2. Фолкрит

      К полудню всё было кончено. Шамана дикарей утыкали стрелы коловианцев, песий выкормыш успел отправить к богам добрую дюжину воинов, пока наконец не подох. Ричмены бились, как загнанные в угол звери: они знали, что пощады не будет.       Среди них был оживший мертвец с дырой в груди, где пророс цветок вереска — ритуальная жертва, Хьялти видел таких и раньше. Огромный молот в руках нежити без труда разбил его магический барьер и вмял бы стальной нагрудник ему прямиком в хребет, если бы Хьялти не отскочил в сторону. Вересковый мертвец сражался, даже когда мечи и топоры берсерков рубили его на куски, и всё ещё жил, когда от него остались только кровавые ошмётки: вересковое сердце в нелепом обрубке торса билось, пока Хьялти не выдрал его ко всем демонам.       Скользкие от крови и подтаявшего снега обломки каменных укреплений Хролдана то и дело норовили уйти из-под ног, и уцелевшие куски башен грозились вот-вот рухнуть им на головы. Хьялти выбрался из внутренних коридоров обратно во двор крепости, пытаясь перевести дыхание и не споткнуться о трупы.       — Эймар! — хрипло позвал он. После Голоса Вульфхарта глотку как огнём драло. — Эймар!       — Эймар ушёл в Совнгард, — угрюмо ответил ему один из нордов.       Хьялти скользил взглядом по изрубленным телам в снегу, не отличая дикарей от своих же воинов. В ноющем горле стало пусто, как будто впервые в жизни он не мог отыскать нужные слова.       Эймар был рядом с ним, когда они врубились в схватку за обрушенными стенами. Ричмены прорывались через берсерков — все они пытались добраться до человека, коронованного бурей, и лихорадочная пляска боя развела его с Эймаром в разные стороны. Гроза Вульфхарта закрыла Хьялти от десятков стрел и, наверное, не меньше клинков. Самый лучший воин не вышел бы из такой мясорубки невредимым, но Исмир был на его стороне.       Эймара боги не защищали. Норд-мечник подвёл Хьялти к телу; из бедра и бока торчало по стреле, в грудной пластине доспеха виднелись вмятины от ударов молотов, и, скорее всего, эти же молоты размозжили его другу голову.       Они так и не сосчитали, когда взялись за это дело в последний раз, кто кому больше обязан жизнью. И теперь Эймару придётся идти в Совнгард одному.       Ледяной воздух, пропахший кровью, царапал горло. Хьялти отвернулся. Время прощаний с мертвыми будет позже.       — Свагнир! Ты теперь сотник.       Светловолосый норд отсалютовал сжатым кулаком в грудь, и Хьялти зашагал прочь, переступая через тела. Надо было позаботиться о том, чтобы вытащить из Хролдана припасы еды и что там найдется ценного, пока полуобрушенная крепость не рухнула до конца.       Ричменских мертвецов стащили в одну большую могилу и отдали на волю снегов. Остальных старались похоронить достойней, хотя горы всё равно заберут своё, рано или поздно; от дыма погребального костра северян слезились уставшие от снежного блеска глаза, даже когда дрова прогорели. Берсерки зачерпывали ладонями остывающий пепел и рисовали на своей коже ритуальные знаки.       — Выпей в Зале Славы за нас обоих, — тихо сказал Хьялти. Надо было попрощаться. Сегодня — надо было попрощаться, завтра — вести людей обратно на юго-восток, во владения Фолкрита, со славной победой. Генералам не полагалась долгая скорбь.       Меч Эймара был воткнут в отогревшуюся землю у погребального костра вместе с мечами других погибших. Хьялти оставил его там: ни мёртвому другу, ни ему самому он был уже ни к чему.       Он ушёл от могил и костров в сторону, где ветер, стекая с гор, уносил прочь гарь и железный запах смерти, и молчал несколько минут, слушая ледяной свист. Пришлось сотворить заклинание, разогнавшее по жилам тепло: скайримские морозы пробирали до костей.       — Ты мог бы сравнять Хролдан с землей за минуты, — наконец сказал Хьялти. Сила, вскипевшая в нём Криком, теперь спала, но он помнил её — неостановимую, как снежная буря. В висках горячо застучали хмельные барабаны. — Я знаю песни о тебе, Вульфхарт, ты был королем этой земли — почему ты сам не покорил Тамриэль? Зачем искать меня?       Он был бы мертв к сегодняшнему полудню, если бы не Голос Исмира. Или чуть позже, если ричмены оказались бы в дурном настроении — учитывая, что именно его отряд загнал дикарей за каменные стены.       Буря заворочалась внутри.       — Морровинд, — ответил Вульфхарт. Низкий грозовой рокот отозвался в голове гулом. — И острова Старой Мэри. Тамриэль велик, парень, он не по зубам мне одному.       — Морровинд, — повторил Хьялти, изо всех сил вспоминая старые книги алькаирских наставников. О земле темных эльфов он знал не очень много. Одна из песен о короле Вульфхарте рассказывала о войне северян с Ресдайном, в которой был воскрешен Шором и затем убит богами Трибунала сам Вульфхарт, но Хьялти относился к ней так же, как и ко всем песням нордов — всем известно, что сочинять их на трезвую голову считалось дурным тоном и неуважением к богам.       — Кулекайн собирается объединить Коловию, — продолжил он. — Хролдан — дальний рубеж её северной границы. Остался Западный Сирод. С твоим Голосом мы возьмём его без труда, и тогда Кулекайн не станет колебаться, он решит забрать Нибенейскую долину и корону старых Императоров. С землями всего Сирода и королевства Фолкрита его армия сможет посоперничать с эльфами востока.       — Ага. Как раз научишься нормально Кричать.       Уставшая глотка, о которой Хьялти уже успел позабыть, тут же заныла снова. Когда бой окончился, норды наперебой выкликали имя, названное Седобородыми: Талос; и, чтобы точно не ошибиться, добавляли ещё Исмира и Корону Бурь. На всякий случай.       — Что это за имя — Талос? Кем нарекли меня Седобородые?       Вульфхарт после короткой паузы ответил странным смешком.       — Я же говорил, парень, у тебя с Именами полная ерунда. TALOS — на Эльнофексе — значит буквально «Корона Бурь», поэтому я и решил, что старики Кричат обо мне, просто спутали спьяну язык. Так бы я в жизни не поперся на эту верхотуру. Но когда я пытаюсь услышать что-нибудь похожее в Памяти, миф-эхо начинает так лупить в барабаны, что мои собственные Имена и титулы все сливаются воедино. Мой тебе совет, парень: поосторожней со своим наречением. Некоторые вещи опасно называть в неправильных временах.       — Спасибо. Я учту.       Пожалуй, он носит отличное имя, и не стоит расставаться с ним раньше срока. Хьялти стряхнул с плаща налетевший снег и устало передернул плечами: пора было возвращаться к лагерю.       — Постой, — окликнул его Вульфхарт. — Слушай, с тобой точно что-то не так. Я чую вроде как эхо варлести в твоей крови и не могу понять, это мне мерещится? Оно очень далёкое, разбавленное сто раз, но у людей таких странностей сроду не водилось. Ты что, манмер?       — Я ведь бретон, — хмыкнул Хьялти. У бретонов в крови была безумная мешанина из нордского, недского, эльфийского и одним богам ведомо какого ещё наследия — может, он и дикарям Предела был роднёй, ричменов в Хай Роке хватало.       — Ты — будущий правитель Тамриэля, ты мог быть кем угодно, и ты оказался манмером. Серьезно? И над тобой сверкает моя Корона, Названная Седобородыми на языке, который старше меня — не где-нибудь, а у крепости с именем Хрола? Да кто ты вообще такой?!       Он бы счёл оскорбление совершенно обыденным, если бы в Голосе Вульфхарта, помимо стойкой нелюбви к наследию высоких эльфов, не звучало такое же совершенно искреннее недоумение.

***

      Фолкрит встретил их возвращение громким празднеством, и, видят боги, они заслужили его сполна. Кулекайн пошёл на сделку с нордами, чтобы обезопасить северные границы Коловии до похода на юг — пока его армии продирались бы через джунгли Сирода, ричменские набеги опустошили бы королевство. Но после резни в Хролдане уцелевшие племена ушли глубже в горы, подальше от мечей Кулекайна, и теперь дикари были заботой бесчисленных мелких графств Хай Рока. Северные ярлы были довольны, и был доволен сам Кулекайн.       Хьялти принял из его рук тяжелый, инкрустированный золотом и рубинами рог, и коротко отсалютовал. В Фолкрите никому не нужны были поклоны, принятые в его родных землях, и Кулекайн ценил своих генералов не за высокие манеры.       По всему королевству гудели слухи: говорят, Хьялти Раннебородый взял Хролдан меньше чем с двумя сотнями солдат.       Говорят, в его Голосе Кричала буря.       Взгляд Кулекайна, внимательный и цепкий, прошёлся по нему с головы до ног. Фолкритский король, на голову выше его, называл себя нордом, но Хьялти подозревал, что в крови Кулекайна немало ричменской доли; может, потому тот и не побрезговал генералом-манмером. Чужаков в Коловии не любили.       — Воины клянутся, что ты Кричал, как Драконорожденный.       Да, и потому они говорили сейчас вдали от Дома Кулекайна, и за их спинами стояли шестеро стражей, закованных в сталь с ног до головы. Хьялти чувствовал под ногами лезвие ножа, и оно было довольно тонким.       — Седобородые благословили меня в ночь перед боем, — ответил он, — и во мне проснулся Голос Бури.       — Покажи мне.       Хьялти огляделся. Вульфхарт говорил, что можно научиться владеть Голосом так, что его даже не различит человечье ухо, но пока что выходило как попало. Это уже нечаянно стоило слуха паре его солдат.       Буря рванулась наружу, и Хьялти только огромным усилием удержал её в одном Слоге силы. По горлу будто полоснули точильным камнем, и невидимый кулак великана свалил наземь несколько елей вдалеке, оставив Хьялти судорожно задыхаться — воздух разом показался острым, как бритва. И хмельным, как гроза.       Он мог бы разорвать в клочья самого Кулекайна. Он мог бы вмять стальные доспехи стражей в их же собственные тела. Он мог бы…       — Коловия будет твоей, король Кулекайн, — едва слышным шепотом сказал Хьялти. Во рту отдавало железом и слова возвращались болью, но их надо было сказать сейчас. — Я взял для тебя Хролдан с двумя сотнями людей, дай мне шесть сотен — и к следующей зиме по всему Западному Сироду будут твои знамёна.       Он развернулся встретить взгляд короля Фолкрита. Западный Сирод был раздроблен, как Хай Рок; ни стены городов, ни укрепления фортов не могли сдержать Голос Вульфхарта, и Хьялти мог бы пройти по всему Западу, как буря — быстрее, чем мелкие графства успели бы опомниться и заключить союз, который мог бы выстоять против него. Кулекайну потребовалось бы больше тысячи мечей, чтобы силой присоединить к Коловии западное побережье Сирода, и куда больше времени.       Сила Вульфхарта меняла дело. Кулекайн мог подозревать его в предательстве, но отказаться не мог: от Короны Бурь зависела его собственная корона.       — Поклянешься своей головой, Хьялти? — усмехнулся Кулекайн, и Хьялти ответил ему такой же усмешкой.       — Головой и Голосом, мой король.       Кулекайн пожаловал ему немало трофеев за успешную северную кампанию и больше золота, чем досталось всем прочим его генералам; едва ли вожди Скайрима знали, сколько сокровищ на самом деле забрала себе коловианская армия с ричменских земель. Дикари в грош не ставили реликвии, которые можно было продать богатым родам Хай Рока или Сирода за баснословные деньги.       Западный Сирод был не так уж богат и куда скромней на ценные трофеи. Там жили северные сиродильцы, норовом напоминавшие нордов. Хьялти не надеялся заключить много союзов на их землях: западное побережье придётся брать с боем, но это откроет путь в Нибенейскую долину, сокровищницу Сирода. В Имперский город, который мог бы кормить тысячи и тысячи людей и не оскудеть ничуть, если бы ему только попался толковый правитель.       Кулекайн видел таким себя. Они ценили друг в друге амбициозность.       Хьялти полагалось быть у него в долгу — король Фолкрита принял к себе на службу выходца из Хай Рока с мешаной кровью манмери; в северных землях не любили чужеземцев, а старое наследие эльфов стоило здесь только насмешки. Кулекайн, в отличие от многих ярлов Скайрима, ценил ум и силу куда больше крови, и Хьялти отплатил ему честь по чести каждой победой. Пожалуй, теперь за ним больше не было долгов перед фолкритским королём: Хролдан расплатился за последний.       Но люди верили в Кулекайна и в нордских предков за его именем, и пока что верили куда охотней, чем в чужеземного генерала с краденым знаменем дракона. Даже Голос Вульфхарта, которому нипочем были стены каменных крепостей, не мог изменить это в одночасье.       Хьялти сел, устало вытянув ноги к камину — Кулекайн пожаловал ему богатый особняк в своих владениях вместе со званием тана, хотя звание, скорее, было данью северным обычаям. В Коловии такой титул ничего не значил, но дом был добротный, слуги растопили камин и позаботились о сытном горячем ужине. За жареную баранину вместо водянистой похлебки к концу этого похода Хьялти готов был заплатить полновесным золотом, званием тана и кусочком души, если бы принцы дэйдра разменивались на такие мелочи.       Позапрошлой ночью он праздновал с солдатами, наравне с простыми воинами — все его победы складывались из живых людей, и эти люди хотели видеть рядом с собой таких же, живых и настоящих. Голосом из легенд армию не накормишь. Доверие, как и славу, надо было заслужить. Сотник Свагнир доверял ему за проявленную силу и за то, что Хьялти заплатил ему золотом сверх положенного, потому что верную службу всегда надо было оплачивать сверх положенного; сотник Ирмас — за то, что под драконьим знаменем находилось место всем, и Хьялти в самом деле пытался сделать это правдой. Кулекайн обещал ему шесть сотен, значит, когда по весне он поведёт людей в Сирод джерольскими перевалами, ему придётся заслужить верность ещё четырёх сот воинов. Сущая ерунда по сравнению со всем Тамриэлем.       Весна ещё не заглянула в Скайрим. До марша через Джерол оставалось немного времени.       Хьялти потянулся за трофеем, который сейчас казался куда ценней всех богатств Предела. Пробка мягко чпокнула. Кубков в фолкритских владениях не водилось, на юге Скайрима предпочитали рога, поэтому Хьялти просто поднял бутыль, как кубок.       — Вино с моей родины. Твоё здоровье, Корона Бурь.       Бретонское вино он купил у торговцев из Хай Рока, навестивших Фолкрит в прошлом году, отдав за единственную бочку непристойно много денег. В Скайриме приличных вин было не достать, и это признавал даже выросший с ним в Алькаире Эймар: со старым другом Хьялти и собирался отпраздновать возвращение из Предела, но тому теперь наливали в Зале Славы.       — Надо же, — задумчиво сказал Вульфхарт, — я немало раз приходил в Тамриэль, но ни разу не пил бретонских вин.       Хьялти закрыл глаза. После солдатской похлебки, мёда, разбавленного водой мёда и просто воды родной вкус казался блаженством, которому позавидовал бы сам Сангвин.       В Алькаир сейчас, наверное, уже потихоньку вступала весна.       — И как тебе? — Хьялти сделал ещё глоток. Он старался представить цветущие вишни вместо вездесущих снегов, вспомнить хоть какие-то запахи: он и представить себе не мог, как соскучится по цветущим садам в голых горах Предела. Вроде бы поздней весной здесь было получше, но ему не повезло, конец кампании пришелся на зимние месяцы.       Вульфхарт помолчал, то ли вслушиваясь в его память, то ли пытаясь распробовать вкус, и наконец честно ответил:       — Хрень какая-то.       От приступа смеха пополам с кашлем — Хьялти подавился вином — незамедлительно вздрогнули стены. Пришлось зажать рот рукой.       — Что насчёт бретонских баллад? — откашлявшись, он решил зайти с другой стороны. Гроза заинтересованно всколыхнулась внутри. Песни Вульфхарту нравились. — Если бы твой Голос не так драл мне глотку, я бы спел тебе что-нибудь.       Пепельный король засмеялся в его голове.       — Привыкнешь. Весь Сирод ещё впереди.       Хьялти усмехнулся и по новой приложился к бутыли.       Ещё тогда, у Хролдана, он предложил сказать солдатам правду: что Голос, которым он Кричал, принадлежал на самом деле не ему. Это было меньшим, что он мог сделать для Вульфхарта после того, как тот спас его отряд и его самого, но Исмир предупредил его, что это не самое мудрое решение. Сказал: он не Император, а только Голос; к тому же, с Именами Хьялти и так была бешеная путаница — ни к чему её усложнять.       В речи об Императоре Хьялти до сих пор верилось с очень большим сомнением, но Вульфхарт вообще говорил много странных вещей. И путал времена. На Атморе, откуда он был родом, с последовательностью времён были большие проблемы, и это сказывалось.       Хьялти поудобней устроился в кресле.       — Ты рассказывал мне о своём походе в Ресдайн и не закончил, — напомнил он.       — Потому что эта песнь ещё не закончена, — неожиданно серьёзно ответил Вульфхарт. — И потому, что для таких песен ты отвратительно трезв.       Это было поправимо. С пепельным королем они делили одну глотку, и при желании можно было прилично налакаться и с одной бутыли — за время долгого похода Хьялти успел отвыкнуть от домашних вин.       Но настаивать он не стал.       — И какие же песни тогда годятся?       — Акавирцы? Это, по крайней мере, было весело.       — Давай про акавирцев.