30. Арена

      Каждое божество восходило к своему основополагающему стремлению и каждое божество расщеплялось на субградиенты и аспекты. Не знающий поражения бог-воитель на севере носил титул Исмира, но приходил под именем Хундинга на Йокуде и Эбонарма в Хай Роке — в своих многоликих смертных воплощениях. Боги любили менять личины. У нордов были Харальд и Вульфхарт, у редгардов — Франдар и Диагна, и это не считая всех тех, чьи имена сохранили слишком редкие песни и летописи.       Никто не знал, придёт ли Хундинг в этот раз. Никто не знал, какое обличье он выберет.       У Тайбера было очень дурное предчувствие на этот счёт.       Ренальд с коротким полупоклоном положил на стол несколько сложенных вместе писем — сводки новостей, что принесли агенты из Хаммерфелла — и вложенную в ножны катану Клинков. Его собственная катана висела на поясе, нетронутая.       Тайбер, осторожно взяв в руки предложенный меч, на четверть выдернул его из ножен, но так и не почувствовал никакой магии, кроме обычных зачарований. Это была точно такая же катана, которую носил каждый из Ордена.       — Король Хорли сдержал слово, — сказал Ренальд, едва встретив вопросительный взгляд Императора. — Агенты настигли Тревия в Ластабии, по пути в Сентинель.       Ах. Вот в чём дело.       Тайбер вытащил меч из ножен до конца, бегло оглядел лезвие — притупившееся, долго не видевшее должной заботы. Эта катана когда-то принадлежала человеку по имени Тревий, агенту Ордена, предавшему Императора жрецам Мотылька Предка: Вэйрест, с которым заключили союз культисты, обещал бывшему Клинку убежище и защиту. Конечно же, перебежчик не стал оставлять при себе ритуальное орденское оружие, продал сразу после перехода границы; ищейки Ренальда, отыскавшие след беглеца, выкупили его обратно. Предателю стоило бы утопить свой меч в Илиаке.       И, конечно же, держаться подальше от Хай Рока. Верность бретонов данному слову была изменчивой; после присоединения западной провинции к Империи королю Вэйреста не было никакого смысла продолжать укрывать перебежчика. Эдмонд Хорли без промедления передал Клинкам всё, что только о нём знал, в обмен на уступки, что могли помочь разорённому Вэйресту.       Выпросить покровительство у хаммерфелльской знати Тревий уже не успел.       — Это всё ещё хороший меч, — наконец сказал Тайбер. Вложив катану в ножны, он вернул её Ренальду, и тот, коротко, но церемонно поклонившись, принял её. — Пусть он послужит кому-нибудь достойному.       Распрямившись, акавирец кивнул. Императорское прощение было заслужено и оплачено кровью — будь иначе, Ренальд отказался бы от него сам. Он уже носил один долг и не собирался брать на себя другой.       — Так и будет, мой Император.       Тайбер развернул письма докладов, пробежался взглядом по сухим строчкам. Агенты сообщали о том, что они знали и прежде, и в их отчётах не было ничего, что могло бы помочь вторжению в Хаммерфелл. Мелькали вставки о разногласиях короля с сыном, принцем А’Тором: опасаясь имперского вторжения, принц хотел привлечь на свою сторону пиратов залива Хандинга, чего не одобрял Тассад, приверженец старых законов. Едва ли Империя могла извлечь из этих разногласий какую-то пользу: и отец, и сын были ярыми сторонниками независимости Хаммерфелла. Они всего лишь пытались защитить свою страну разными методами.       Аккуратно сложив пергаменты, Тайбер положил их на стол и кивнул Ренальду, благодаря за доставленные вести. Имперские агенты сумели помешать союзу Хаммерфелла с бретонскими королевствами, что помогло завоеванию Хай Рока, но до королевского двора Сентинеля дотянуться было не под силу даже Клинкам.       Он всё ещё мог бросить на Хаммерфелл Рубиновые Легионы. Объединенная армия трёх провинций сломила бы в итоге сопротивление редгардов — залив кровью золотые пески от Брены до самого побережья. Если бы не опасения насчёт Хундинга, возможно, стоило бы рискнуть.       — Что ты планируешь делать теперь, мой господин? — негромко спросил Ренальд.       Культ Мотылька Предка заставил его выучить этот урок. Законы мироздания не любили, когда к ним относились без должного уважения, и риск, о котором предупредил его Зурин, попросту того не стоил.       Тайбер задумчиво скользнул взглядом по сложенным на столе письмам.       — Ты дал мне хороший совет в самом начале, Ренальд. Хаммерфелл никуда не денется. Посмотрим, что можно сделать на южных рубежах.       Грандмастер склонил голову, соглашаясь.       — Сенчал? — спросил он, словно в точности ожидал такого ответа. Военные советники давно уже наметили Сенчал первостепенной целью в южной кампании: юго-восточный мыс на побережье Эльсвейра был расположен донельзя удобно, он охранял выход из бухты Топала и потому должен был стать имперским до начала полноценной войны с Доминионом.       Тайбер кивнул.       — Сенчал.       Указ о восстановлении Арены Шинджи был издан не так уж и давно, и потому строители не успели толком довести её до ума; та ещё не вернула себе прежнего гордого блеска, хотя величие древнего колизея не исчезло даже по прошествии Междуцарствия. Пробираясь через завалы во время побега из Башни, Тайбер не успел толком полюбоваться его грандиозностью, но сейчас, глядя на пустую арену из императорской ложи, он понимал, почему именно это место было одним из главных символов Нибенниона. Время обгрызло священный колизей по краям, стесав очертания резных капителей, но шрамы были Арене к лицу. Если Башня Белого Золота была творением айлейдов, то Арена была выстроена уже наследниками Сирода — и несла в себе всё то, что делало их людьми.       Подземные коридоры, где располагались слуги и состязатели, всё ещё не были отстроены до конца: Тайбер заглянул туда до открытия боёв, настояв на личном посещении. Подземелья больше не грозились обвалиться от неосторожного чиха, и строители сделали, что могли, чтобы освободить канализационные протоки; для помещений, которые оставались скрыты от глаз почётных гостей, этого было пока что достаточно. Работы продолжались между боями, и архитектор, заведовавший восстановлением Арены, клялся самим Зенитаром, что та будет как новенькая всего-то через несколько лет.       Учитывая, сколько казённого золота было вложено в проект, Тайбер в этом не сомневался.       Сегодня объявляли первый бой со времён Акавирского Потентата. Распорядитель торжественно выкликал имена Императоров, читая полагающуюся для открытия Арены хвалу, и те из мотыльков Хора, что пожелали присутствовать, отвечали ему восторженным трепетом крыльев. По колизею катилось эхо несмолкающего звенящего шелеста: поднятые на трибунах нибенейские флаги наперебой шептали вышитые на них родословные и плескались на ветру, гордые, превратив тяжёлое от грядущего дождя небо в танцующую мозаику.       Почётные гости из Хай Рока, лорды и леди западных королевств, привыкшие к богатству и роскоши своих земель, были в восторге. Тайбер вежливо улыбался, приветствуя тех из них, кому по статусу полагалось личное внимание Императора, до тех пор, пока речь распорядителя и творящаяся вокруг магия нибенейских ритуалов не отвлекла гостей от него. Бретонские аристократы ещё не представляли, настолько долгими могут быть церемонии Нибенниона, а вот Тайбер представлял вполне: краем уха слушая ритуальную хвалу, он лениво возился с двемерской головоломкой, которую забросил когда-то и недавно отыскал снова. Старый добрый скарабей стал отличным способом скоротать время в моменты, когда императорское участие в очередном важном торжестве не особенно требовалось. В последние месяцы, когда торжества участились, он добрался уже почти до самого конца загадки.       Наконец распорядитель добрался до конца своей заготовленной речи и объявил состязателей боя. Бой был разбит на раунды, так что, по-хорошему, победителя ожидало несколько схваток — Тайбер сомневался, что обычный воин сумел бы пережить их все, но распорядитель обещал зрелище, которое поразит даже бретонских лордов. Организаторы боёв явно таили большие надежды на не менее большие ставки.       Первый бой был торжественным реверансом классике — сражались представители имперских провинций. Бретонский воин, точно так же, как сам Тайбер, обученный и магии, и клинку, в паре с мечником из Коловии состязался с двумя соперниками: нордским берсерком и нибенейской чародейкой. Им предстояло сражаться до первых двух смертей, после чего оставшихся двоих воинов ждал следующий бой, и затем, спустя ещё одну смерть, последний решающий поединок. Тайбер со слабым интересом взглянул на гладиаторов, вышедших на решетчатую арену; зрители встретили их восторженным криком с трибун, и шелка родовых флагов забились на ветру с новой силой.       Бой был подстроен, скорее всего. Сегодня имперская столица чествовала бретонских гостей, и победитель сражения был известен заранее любому, кто задумался о нём хотя бы на секунду, но это не умаляло красоты и жестокости ритуального торжества. Тайбер не был осведомлён о деталях, но догадаться о задумке распорядителя было нетрудно.       — Есть ли в Хай Роке такие арены? — спросила Кантия, сидевшая по его левую руку и с любопытством разглядывавшая состязателей. Супруге Императора, конечно, полагалось присутствовать на таком торжественном событии, и она сама вовсе не желала пропустить великолепное зрелище.       Тайбер в задумчивости хмыкнул, рассеянно покручивая в руках скарабея, неуклюже распластавшего механические крылья.       — Ристалища для рыцарских турниров. Но таких арен там нет.       На бретонских землях нередко устраивали турниры, но их никогда не проводили до смерти состязателя — правило действовало для всех боёв, кроме судебных поединков. Тайбер беззвучно усмехнулся. Лордов Хай Рока ждал кровавый сюрприз.       Вставший между соперниками распорядитель, обнажив свой сверкающий гладий, поднял его высоко к небу и повернулся лицом к императорской ложе.       — Во славу твою, Император! — выкрикнул он, и заполненные трибуны отозвались голодным гулом. — Тайбер Септим, владыка Рубиновых Армий, Король Алмаза и его земли и неба над нами, мы приветствуем тебя в нашей доброй смерти! Арена томилась от жажды восемь столетий — сегодня мы напоим её кровью с твоим именем на устах! Состязатели ждут твоего благословения!       О, это в самом деле было прекрасное торжество.       Тайбер поднялся со своего места в императорской ложе. Арена затихла, жадно ожидая его слов.       — Мы благословляем вас на добрую смерть, — сказал он, улыбаясь. Ветер подхватил его человеческий голос, разнёс по трибунам; берсерк, зарычав, как зверь, вскинул выше свою страшную обоюдоострую секиру. Бретон и коловианец отсалютовали, как было принято в легионах, и чародейка сотворила ритуальный жест благодарности и хвалы. — Сражайтесь славно!       Распорядитель, отсалютовав ему, покинул арену. Мерно прозвучал удар гонга, затем ещё один, и, наконец, в затихшем тяжёлом воздухе прозвенел третий.       Заклинания вспыхнули и погасли, когда бретон и чародейка обменяли удар на удар. Нибенейка, вскрикнув, рефлекторно вскинула руки к глазам. «Слепота», подумал Тайбер, — от «безмолвия» она наверняка защитилась, да и едва ли воин сумел бы сотворить такие сложные чары вовремя. Сама колдунья ударила именно «безмолвием», эхо заклинания отразилось от трибун: бретонская кровь, конечно же, ей пришлось вложиться как следует в эти чары.       Берсерк рванулся вперёд, ещё не отзвенели отголоски магии. Бретон, полуоглушенный заклинанием, едва успел отступить в сторону, и коловианцу пришлось принять удар на щит — на мгновение Тайберу показалось, что норд расколет его к дэйдровой матери, но нет, стальная оковка выдержала. Коловианец с криком отшатнулся. Его левая рука повисла мёртвой плетью.       Бой обещал быть быстрым, впрочем, как и все подлинные сражения; хотя бы в этом подставной бой выдерживал нужную меру. Тайбер ощутил некоторое сожаление — он бы не отказался посмотреть на по-настоящему хорошее представление, но распорядитель выбрал для боя не мастеров меча и не могущественного мага. Это были славные воины, но далеко не лучшие из тех, кого мог показать на Арене Сирод.       Бретон не обращал внимания на то, что его соратника, закрывшего его от удара, собирается прикончить полубезумный берсерк. Он пытался подобраться к колдунье, пока та, опасаясь вслепую задеть собственного же союзника, не могла использовать никаких боевых заклинаний, помимо точечных. Нибенейка подпустила его ближе, клинок ударил в её барьер и отскочил — и, точно в миг следующего удара, колдовской щит коварно вспыхнул вихрем пламени. Голодный гул огня почти затерялся в восторженном рёве трибун.       Бретон, выругавшись, отскочил прочь, едва удержав в руках собственный меч: обыкновенные перчатки едва ли могли защитить его от ярости магического огня. Уже дважды его спасала природная устойчивость к магии, но он терял время, и с каждой секундой его шанс на победу становился всё призрачней. Вскинув клинок, он подступил так близко к пылающему вихрю, как только мог, танцуя вокруг языков пламени — нибенейка пыталась поймать его на свои короткие выплески боевых чар, но «слепота» всё ещё действовала, и рёв огня мешал ориентироваться на слух. Выпад за выпадом — бретон вкладывал в них все силы, испытывая барьер на прочность.       Коловианец, бросив на землю свой щит и неуклюже пытаясь прижать к себе сломанную руку, точно так же отступал от берсерка, не пытаясь атаковать в ответ — огромная секира летала точно пёрышко в руках норда, но каждый знал, что бой не продлится долго. Усталость не знала пощады.       На песок арены упали первые, нерешительные капли очередного дождя.       Северянин слишком увлёкся своим противником. Барьер нибенейки, истощившей свой резерв до предела, лопнул тысячей призрачных осколков — прямо в лицо наседавшему на неё воину; застывшие в напряжении трибуны ахнули, когда бретон отшатнулся, едва удержавшись на ногах. Если бы не эльфийское родство, магический выплеск стоил бы ему обморока и, совсем скоро, жизни.       Берсерк вспомнил, что сражается не один.       Ему пришлось подставить противнику спину, чтобы успеть закрыть чародейку от смертельного удара, но ему повезло. Отчаянный выпад раненого коловианца задел только его бок. Зарычав от боли, северянин занёс секиру.       Сталь завизжала о сталь. Бретон успел перехватить свой меч в подвешенной стойке и принять удар на блок, уведя лезвие противника вниз.       Нибенейка выпустила из ладоней комок огня, едва зародившийся на свет из последних крох её магии, но было слишком поздно — клинок коловианца пронзил её насквозь. Трибуны взвыли вместе с воином, которого поцеловало голодное колдовское пламя. Раскалившийся в одно мгновение доспех запекал его живьём.       Блеснула до сих пор не распробовавшая крови секира, тяжело уходя в замах — но опоздала тоже.       Бретон вогнал собственному союзнику в бок добрых семь дюймов стали. Выдернув меч, он прикончил коловианца одним ударом.       В рёве трибун затерялся даже гулко грохнувший гонг. Распорядители Арены засчитали вторую смерть; первый из череды боёв был окончен. В следующем двоим победителям предстояло сражаться вместе.       Тайбер тихо хмыкнул себе под нос. Лучшая тактика принадлежит выжившим — так, кажется, говорил Шинджи? Арена продолжала дело своего основателя лучше любых книг о мастерстве полумагического фехтования, которые так любили благородные лорды Хай Рока.       Вульфхарт, конечно, заявил бы, что старик Шинджи чушь всякую порол. Лучшая тактика принадлежит тем, кто умеет возвращаться из мёртвых, и уж воину Диагны стоило бы об этом знать.       С другой стороны, Шинджи помог бретонам прикончить Орсиниум, за что Тайбер прощал ему любые причуды. Проклятые орки упрямо отстраивали свой проклятый Орсиниум раз за разом, не давая покоя королевствам Хай Рока, простиравшимся у подножия Ротгарских гор; с приходом в провинцию Рубиновых Легионов орки, наконец, были вынуждены отступить. При поддержке имперской армии бретоны загнали озверевших дикарей обратно в горы.       — Странный выбор, — негромко проговорила Кантия. Её взгляд был устремлён на бретонского воина — жрецы-целители колдовали над ним и над северянином, пока слуги споро уносили тела с арены. Бретон то и дело сплёвывал на песок кровь. Он подставился под заклинания нибенейки слишком много раз, чтобы одна только врождённая устойчивость к магии сумела его защитить. — Его союзник теперь будет тратить силы на то, чтобы не поворачиваться к нему спиной. Если следующий бой пойдёт скверно, это может стоить жизни ему самому.       Тайбер усмехнулся и перевёл взгляд на головоломку в своих руках. Одно крыло скарабея застряло в промежуточном положении и никак не желало вставать на своё место — Тайбер пытался сдвинуть его то туда, то сюда, но загадка упрямо отказывалась складываться до конца. Ничего удивительного, что двемеры сплошь были сумасшедшими, с такими-то развлечениями.       — Скорее всего, он знает, кто их следующий противник. Думаю, он рассчитывает, что переждёт второй бой практически невредимым, а в третьем выйдет против ослабленного соперника.       — Только если берсерк будет играть так, как он хочет, — упрямо возразила Кантия. Молодой императрице совсем не хотелось, чтобы бретонский воин, вышедший живым из первого сражения благодаря бесчестной хитрости, стал победителем сегодняшних боёв.       Тайбер пожал плечами. Скарабей не позволял ему толком отвлечься на мимолётный спор: он наконец-то отыскал способ сдвинуть застрявшее крыло в нужную позицию, и теперь до решения головоломки оставалась всего лишь одна последняя деталь.       — Берсерки в большинстве своём не ищут ничего, кроме славной смерти. А какая смерть будет славней, чем на этой Арене?       Великий пир во имя Шезарра: люди не взывали к нему прямо, но каждая жизнь была подношением к огромному алтарю мёртвого бога, каждая жизнь и каждая смерть кормили вечноголодное чрево Ситиса, и этот затейливый танец, в котором кружились состязатели из века в век — кровавый танец на мокром песке Арены под благословенным дождём…       Гулко ударил гонг, и Тайбер сморгнул, поднимая взгляд на гладиаторов. Целители уже успели убраться с арены, и оба воина — и северянин, и бретон — в напряжении глядели на тёмный проём ворот, откуда вот-вот должен был появиться их противник.       По трибунам пронёсся гул, когда он наконец показался на свет. Норд крепче перехватил свою секиру: перерывы между боями не шли ему на пользу; жрецы залатали его рану, но и выдернули его из боевого транса. Теперь он снова чувствовал страх.       Да, Тайбер сказал бы, у него была для этого причина.       Минотавр вышел на арену медленно, точно насмехаясь над двумя дураками, которые скоро станут кормом для крыс; косматая гора звериных мышц, обмотанная дикарскими повязками и самодельными талисманами из кости и камня — он напоминал быка больше, чем человека. В правой руке он держал железный молот, размерам которого позавидовал бы и Волендранг. Минотавр не испытывал с этим никаких трудностей.       Бретонский воин сотворил какое-то заклинание — не то защитное, не то усиливающее, для себя и для норда. Их было двое против одного, и против обычного противника этого было бы достаточно, но потягаться силой с минотавром не сумел бы ни один берсерк — во всяком случае, без усиляющих чар. Вдобавок ко всему те были устойчивы к магии почти так же, как и бретоны; повторный фокус со «слепотой» принёс бы больше вреда, чем пользы.       Нижние ряды трибун гудели, требуя боя. Старая ненависть, взрощенная алессианцами, давно остыла в жилах Сирода, но неприязнь осталась — люди сторонились племён минотавров, те в ответ сторонились их, а редкие встречи тех и других заканчивались кроваво и скверно.       — Интересно, что сказал бы об этом Белхарза, — тихо пробормотал Тайбер. Он вполне мог представить, как закончится бой: бретон по подсказке распорядителя позаботится о том, чтобы минотавр прикончил берсерка во втором раунде, а в третьем сам нанесёт израненной твари смертельный удар. Жестокая забава на радость благородным гостям, которые если и увидят хладнокровный расчёт за кровавой бойней, то сочтут его знаком почтения. Они были в Сироде, в конце концов. Джунгли не ведали милосердия.       Кантия сотворила быстрый молитвенный жест по нибенейским порядкам, которым принято было сопровождать священные имена.       — Думаю, он был бы рад, — так же тихо отозвалась она. — Его имя зверолюды порочили уже слишком долго. Надеюсь, боги будут на стороне воинов.       Минотавр рванулся вперёд первым. Огромный молот в его руках взлетел, как пушинка, и бретон едва успел отскочить в сторону, уходя от широкого взмаха; полубык теснил берсерка, и норд, явно смущённый натиском невиданного прежде врага, еле успевал отступать. Его секира свистнула в воздухе, но удар вышел скверно, едва задел косматое плечо, срезав полоску шкуры. Обозлённый рёв прокатился по арене, и минотавр отпрыгнул в сторону, чтобы видеть обоих противников — меч бретона, целивший ему в ноги, только разочарованно блеснул на широком взмахе.       Зверолюд отступал слишком уж ловко, слишком охотно. Как будто и не было никакой дикой ярости, с которой он разметал воинов в разные стороны. Теперь минотавр почти упёрся спиной в край арены — высокая стена, отгораживающая её от трибун, не позволяла противникам зайти ему за спину, но это было неважно, их было двое против одного, и медлить при таком раскладе было нельзя; Тайбер, бездумно стиснув в пальцах скарабея, всмотрелся внимательней.       Всмотрелся — и всё равно едва не пропустил.       Магия вырвалась из вязкого песка живыми лианами вокруг минотавра, прямо под ногами у бретонского воина, оказавшегося слишком близко. Он споткнулся, когда лианы вцепились в его сапоги, оплетая ноги всё выше, чтобы добраться до живой плоти, и только это его спасло. Огромный молот смял в костяную кашу только его плечо.       Правое плечо. Бретон выронил меч, захлёбываясь воющим криком; скорчился на мокром песке. Голодная лиана, обойдя стальные поножи, всё глубже вгрызалась в мясо.       Какие-то старые воспоминания, все в пёстрых крыльях мотыльков, шевельнулись в памяти. Природная магия — к такой взывали ричмены, недалеко ушедшие от зверей. Дети Дыхания Кин были ближе к своей земле, чем кто-либо другой; какой дурак из организаторов боёв не разобрал в минотавре шамана?!       Норд ещё стоял на ногах, хотя лианы жадно тянулись к нему — но даже они не могли расти так быстро без подпитки магией или кровью; он не мог подойти ближе, и только поэтому его секира едва дотянулась до минотавра, оставила глубокий порез поперёк плеча, заливший горячим багровым тёмную шкуру. Лезвие не добралось до кости, но вспороло мускулы, и минотавр едва не выронил собственный молот, которым собирался размозжить бретону голову. Ревя и мотая головой, полубык перехватил древко ближе к навершию, пытаясь помогать себе раненой рукой, и обернулся к берсерку.       Норд отступил дальше от вскинувшихся лоз, на круглую решётку в центре арены. Он понимал, что он уже мертвец; воин, не владеющий магией, никогда бы не победил в поединке шамана, но гладиаторский бой шёл до смерти, а его соратник всё ещё был жив.       Он выкрикнул что-то, но минотавр только фыркнул, не торопясь подходить ближе. Шаман не собирался идти в немагический бой, он был ранен и на нём не было доспеха, как на человеческих воинах; лианы медленно ползли к решётке, взрывая мокрый песок. Арену ждала ещё одна грязная смерть, и каждый из состязателей знал, кому она достанется.       Норд вскинул свою секиру вверх.       — Исмир! — закричал он. Это была молитва отчаяния, молитва о славе, которую возносили берсерки своему кровавому богу перед тем, как броситься на верную смерть.       Ветер, неслышный за гулом дождя, встрепенул Тайберу волосы. Скарабей щёлкнул под пальцами, издав тихий «клик», но он не смотрел.       Бретон, умирающий у края арены, пришёл в сознание и вдавил ладонь в мокрый песок. Он выплеснул в землю всю магию, что у него оставалась.       Норд рванулся вперёд, и онемевшие лианы не попытались его остановить. Он преодолел десяток футов между ним и минотавров одним стремительным рывком; ошеломлённый шаман, отвлечённый резким выплеском магической силы, едва успел закрыться от удара. Лезвие секиры соскочило, едва не отхватив зверолюду пару пальцев. Второй удар пришёлся по ногам, и в этот раз заслониться шаман уже не успел.       Сталь застряла, не перерубив до конца толстую кость, и минотавр, рухнувший на землю, чуть не увлёк за собой и берсерка — тот едва сумел высвободить лезвие. Топор тяжело ушёл в замах и рухнул снова, оттяпав минотавру голову и ещё наполовину уйдя в окровавленный песок.       Трибуны взорвались рёвом. Тайберу на мгновение показалось, что он оглох.       Призванные лианы, лишившись магии, безжизненно опали на землю. Норд, подняв секиру снова, огляделся, словно пытаясь вспомнить, где он и что ему надлежит делать теперь; берсерки не планировали возвращаться из боя, и это всегда давалось им с трудом.       Распорядитель выкрикнул: последний раунд. Ещё одна смерть. Всего ещё одна смерть, это так просто, сделай пару шагов и взмахни ещё раз своим топором.       Крови! Крови! Доброй крови!       Ступая тяжело, неуверенно, берсерк подошёл к бретонскому воину, неподвижно лежавшему у края арены. Тот не сумел удержаться в сознании, и сражаться было уже не с кем — без помощи целителей ему оставалось жить не так уж и долго.       Бросив секиру на землю, норд наклонился и принялся шарить в песке, пытаясь вложить в ладонь умирающего рукоять брошенного меча. Нижние трибуны, охмелевшие от недавнего боя, требовали смерти и не терпели промедления; распорядитель, торопя его, выкрикнул ещё одно предупреждение.       Воину полагалось умирать с мечом в руке. Норд распрямился, только когда счёл свои старания удовлетворительными, и поднял свою секиру снова.       Он оглянулся на императорскую ложу, прежде чем нанести последний удар. Тайбер не мог разглядеть его лица, но ветер скользил по мокрой стали, ожидая положенного богам подношения. Весенний ливень, пьяный от кровавой битвы, сцеловывал с обоюдоострого лезвия налипший песок.       Отвернувшись, берсерк с силой опустил топор. Арена получила последнюю полагающуюся ей сегодня смерть.       Неистовство трибун захлестнуло колизей Шинджи до самых краёв; Тайбер медленно поднялся со своего места, не сводя глаз с единственного оставшегося состязателя. Ему полагалось чествовать победителя, а в мыслях не было ничего, кроме этого торжествующего хмельного ветра, танцующего с шелками промокших флагов. Берсерк, с усилием вскинув секиру к небу, выкрикивал одно из его имён — то, что приходилось северянам по нраву больше всех прочих.       — Это был славный бой, — провозгласил Тайбер, когда рёв трибун наконец утих, — по-настоящему славный бой, состязатель. Мы даруем тебе благословение: пусть Тсун примет его в уплату у моста из китовой кости. Тысячи боёв увидит эта Арена после сегодняшнего дня…       Ярко сияющий Чим-Эль Адабал колотился бешено-алым, отзываясь звенящим жаром в груди — даже говорить было трудно. Тайбер вдохнул поглубже опьяняющий весенний воздух.       — …тысячи боёв, каждый из которых похож на всего один, — продолжил он; ветер вплетался в его голос и разносил слова по всему колизею. — Танцуй с нами, воин, и когда мы встретимся у конца времён на обломках Башен, мы станцуем снова, так, что сама Арена забудет все цвета, кроме наших! Тебя ждёт самая прекрасная смерть, состязатель, наша прекрасная смерть!       В воздухе пахло грозой или пеплом. Хотелось оглянуться, чтобы отыскать на трибунах Вульфхарта — тому не полагалось места в императорской ложе — но Тайбер знал, что в этом нет никакой нужды. Впервые за годы он ощущал бурю так близко, будто она снова билась в его собственной груди.       Опустившись вновь на своё место, он взглянул наконец на механическую головоломку, которую до сих пор держал в руке. Та раскрылась, как причудливый цветок, вывернув наизнанку блестящее нутро скарабея; Тайбер разглядывал его несколько секунд, пытаясь понять, что он упустил, пока наконец не осознал, что упускать было, в сущности, нечего. Упрямый жук, на борьбу с которым он потратил столько времени, оказался внутри совершенно пустым.       Тайбер повернул разложенную головоломку к Кантии.       — Серьёзно? — у него не нашлось никаких более подходящих слов.       Нибенейка, отвлекшись от куда более красочного зрелища на залитой кровью Арене, где уже суетились слуги и целители, поглядела на него с лёгким сочувствием.       — Это ведь символ Шезарра, — сказала она, словно пытаясь извиниться за весь род гномьих изобретателей, уж слишком любивших свои скверные шутки. — Что ещё могли двемеры спрятать у него внутри?

***

      — Не знал, что ты всё ещё отвечаешь на молитвы, Корона Бурь.       Вульфхарт пожал плечами. Дождь наконец унялся, хотя верхняя площадка Башни Белого Золота все ещё была залита водой и походила на огромное зеркало. Тайбер постарался прогнать воспоминания о Марукати подальше.       — Это был неплохой бой. С чего бы мне не ответить?       Дождь унялся, а пронизывающий ветер — нет. Здесь, на открытом пространстве под самым небом, каждый его невидимый порыв пробирал до костей.       — В Сироде не бывает таких холодных ветров, — мягко сказал Тайбер. Буря звала его, и он тоже не мог не ответить; из всех людей на земле Тамриэля он один, может, и сумел бы уговорить её стихнуть.       Повернувшись лицом к Нибену, он облокотился на парапет. Семь лет назад им едва хватило сил заставить Имперский город услышать их слова; теперь буря гремела над всем Тамриэлем. Каждый был свидетелем её власти.       — Я устал тебя ждать, — сказал Вульфхарт. В его голосе не было и тени обвинения, но и лжи не было тоже. — Я не для того прошагал три провинции с твоим знаменем, чтобы сидеть в этом городе ещё три тысячи лет. Если ты собираешься прятаться и дальше в этой башне, дай мне войска, и я покажу тебе, как это делается.       — Ты мог бы помочь мне. — Тайбер скользил взглядом по городским районам, их восьми маленьким башням, сплотившимся вокруг огромной Бело-Золотой. Яркие маяки Драконьих Огней над ними пылали всё так же ясно; ни ветер, ни дождь не сумели погасить их светлое пламя. — Каждый раз, когда мне кажется, что я вот-вот нагоню тебя, я опять оказываюсь позади на шаг. Ты сходишь с ума с самой Балфиеры, хотя после стольких смертей уже можно было потерять к ним всякий интерес. Я знаю, что у Путей Хождения свои законы, но… в самом деле, Вульф, ты — последний из всех, кто вообще заботится о каких-либо законах. Почему бы тебе просто не сказать мне всё как есть?       Он обернулся, чтобы встретиться с северянином взглядом. Он не умел говорить как ветер, и ему приходилось говорить как человек.       Вульфхарт молчал несколько секунд, прежде чем ответить.       — Потому что тебя ждёт самый тяжёлый бой из всех, что видела эта Арена, и я не смогу тебе помочь, — наконец произнёс он. В голосе Исмира звучала непривычная серьёзность: он верил в собственные слова. — Ты будешь один, и ты победишь — или проиграешь — один. А я очень хочу, чтобы ты не проиграл, старик.       Если это должно было прозвучать воодушевляюще, оно не прозвучало.       — Я не отправлю легионы на Хаммерфелл сейчас, — сказал Тайбер, не отводя взгляда. — Но, мне кажется, Империю ждёт война с Алинором, и для неё мне нужен Сенчал. Если не хочешь сидеть в Нибеннионе, отправляйся с Поттрейдом на юг.       — На юг, — задумчиво повторил Вульфхарт. Ветер с любопытством скользнул вдоль плеча Тайбера, устремившись вниз по течению длинной ленты Нибена — к границам с Альдмерским Доминионом и провинциями зверолюдов. — Кошаки научились добираться до лун с помощью сахара, слышал? Никаких фокусов с варлестью.       — Там теперь сигильские камни вместо варла-кристаллов, — заметил Тайбер, — в Баттлспайре, я имею в виду. Говорят, способствуют маневренности в Пустоте. Ещё немного — и мы махнём до самого Массера.       Туда, где лунная пыль залита кровью до самого горизонта. Может, ему стоило бы вернуться на Арену Шинджи, от души посидеть там на песке и сэкономить уйму казённых денег — но какой в этом был интерес?       Задумавшись об Арене, Тайбер неожиданно вспомнил ещё кое-что.       — Насчёт двемеров, кстати, ты был прав, — искренне сообщил он. — Чокнутые все до единого.