Прости меня, если сможешь

В воздухе витало напряжение, и только голодный Кот создавал хоть какой-то шум, не давая сойти с ума от звенящей тишины. — Ну прости, я хотела всё рассказать, но ждала удобного момента… — Павлова взяла Кривицкого за руку и крепко сжала ладонь, после чего подняла глаза к дочери, которая абсолютно безразлично смотрела на неё, и только нервный стук ногтей по спинке дивана выдавал девушку. — Я всегда думала, что сериальная классика обойдет нас стороной, но… Прости, солнце, я совершила много ошибок… — Ты думала, мама? — Александра покачала головой из стороны в сторону. — Ты всегда брала и делала то, что тебе хочется. И ни о ком ты не думала. — Саша… — разом отозвались Ирина и Гена, но девушка остановила их, выставив вперед руку. Кривицкий осушил стакан воды и со всей силы сжал ладонями лицо, пытаясь притупить чувства и адекватно и безболезненно воспринять полученную минутой ранее информацию. — Спасибо за теплый прием, до свидания, — Александра искусственно улыбнулась, резко поднялась с дивана и вылетела из квартиры, оглушительно хлопнув дверью и не посмотрев ни на кого. Павлова попыталась приобнять мужа, но тот тоже встал, тем самым сбрасывая её руки. Ему очень хотелось заглянуть ей в глаза и задать лишь один вопрос: «Почему»? Почему она так долго молчала… И если это месть за его давнее предательство, то он заплатил сполна. Но почему? Ведь это могло изменить так много… — Я пойду… догоню, — он так и не нашел сил озвучить свой вопрос, но пообещал себе вернуться к нему и попробовать понять женщину. Ирина никогда не видела его глаза такими… такими отстраненными и опустошенными. Поверить в то, что он не простит ей этого, было практически невозможно. Быть может, это просто защитная реакция?.. Хотелось надеяться. Павлова была истинным трудоголиком, и наряду с неприятными чувствами боли, досады и обиды на саму себя её мучила работа: как ехать в Склиф, когда семейные взаимоотношения трещат по швам? Конечно, она искусно умела подчинять себе все эмоции, но случай сегодня оказался выше любых сил. Женщина почувствовала острую необходимость переключить на что-то внимание, и рука сама потянулась к остаткам коньяка в баре. Выбежавшему из подъезда Кривицкому, к счастью, не пришлось догонять девушку, степень трудности характера которой была очевидна — он увидел её в парке напротив дома. Она сидела на скамье, подпирая кулаком щеку, и смотрела в пустоту, не замечая проходящих мимо людей. — Саша! — окликнул её мужчина и медленно подошел ближе, восстанавливая дыхание после стремительного спуска по лестницам подъезда. Она инстинктивно дернулась, чтобы снова встать и уйти, но сдержала порыв. Нужно было немало времени, чтобы переварить случившееся и осознать, как жить дальше, но в глубине души что-то тоже шевельнулось: что сейчас скажет этот чужой родной человек? — Я уже тридцать два года Саша… — отрешненно произнесла девушка, не поднимая глаз. — Я не знаю, правда, что говорят в подобных ситуациях, — Кривицкий аккуратно присел рядом, располагая руку на спинке скамьи позади девушки, — но пойми и меня. Я не знал ничего, я даже не догадывался, Ира никогда и не намекала… — А что Ира? — Александра рассмеялась, но в голосе её отчетливо слышалось сожаление. — Ты где был? Все эти тридцать два года. Где? Уж точно не рядом с Ирой. Так что же вдруг так резко изменилось?! — Я очень виноват перед мамой… Да, меня не было рядом, но все эти годы я ненавидел себя за то, что оставил её. Так случилось… А Ира даже не написала, что беременна. Не захотела, значит. Мы мечтали о большой семье, о детях, но я всё разрушил. Не знаю, за что она смогла простить меня, — Кривицкий горько улыбнулся, вспоминая как Ирина сказала ему «да» во второй раз, — но я самый счастливый. Дочь от любимой женщины… Надеюсь, ты когда-нибудь сможешь меня простить. — Она никогда не говорила, почему вы разошлись. «Так случилось» — то, что я слышала всегда. Только в детстве я часто находила черно-белые фотографии и видела красные от слез глаза… Девушка потрепала светлые волосы, убрала со лба назад мешающую челку и подняла глаза цвета шоколада к небу в надежде, что подступающие слезы вернуться обратно. Только из-за яркого солнца они выступили ещё сильнее, за чем и наблюдал Кривицкий. — Солнце… Нетрудно догадаться, почему мама тебя так называет, — мужчина тоже посмотрел вверх, смешно щурясь, — Александра, Санька… Такое имя мы и загадывали вместе. Ира не предала мечту… — Меня так муж называет — Санни… — казалось, она сбросила свою маску и впервые за это утро искренне улыбнулась. В этом Саша была похожа на мать: у неё было железное самообладание, и она никогда и никому не показывала своё истинное лицо, свои настоящие эмоции. Нужно было заслужить. Они сидели рядом и смеялись, будто знакомы не полчаса, а как минимум — всю жизнь… Только смотрели куда-то вниз, на свои колени, но не в глаза друг другу — невидимая стена по-прежнему ощущалась рядом. О друг друге они не знали ничего. О чем сейчас говорить и что делать дальше? Хотелось разом так много рассказать и так много узнать, но если бы это было невозможно… Переборов собственные мысли и домыслы, девушка протянула в сторону Кривицкого раскрытую ладонь. Не долго думая, хирург ласково накрыл её своей рукой и сжал пальцы. — Прости меня, солнышко, — запинаясь, из последних сил сдерживая слезы, он вновь попросил прощения и поднес женскую руку к своей щеке, — что меня не было в твоей жизни… — Папа… — так же несмело произнесла Александра, — я столько лет просто хотела сказать это не чьему-то, чужому отцу — а своему, настоящему, и совершенно не имело бы значения, кто он, где он, с кем он… — растрогавшись от собственного признания, она кинулась к Кривицкому на грудь и зарыдала в голос, не обращая внимания на людей в парке и недавние обиды. — Санечка… — мужчина наконец перестал сдерживать эмоции, что для него было особенно вредно, и крепко прижал к себе дочь, целуя в светлую макушку. Они так и просидели ещё несколько минут в молчании, не выпуская друг друга из объятий. Случайные прохожие оставляли на них любопытные взгляды и так же спокойно шли по своим делам дальше, не догадываясь, какая драма творится в это мгновение в душах других людей. Павлова уложила волосы, закончила собираться на работу, накормила кота, вымыла стакан после спасительной дозы коньяка и стояла у окна, равнодушно всматриваясь на улицу через тюль, когда входная дверь открылась, вынуждая женщину обернуться. С одной стороны, она избавилась от груза своей тайны и рано или поздно должно было стать легче, с другой — паршивое чувство вины и снова ощутимая дистанция с родными людьми… Кривицкий вернулся в одиночестве. — Где Саша? — неловко спросила Ирина, подходя к мужу. — Сказала, что прогуляется по парку и вернется, — спокойно ответил ей хирург, — ты собралась? — Гена… И ты ничего не скажешь? — Павлова растерялась, ведь ожидала услышать упреки, обвинения, обиды и уже приготовилась, ведь он, бесспорно, был бы прав. Такая реакция взволновала её ещё больше. — Может быть, возьмешь отгул сегодня? — Ты чего, Ира, какие отгулы?! Заказывай такси и поехали, — он подошел и слегка взял её за плечи, заглядывая в глаза, — но у меня, конечно, будет к тебе пара вопросов… Его покрасневшие глаза не скрылись от неё, и Павлова снова ощутила тупую боль слева. Неужели она смогла так жестоко поступить?.. — Прости меня, если сможешь… — она спрятала лицо на груди Кривицкого, сминая под ладонями его рубашку до боли в пальцах, — пожалуйста… — Не говори глупостей, Егорова, — он стал бережно гладить её по спине, не говоря о том, как больно ему, — но почему ты тогда не написала? Хотя бы строчку, Ира… Что ты себе надумала? — А я писала, Гена, — Ирина подняла глаза к нему, смахивая с щеки выступившую слезу, — не один раз писала, только никакого ответа не было… Этим всё и закончилось. Кривицкой помрачнел, как только услышал это. Она смотрела в его лицо, и ей показалось, будто только что там по фрагментам пронеслась вся их невеселая жизнь. — Мама… — то ли злостно, то ли виновато сказал он и припечатал кулак к стене. Павлова не стала отвечать, хотя имела привычку быть прямолинейной, а чаще — сначала говорить, а потом вдогонку думать. Конечно, она ещё сорок лет назад прекрасно знала, что мать Кривицкого не в восторге от их отношений. А сейчас — время не вылечило, но научило жить с этой обидой и не тревожиться, как прежде. — Я ужасно злилась на тебя… И, надо признаться, ехала на аборт, когда машина заглохла. И тогда я поняла, что есть знаки, есть судьба, есть что-то выше нас… — каждое слово давалось ей с трудом, и только сейчас она впервые серьезно подумала о том, что едва не убила их дочь, дочь, о которой они так мечтали и о существовании которой её отец не знал до сегодняшнего дня, — а потом, когда родился Артём, мне сказали, что если бы я тогда всё же сделала аборт… у меня никогда больше не было бы детей, — Павлова печально усмехнулась и снова впечаталась в грудь Кривицкого, и очевидно, в их семье смех был защитной реакцией от приближающихся истерик. — Ируся… — он не знал, что ей сказать. Было и больно, и жалко, и трудно. И слишком много событий и фактов для утра одного дня. — Значит, всё случилось так, как должно было быть. — Прости… — в очередной раз повторила хирург. — И ты даже не рассказала ей, что я предал тебя, как последний… — Нет, — она подняла руку к мужским губам, закрывая их, — нет. Я, как самая глупая женщина, всегда любила тебя… Входная дверь снова хлопнула — Александра вернулась, застав трогательную картину у окна. — Надо же, всё детство мечтала увидеть вот так просто своих родителей… — уголки губ девушки слегка приподнялись, и она второй раз за последний час сбросила туфли и прошла в знакомую гостиную, — своих… Я смотрю, на работу любимую вы уже не спешите? — Работа! Работа! — опомнилась Павлова, кидая взгляд на наручные часы. — Ничего, Брагин же отдувается за любимую начальницу, — улыбнулся Кривицкий жене, — а мы опаздываем в пределах нормы. — Вот тебе и доброе утро, — Павлова уперлась руками в поясницу и прошла вперед, разминая спину, — солнце, я так рада, что ты не в меня, а в отца… — она подошла к дочери, приобняла её и засмеялась, глазами указывая на Кривицкого, — я бы ни за что не вернулась сейчас. Как же мне повезло с вами… — Ещё одно слово и… — возмутилась Александра, но продолжать не стала. Ей очень хотелось на минуту стать маленькой обиженной девочкой и поплакать на мамином плече… Но девочка уже разменяла третий десяток, и жаловаться на несправедливости жизни было не в её стиле. Но это мама только что повергла её в шок своими неожиданными признаниями. Но обижаться — такого права у неё просто не было, как посчитала девушка. Её родители — странные люди с какой-то ещё более странной историей. Она обязательно всё узнает и попытается их понять… — Молчу, молчу. — Идите уже… работайте! — девушка не сдержалась и залилась смехом. — Я отдохну, приготовлю ужин и верно буду ждать вашего возвращения. Павлова обхватила её лицо руками и расцеловала в обе щеки, после стирая следы от помады. — В нашей истории есть ещё что-то, чего я не знаю?.. Или это последняя тайна? — усмехнулся Кривицкий, умиляясь женщинам напротив. Они загадочно переглянулись и, кажется, подумали о чём-то схожем. — У тебя есть двое внуков, дед, — Павлова звонко рассмеялась, подошла к мужу и, похлопав того по плечу, оставила на его губах легкий поцелуй, — а теперь вызывай такси!