Глава 26

      Лиса спала некоторое время в объятиях Чонгука, когда выговорилась. Она чувствовала себя очень уставшей, очень ослабленной, и ей ничего не оставалось, кроме как доверять Чону. Он гладил её по тонким, безжизненным волосам и не мог отвести глаз от обескровленных губ, бледного лица и глубоко запавших синяков на нижних веках. Она не красилась уже давно, кожа вся шелушилась без ухода, от неё пахло сигаретами, кофе и алкоголем, и Чонгуку стало не по себе от того, что он видит такие метаморфозы.       Он видел Лису до Тэхёна, до отношений, где она была несчастлива, и даже казалось, что с ней всё хорошо. Оказалось — не совсем всё хорошо, но девушка глушила в себе всякие эмоции и чувства, не касающиеся других людей, не касающиеся себя. Она была более закрытой, более стервой, менее жизнерадостной. С Тэхёном она раскрылась: стала более ранимой, более открытой, а Ким пользовался этим доверием, её чувствами и просто в один момент решил её сломать, потому что она больше не приносит ему пользы, удовольствия. Он же выиграл спор, он же в ней больше не нуждается. Только вот Лиса стала в нём нуждаться отчаянно больше, чем когда-либо. Ким Тэхён — предатель, не заслуживающий такой любви со стороны преданной девушки. Ким Тэхён — конченная мразь, которую даже пристрелить не жалко.       — Как спалось? — шепнул Чонгук, когда Лиса наконец-то раскрыла глаза. Почему-то он боялся, что девушка не проснётся, но знал, что беспокойство было обоснованным, потому что при таком уровне истощения возможен лишь один исход, и тот не настолько позитивный, как многие будто бы пытались показать. — Снилось что-то?       — Ничего не снилось, — пробормотала Лиса и покачала головой. — Совсем. Я давно не вижу сны. Только чернота, в которой я отдыхаю.       — Страдала бессонницей?       — А тебе какая разница? — Лиса вновь отталкивала его, по крайней мере, старалась, но он ни на сантиметр не отодвигался от её тела, укрытого одеялом. — Решил вновь показать свою заботу? Лучше бы рассказал, как ты меня нашёл — это будет в сто раз приятнее и информативнее, чем рассказы о том, как мне хреново.       — Дал просто на тебя наводку в несколько баров, которые сам посещаю, вот мне и позвонили, сообщили, что ты сидишь там. Тогда я и сорвался, чтобы найти тебя. И как ты столько времени скрывалась от меня? Неужели освоила чары невидимости? — эти слова, будто бы снисходительные, будто бы созданные специально для того, чтобы задеть, заставили Лису стиснуть зубы. Будь её воля — она бы ни за что не отвечала, но Чонгук услышал слишком многое из того, что ему не надо, и не отпустит девушку из своих объятий. А ещё от его снисхождения хотелось спрятаться, укрыться, как тем же одеялом, и никогда не высовывать и носа.       — Нет, просто я старалась выживать, извини, но богатых спонсоров у меня нет, — Лиса согнула колени, готовясь, если что, пронзить ими бок Чона, теплящийся совсем рядом, но он мягко остановил её. — Мне надо было платить за номер в капсульном отеле. А ещё хотя бы забрать оттуда вещи надо, а то выкинут.       — Я съезжу, — Чонгук встал на пол, и девушка рванулась вслед за ним, но Чон остановил Лису одним движением руки. — Я смогу договориться, и мне дадут осмотреть номер. С тебя только ключ-карта и схема, где лежат твои вещи.       — Они все на кровати в сумке, больше ничего не оставляла, — покачала головой Лиса. — Но если тиснешь у них банное полотенце, будет только лучше. Оно мне понравилось.       — Хорошо, — весело ответил Чонгук. — Любой ваш каприз. Адрес?       Как только Лиса назвала адрес и название отеля, Чонгук сразу же обулся и выскочил за дверь, даже не давая девушке вставить хоть лишнее слово. А Манобан и махнула рукой, всматриваясь в потолок, который как будто бы и не изменился с того момента, как она покинула эту квартиру. Затем села, притянув к себе колени, огляделась и поняла, что стало чуть чище. Стало чуть приятнее пахнуть. А рядом захотелось увидеть не пустоту, а самого хозяина квартиры, что сел на машину и поехал в сторону отеля.       Кстати, откуда у него за это время появилась машина? Он же раньше мотался общественным транспортом и не брезговал метро, а теперь что изменилось? Появились амбиции, или же решил не скрывать собственное богатство?       Чонгук в это время находился по дороге в отель. Он огибал проблемные перекрёстки с долгими светофорами, кивал водителям, что уступали ему дорогу, и вскоре уже находился у нужного здания. Оплатив парковку, он вошёл в здание, где у стойки регистрации его уже будто бы поджидали. Видели, что постоялица, Лалиса Манобан, со вчерашнего дня не находилась в отеле, а так как он был маленьким, то радели за каждого посетителя. А когда увидели в руках Чонгука ключ-карту от номера Лисы, то и вовсе подумали, что случилось что неладное.       — Я её друг, она будет жить у меня некоторое время, — сказал Чон. — Я думаю, вы видели, в каком она состоянии, так что она попросила меня быстро заехать за вещами. Можете меня проводить до номера?       — Конечно, — слегка с подозрением отозвались из-за стойки регистрации, — только, прошу вас, очень быстро. Мы можем пропускать внутрь отеля только посетителей…       — Если у меня есть ключ-карта от определённого номера, я могу быть посетителем? — Чонгук незаметно протянул девушке сто тысяч вон, и она опустила глаза, но купюру приняла. — Отлично. Я заберу только вещи Лисы, а потом сдам ключ. Вы больше ни меня, ни её не увидите, обещаю.       — Конечно, господин.       Чонгука проводили без лишних слов до номера, он вставил ключ-карту — она сработала, и потому парень вошёл в помещение, сразу же примечая сумку, действительно лежащую на незастеленной кровати. Девушка, которая должна была следить за стойкой регистрации, отвернулась, и в этот момент Чонгук прихватил банное полотенце, висящее на двери, и спешно запихал его в сумку. Потом он вышел из номера, закрыл дверь и протянул ключ девушке, что закачала головой.       — Надо выписаться из журнала. Пожалуйста, постарайтесь скопировать подпись Лалисы Манобан, чтобы у меня не было лишних проблем.       — Хорошо.       Чонгук практически точь-в-точь скопировал подпись Лисы, а потом поклонился девушке, что выдохнула наконец-то и вернулась к своим делам за стойкой. Какая вообще разница, кто и как выписывается из журнала, если Чонгук уже заплатил девушке за молчание? Да, эта сумма мизерная, но, видимо, она была готова и на неё. Сколько же зарабатывают тогда администраторы? Чонгука передёрнуло. Он не хотел даже знать это — в любом клубе девушкам платили в разы больше, чем на обычной легальной работе, в любом баре за такую красотку заплатили не один миллион вон, чтобы просто постоять рядом, а она работает за еду. Ну и, может, за квартплату, а на себя у неё ничего не остаётся.       Сумка, словно маяк, освещающий путь, оказалась на переднем сиденье, и Чонгук завёл двигатель, плавно выезжая в поток машин, что пропускали его вперёд. Чон пару раз нажимал на светящийся красным треугольник, а потом повернул на другую улицу, продолжая путь. Он видел, что у Лисы мизер вещей, а это значит, что ей необходимо что-то ещё. Но он, конечно же, не знал, что именно, потому решил поговорить об этом с Лисой, как только зайдёт в квартиру.       На кухне кипел чайник, в две кружки было насыпано по две ложки кофе. У него — с сахаром, у неё — без. На пепельнице тлела сигарета, вытяжка поглощала каждый аромат, что витал в квартире. Лиса нашлась там же — за столом, опустившей тяжёлую голову на тонкие руки, и Чонгука передёрнуло от вида её худой спины, тонких ног и таких же рук. На секунду прикрыл глаза, не зная, что делать в следующую секунду, а потом присел напротив.       — Нальёшь кипяток? — протянул руку, отщёлкнул кнопку и налил воду в чашки. На всю кухню пошёл аромат крепкого кофе. — Спасибо.       — Сливки надо?       — Я пью только чёрный.       — И как давно? — взгляд Лисы блеснул, и Чонгук решил прервать тему — просто протянул сумку, и девушка сразу же её раскрыла, принимаясь рыться. Все деньги на месте, документы тоже, тут же и обнаружилось так приглянувшееся банное полотенце, мягкое, как облако, и настолько большое, что девушка могла поместиться в нём вся. — Так вот, Лиса… я тебе дал обещание, и да, я не собираюсь от него отказываться.       — Ты убьёшь Тэхёна?       Кажется, Лиса даже воодушевилась, улыбнулась, растягивая губы и показывая зубы, а потом посмотрела на Чонгука так, чтобы он точно понял — она хочет этого даже больше, чем наркотиков. Кстати о них. Придётся потом с неё потребовать оплату или же весь товар назад, если она его не истратила, конечно же, не продала, не зная рыночную стоимость. Он смотрел на её обкусанные губы, желтеющие от кофе, на глаза, глубоко запавшие и голодные, и сдерживал нервную дрожь. Чёрт, она действительно выглядела ужасающе, будто бы чему-то, что не должно жить, дали оный шанс. Второй раз передёрнуло именно от этих мыслей, что Чон допустил в сторону Лисы — она не виновата, что её извёл бывших. Таких бывших самих надо изводить да засовывать в бетономешалку лицом вперёд, чтобы голова превратилась в месиво из бетона и крови.       Кажется, Чонгук говорил себе, что никогда не будет жестоким, но лишние эмоции всё же пробивались сквозь твёрдый барьер.       — Я дал тебе обещание, повторюсь, — сказал Чон, кивая. — А если я кому-то даю обещания, то я их сдерживаю. Потому хотелось бы уточнить: если его убить, то какая будет выгода? И как его убить без следов, как думаешь?       — О тебе столько всяких слухов ходит в университете, что я думала, что ты поумнее будешь, — шпильку талантливо всадила, молодец, умница, но это было даже не больно — наоборот, забавно, потому что Чонгука уже никто не мог уколоть. Слишком давно. Что сказать о парне, который искал в большом городе одну-единственную девушку, которая ему не принадлежала? Он столько всего снёс, что нет даже необходимости делать больно. Он сам себе делает больно настолько профессионально, что не справится ни единый боец с ним. — Наоборот, а если его застрелить?       — Пистолет? Винтовка? Дробовик? — у Лисы раскрылись широко глаза — он так ждал именно этого выражения лица. В каком-то смысле он хотел, чтобы она его немного боялась, тогда и за языком следить станет, и не закричит что-то, что не надо кричать, когда рядом будут посторонние люди. Да, он жалел её и жалеет, пьёт несчастный кофе, что она заварила, но ему хотелось, чтобы она была чуть мягче. Жестокость ей не к лицу.       По крайней мере, не к тому изнеможённому лицу, что она имеет сейчас.       — У меня настолько много огнестрела, что ты не представляешь, кому что говоришь, — произнёс Чонгук и встал с кружкой в руках. — Пойдём, покажу, если сомневаешься, что я не могу никому навредить.       — Я тебе верю, — быстро проговорила девушка. — Просто… ну, не надо мне ничего показывать. Знаешь, как в поговорке: меньше знаешь — крепче спишь. И мне бы тоже хотелось спать крепко.       — В твоём состоянии это опасно, так что давай подлечимся, сходим ко всем врачам, — Чонгук остановился прямо перед Лисой. Она смотрела прямо в его живот, ни выше, ни ниже, а ему хотелось увидеть её глаза ещё раз. Хотелось увидеть ещё раз тот взгляд, когда они занимались сексом. Но она не поднимала глаз от его ремня. — И я потихоньку буду думать, как устранить Тэхёна. Он совсем уже из ума выжил.       — Что с ним? — а в голосе почему-то беспокойство, смешанное с интересом, будто бы Лиса до сих пор не вырвала имя бывшего молодого человека с корнями из своего сердца, а там его всё ещё растит.       — Наркота здорово отшибает мозг, в особенности когда её много, — Чон слегка склонил голову набок и всё же не удержался — за подбородок поднял голову Лисы, улыбаясь. — Тебе ведь тоже отшибло, раз после того, как мы провели вместе ночь, — у Манобан заскребло не на душе — в руке, которую поранили, — ты украла у меня товар. И я бы хотел уточнить, где он. В тебе, или же ты продала его?       — Треть приняла сама, — как послушная девочка, ответила, — треть продала, чтобы были деньги, а оставшаяся треть… в сумке.       — Я заберу, — и Чонгук раскрыл сумку, забирая уцелевший пакет. Надо же, не соврала, видимо, хотя правда у наркоманов не в почёте. — И буду всё запирать на замок. Нравится или не нравится — я буду нести за тебя теперь ответственность. И впредь думай о том, что делаешь. У нас с тобой небольшой договор — ты лечишься, а я убиваю Тэхёна. Мы теперь повязаны, Лиса.       И она вдруг улыбнулась.       — Хорошо, — и больше слов не осталось.