся, отряхнул подол ханьфу. Усмехнулся. — Ты, живой идиот, забирай своего учителя и уходи отсюда в мир живых. — Ты… ты понял, что… — ошарашенный юноша заставил призрака рассмеяться. — Твоя тень хорошо видна, идиот. Чу Ваньнин фыркнул. Затем повернулся к Жун Цзю. — Прежде, чем мы уйдем, я хотел бы кое-что вам рассказать. В благодарность за ваши слова. Жун Цзю замер, удивленно посмотрев на него. А он разве сказал что-то особенное? — Существует… легенда, — Чу Ваньнин замялся. Поправил рукав, остро посмотрел на Жун Цзю. — О том, что есть возможность призраку выбраться из диюя. Стать вновь живым. Хочу отметить, что эта легенда не подтверждена и я не могу гарантировать, что ты действительно воскреснешь. — И тем не менее, я весь во внимании, Старейшина Юйхэн, — постарался ответить как можно беззаботнее Жун Цзю. И как хорошо, что рукава его ханьфу такие длинные — совсем не видно, как он впился ногтями в ладони. — Существует легенда о Лисьем источнике. С его помощью можно исцелиться от смертельных ран, исполнить сокровенные мечты, получить немыслимые богатства и тому подобное. Это место выглядит, как простой небольшой дом с ярко-красной крышей. Никто не знает, что находится внутри, но легенда гласит, что входящий в дом не выйдет прежним, — Чу Ваньнин говорил негромко, но веско. Жун Цзю не перебивал его, хотя пока мало понимал, зачем он рассказывает ему об этой легенде. — Также в этой легенде говорится о том, что этот Источник существует как в мире живых, так и в мире мертвых. — На миг Жун Цзю показалось, что у него забилось сердце — яростно, оживлённо. — Зайти в дом с красной крышей может и живой… и призрак. — И… что будет, если я найду этот дом и войду в него? — охрипшим голосом спросил Жун Цзю. — Вы можете воскреснуть. Мо Жань и Жун Цзю посмотрели на Чу Ваньнина одинаково круглыми глазами. Чтобы умерший мог воскреснуть, просто войдя в какой-то дом — разве такое могло быть в их безумном мире? — Я так понимаю, есть какой-то подвох? — криво усмехнулся Жун Цзю, пряча дрогнувшие ладони в рукавах. Всегда есть какой-нибудь подвох. Не может не быть. Невозможно, чтобы все было хорошо, просто, легко. — Есть, — Чу Ваньнин оставался строгим и хмурым, и смотрел прямо в глаза. — Те, кто выходили из дома, кто смог это сделать — обретали лисьи черты. — Они становились хули-цзин*? — недоуменно нахмурился Мо Жань. — Те, кто смог выйти? — тихим голосом уточнил Жун Цзю. — Доподлинно неизвестно, что значит «лисьи черты», — терпеливо начал отвечать Юйхэн. — Однако, полагаю, это могут быть определенные способности или ограничения… — Старейшина, — невежливо перебил его призрак. — Не сочтите за грубость, но есть более важный вопрос. Я вас верно понял, что получить желаемое может не каждый? — Основное условие, о котором говорится в легендах о Лисьем Источнике — входящий в него должен быть искренним, не бояться изменений и не колебаться ни на секунду. Хоть капля сомнений — и Источник поглотит вошедшего. Чу Ваньнин замолчал. Его лицо было напряженным, и если бы Жун Цзю знал его лучше — сказал бы, что бессмертный переживает и даже немного жалеет о том, что рассказал эту легенду. Мо Жань хмурился — ну ему-то с какой стати? Это Жун Цзю сейчас подарили надежду — зыбкую, слабую, опасную. Прикрыв глаза, призрак подавил порыв истерично рассмеяться. Свои эмоции он выпустит, когда Мо Жань и Чу Ваньнин уйдут. — Вы не обязаны использовать этот путь, — решил нарушить тишину Чу Ваньнин. — Если у вас не получится, ваша душа будет полностью разрушена. Путь к перерождению для вас будет закрыт. — Как будто в следующей жизни меня ждет что-то хорошее, — хмыкнул он, открывая глаза. Улыбнулся, взмахнул рукавами. — Исчезну? Ну и пусть. Кто обо мне будет плакать? Да и бродить здесь опасно — вы сами в этом убедились. Жун Цзю рассмеялся, поклонился низко. — Желаю вам удачи в вашем воскрешении, Старейшина Юйхэн, — издевательски-горько усмехнулся Мо Жаню. — Если повезет, мы с тобой больше никогда не увидимся. Просто постарайся больше не быть таким идиотом и подлецом, Мо Жань. Сжав челюсти, Мо Жань кивнул с твердым взглядом. Чу Ваньнин же будто хотел сказать что-то еще. Но Жун Цзю, взмахнув еще раз яркими рукавами, ловко скользнул в узкий проход между двух домов и скрылся от пары заклинателей. Пробираясь меж жилищ призраков, Жун Цзю тихо посмеивался. Глупый Мо Жань и его не менее глупый учитель… Любящие друг друга, Небеса и Бездна, так очевидно любящие друг друга!.. Что еще бы сподвигло Мо Жаня спуститься в преисподнюю, не страшась смерти? А ведь он живой; мог бы просто двигаться дальше, погоревав несколько лет. Разве его поступки не доказательства гораздо более пылких чувств, чем связь ученика с учителем? И разве надежда в глазах Юйхэна не доказательство взаимности? — Предрекаю: они еще долго будут плясать вокруг друг друга, — пробормотал Жун Цзю, остановившись и обернувшись на миг. Наверняка Мо Жань уже убежал из диюя, бережно согревая в ладонях озябшую душу Чу Ваньнина… Интересно, а согрел бы однажды кто-то и его самого? Жун Цзю обхватил себя руками, вновь тихо смеясь. Он сбежал так быстро от них, скомкав прощание, как вырванную из книги страницу. Он бежал от слов, от надежды и сомнений. Уберегая себя от тревог, он ставил перед собой простые цели, стремясь достичь их. Жун Цзю напоминал сам себе осенний иссохший листик, сорванный с ветки. Его несло ветром, легко скользил он по воздушным течениям. Босые ступни стремительно отмеряли бесконечные ли — Жун Цзю почти бежал по пыльным пустошам диюя. Призраку не нужны ни пища, ни отдых. И он бежал, сбегал от преследователей, от мнимых врагов и опасностей. Тихо смеялся, почти незаметно для себя. — Вернусь обратно… Снова попробовать стать лекарем?.. Или сбежать за моря? Если изменюсь… Каким я стану? — Жун Цзю лихорадочно бормотал, теряя счет времени. Время — разве оно важно для призрака? Смех рассыпался по пустошам нефритовыми бусинами порванного ожерелья. Жун Цзю смеялся тихо, стирая с лица кровавые слезы. Как же омерзительно… как противно… как ненавистно это жаркое чувство в груди, где уже не бьется сердце… Надежда. Самое горькое чувство, сладко-радостно отравляющее душу. Разъедающее и рождающее сомнения и страхи. Заставляющее бежать вперед, забывая обо всем. Не позволяя ни о чем думать. Впрочем, возможно, Жун Цзю просто боялся задумываться хоть о чем-то. Возможно, и бежал-то он не от других призраков или демонов. А от самого себя. *** Дом с вызывающе-красной крышей стоял будто в тени — и в то же время на виду. Жун Цзю переминался у порога, с легким интересом разглядывая простые бамбуковые стены и покосившийся порог. Он понятия не имел, сколько времени искал этот дом. Интуиция подсказывала, что искать дом стоит подальше от городков призраков — вряд ли такое место будет близко к людям или демонам. Жун Цзю коснулся косяка ладонью. Дверь была приглашающе приоткрыта. Только сделай шаг за порог, толкни ее рукой. И жизнь изменится навсегда. Или его душа растает без следа. Жун Цзю смертельно устал думать и чувствовать. Сомнения? Тревоги? Страх? Все поглощала смертельная усталость и пустота. Надежда? Слепая одержимость тащила его по пустошам, заставляя искать и не сдаваться. «Если моя душа все же растает — никто не заплачет. Это никого не взволнует; никто даже не заметит. Возможно, обо мне вспомнит разве что Старейшина Юйхэн, может, пожалеет, что рассказал мне об этом месте. Сомнения убивают, это касается не только такого места, как Лисий Источник, Старейшина». Жун Цзю толкнул ладонью дверь. За порогом было видно пустую комнату, пыльный пол и трепещущие безо всякого ветра занавески. — Если я выживу, — вслух произнес он, — то сделаю все возможное, чтобы больше с тобой не сталкиваться, Мо Жань. И я больше не стану жертвой. Не в этой жизни. Жун Цзю перешагнул порог. Тонкая дверь тихо затворилась за ними. Полупрозрачные занавески всколыхнулись, потянувшись к нему. Жун Цзю улыбнулся, шагая им навстречу, позволяя обернуться вокруг своего тела. Прежде, чем тонкая ткань вспыхнула, он успел рассмеяться — у какой еще проститутки могла быть такая странная жизнь, как у него? И каким же будет финал его странного существования? Каким сном обернется его новая жизнь? Кошмаром или радостной грезой? Жун Цзю смеялся все громче и громче, позволяя синему лисьему пламени поглощать его душу. В нем горели его глупые мечты и наивность, его самоуверенность и отчаяние. Сгорала тупая боль предательства и презрения людей. Вспыхнула и исчезла апатия, обуглившись подобно мотыльку. И последним сгорел громкий смех, оседая пеплом на бамбуковых стенах. *** Боль поглощала каждый кусочек тела. Боль обожженной, почти обугленной кожи. Сбитых ступней, едва способных ступать по снегу, что ранил подобно ножам. Скрытые за обожженными веками глаза ничего не видели, тонкие руки, лишенные кожи, слепо нашаривали путь. Наконец, обгоревший человек упал, его ноги подломились, не выдержав боли. Рассыпающиеся на черные хлопья жирного пепла волосы разлетелись по спине и снегу. Человек пытался вспомнить хоть что-то, нашарить в своей голове что-то, кроме всепоглощающей боли. Это казалось важнее ран и убивающего холода. Хоть крупица воспоминаний, хоть какое-нибудь слабое чувство. Черные губы разомкнулись, выпуская хриплый выдох. — Ц-цзю… Ж-жун… Жун Ц… Ц-цзю, — с трудом вытолкнул из себя воскресший призрак, проваливаясь в блаженную темноту, лишенную боли. Тихо скрипнул снег под лапами, а затем и человеческими ногами. — Надо же… Как давно никто не выходил из Лисьего Источника к нам. И даже сумел вспомнить свое имя… Изящная ладонь коснулась обгоревших волос. Пальцы венчали длинные когти, окрашенные в алый. Вспыхнули золотом глаза. — Спи спокойно, дитя. Самое сложное у тебя еще впереди. Что бы не убило тебя, что бы не толкнуло тебя в двери нашего Источника, самое сложное теперь для тебя — жить со всем этим. Лиса погладила макушку лежащего на снегу человека. Улыбаясь, она наблюдала, как зарастают его раны. А вскоре — она знала точно — распахнутся глаза на красивом и уже невредимом лице. Золотые, как и у нее.