29. Имперский город, 861

      В тот день над Нибеннионом тянулся бесконечный ливень, один из многих в весеннем сезоне; даже глубокие подземные канализации Имперского города едва могли вместить всю воду, что обрушивало на столицу Первое Зерно. Солнце давно не пробивалось сквозь тучи, и поэтому в воздухе не стояла удушливая жара от выпаренной влаги. В Сирод вступала ранняя весна, славная весна славной молодой Империи, чьи армии ещё только готовились к новой войне.       Первый и Четвертый легионы вернулись в Сирод, Второй, потерявший слишком многих у Вэйреста, доукомплектовывали в Хай Роке вместе с только формирующимся Пятым. Третий легион под командованием Дексия — отбивший когда-то столицу у мятежников Мотылька — мотался по южным землям, пробуя на зуб окраины Эльсвейра и Чернотопья. Хаммерфелл был по-прежнему недосягаем, но провинции с юга могли предоставить необходимое преимущество. Аргонианские болота граничили с Морровиндом с северной стороны своих земель: это был последний отрезок морровиндской границы, который ещё не контролировали имперские войска. В далёком будущем Тайбер надеялся перехватить контроль над шайками работорговцев из Аргонии и Эльсвейра и медленно удушить эльфийскую провинцию, лишив ту доступности дешёвого рабочего скота, которым данмерам служили зверолюды.       Но это всё было ещё впереди, далеко впереди. И сегодняшний гость Башни Белого Золота знал об этом не хуже него.       Он поклонился Императору, как требовали обычаи — движением, выверенным до десятой доли дюйма, гладким и текучим, как вода. Странная противоречивость царапалась на самом краю сознания: гость Нибенниона был сложен из углов слишком острых и цветов слишком ярких, чтобы быть настоящими, пусть даже только на полутон; и всё же он двигался, как двигалась вода в весенних ручьях. Как птица, парящая на ветру.       Тайбер склонил голову, приветствуя посланника в ответ.       — Моё имя Телиндил из рода Ирнаро, чья прародительница Эстелинве стала частью Хрусталя закона. Для меня честь приветствовать Императора людей, — церемонно произнёс эльф. Тайбер едва успел подхватить незнакомый говор: это был не тамриэлик, альдмерис, но даже альдмерис в устах гостя звучал иначе, нежели тот, что использовали в Хай Роке. Эта речь не покидала золотой остров Саммерсета уже очень давно.       — Для нас честь, — сказал Тайбер на тамриэлике, — приветствовать посланника Алинора на земле людей.       Янтарные глаза посланника блеснули. Это было скверное начало переговоров, но Тайбер не мог позволить Алинору диктовать свои условия в самом сердце Сирода, и Телиндил, конечно же, понимавший это, уступил.       — Алинор, — заговорил он уже на общем языке, — услышал твоё требование, Император людей. Твой род будет гордиться тем, что отныне и навсегда оно сохранено в нашей памяти.       Если историки времён Реманов не лгали в своих заметках, это значило что-то вроде: род альтмеров поколение за поколением будет помнить об оскорблении, которое ты швырнул нам в лицо.       Мартышка-мотылёк — Император Тамриэля; и гордому Алинору, светлому совершенному Алинору, должно теперь преклонить перед ним колени? Телиндил Ирнаро отрезал бы ему голову своим великолепным мечом с крылатой гардой, если бы не нежелание замарать руки низшей кровью людей. Мешаной, грязной кровью: вне всякого сомнения, он слышал звон варлести в ней не хуже, чем Вульфхарт.       Даже смотрели они на неё немного похоже, хоть Исмир и припоминал бы ему до конца жизни такие слова.       Посланник говорил что-то ещё, витиевато укладывая слова в церемониальные обращения — на альдмерисе Тайбер не успел бы за его речью, на тамриэлике он попросту перестал улавливать в ней смысл. Слишком много эпох альтмеры жили на своём счастливом острове, терзаясь несбыточными мечтами. Эти мечты сводили их с ума.       Зурин, прибывший из Хай Рока срочным телепортом для встречи с посланником, соткал в воздухе мягко засиявшие руны, что растаяли спустя долю секунды, и заговорил в ответ. На аудиенции присутствовала часть Совета Старейшин, но немногие из них могли бы стать достойными оппонентами в беседе с альтмерским переговорщиком. Лорд Арктус принял эту роль на себя как Голос Императора во время мира.       Тайбер молчал. Чим-Эль Адабал тускло поблескивал на его груди: Ромб Ремана, священный знак власти надо всем, что есть в Мундусе, даже над Алинором.       Он пытался разглядеть, как глубоко уходит древний разлом между цивилизациями людей и меров, но эта трещина пролегала по его сердцу, поперёк кровоточащего Камня Королей, и когда он заглядывал чуть глубже, он вспоминал, как легко слезает позолота с обожжённой кожи, как хрустко ломаются от удара вытянутые угловатые кости, как чужая кровь липнет солёной влагой к рукам — красная, такая же красная, как и у всех; и что-то у него в груди начинало кричать, заглушая все голоса, и этот крик складывался в одно-единственное слово…       Тайбер моргнул, прогоняя обезумевшую ярость Пелинала прочь. Разжал пальцы, до боли крепко стиснувшие подлокотник Рубинового трона.       Да. Бездну, разделившую их народы с начала начал, нелегко будет преодолеть.       — Таково слово Алинора, — Телиндил Ирнаро посмотрел ему в глаза. Теперь его тамриэлик стал рубленым, отточенно-коротким, словно он заставлял себя притворяться человеком хотя бы в собственных словах. — Мы признаём твою власть над родом людей, Император Тайбер Септим. Но скверна Лорхана запрещена и не коснётся священных островов. У тебя нет власти над Алинором и народом Альдмери.       Узоры на крыльях мотыльков, слушавших аудиенцию со стен тронного зала, ожили, перетекая из образа в образ, пока наконец не остановились на жутких кляксах-скарабеях — знаках не то Шезарра, не то Ситиса. Хору не понравились слова гостя о боге людей, и мотыльки предупреждали его об этом в первый и последний раз.       — Нарушение границ, очерченных законом Хрусталя, — сказал Телиндил, не удостоив их даже взглядом, — карается смертью. Потомки забудут имена тех, кого сожгут лучи нашей варлести.       Знаки на крыльях мотыльков неуловимо преобразились снова, оскалившись по-северному острыми зубцами рун. Теперь это был символ Шора.       Тишина в тронном зале стала прозрачной, как свет озарявших его велкиндов. Рёв диких ливней Кинарет, хлещущих по Бело-Золотой Башне снаружи, не пробивался сюда.       Evgir unslaad. Тайбер едва сумел скрыть неуместную усмешку, хотя Телиндил, конечно же, ощутил её всё равно — хотя едва ли понял. Амулет Королей разгорелся, засиял кровавым драконьим голодом; высокий эльф перед Императором вдруг показался нагромождением из золотых линий и многоугольников, полигональным скоплением чужеродных и странных черт.       — Старые законы больше не в чести, но мы запомним слово Алинора, Телиндил из рода Ирнаро, сохраненного в Хрустале, — произнёс Тайбер. — Мы позволяем тебе вернуться к подножию этого трона, если однажды Алинор отыщет другие слова.       Телиндил Ирнаро встретил его взгляд. Затерявшись в янтарных отблесках, легко было поверить, что им никогда и ни за что не понять друг друга; одинаково прикованные к смертной земле, они стояли на разных полюсах Мундуса, род людей и род альдмери, племя Ситиса и племя Ану.       Магия Зурина вспыхнула в воздухе, потекла по краям клыкастой руны кровоточащим алым: ритуальным воззванием, которому научил его собственный ученик.       — СИТИС ШЕЗАРР СЕПТИМ. Мы позволяем тебе уйти от Рубинов нашего трона, Телиндил из рода Ирнаро. Возвращайся с нашим благословением на золотые острова.       Альтмер не поклонился повторно, прежде чем своим быстрым летящим шагом покинуть зал. Тайбер подождал, пока знаки на крыльях мотыльков растают, прежде чем отпустить наконец бьющуюся в крови связь с Чим-Эль Адабал.       — Да здравствуют переговорщики, — только и пробормотал он. Вестник из Алинора сделал всё, что мог, чтобы смягчить послание своего короля, и любой его жест сверх этого мог быть расценен на Саммерсете как измена.       Альтмеры не приняли бы предъявленные требования без боя; иного не ожидал никто из Совета Старейшин. Лорды Саммерсета знали о том, как проявило себя эхо Адамантиновой Башни и кто отозвался в нём. Даже решились замарать свою безупречную чистоту, отправив посланника, чей род отмечен в Хрустальной-как-Закон, на материк — только чтобы сказать вслух всё, что они думают об ультиматуме Императора Тамриэля.       Каждый из собравшихся в Башне Белого Золота знал, что это означало. Алинор и Третья Империя только что объявили друг другу войну.       Кантия встретила его в императорских покоях; она носила наследника до недавних пор и разрешилась только к концу Восхода Солнца — оттого в последнее время её редко видели на официальных встречах. За новорождённым сыном Императора теперь присматривали придворные кормилицы, а Кантия отдыхала под надзором целителей, набираясь утраченных сил.       Рождение юного Пелагия Септима пришлось как нельзя кстати — после присоединения к Империи третьей провинции. Мистики и политики сходились в том, что это был крайне своевременный и хороший знак; конечно же, оставалось вырастить из Пелагия толкового правителя, но говорить об этом было пока ещё слишком рано. У династии Септимов появился наследник, а союз Коловии и Нибена стал ещё прочнее прежнего — Тайбер был доволен, и Кантия, верно исполнившая свою роль в их браке, тоже.       Она всё поняла, только взглянув на него. Едва ли кто-то в Башне Белого Золота сомневался в исходе встречи с посланником Алинора.       — Будет война, — сказала она, и это не походило на вопрос.       Тайбер кивнул. До этого был ещё долгий срок, альтмеры не двинутся на материк — покинуть Саммерсет для них стало бы карой хуже смерти, но он не знал, сумеет ли Империя нарастить достаточную армию для такой войны. Даже Вульфхарт говорил, что силы одной только Короны Бурь не хватит, чтобы покорить Алинор.       — Для чего ты дразнил посланника Именем Ситиса? — спросила Кантия. Шелка её просторной накидки встревоженно зашептались, услышав о первородном хаосе. — Мотыльки не стерпели бы оскорбления Шезарра, но они послушались бы твоего приказа. Обещание Императора нерушимо.       Иногда Тайбер всё ещё забывался, глядя на неё. Юность императрицы-консорта была обманчивой; Кантия всё же была воспитанницей лучших магов Нибенниона, и те выучили её честно.       Помедлив с ответом, он взглянул в окно; там по-прежнему лил бесконечный серый дождь. Всё на этой земле следовало законам ситиситов, от пресветлой Кинарет до тех, кто был вынужден терпеть её прихоти из сезона в сезон.       — Какое ещё Имя подошло бы? — наконец ответил Тайбер вопросом на вопрос. Эльфы называли Мундус Домом Ситиса, в конце концов.       — Ты мог назвать ему только своё.       — Что, моему имени не подобает звучать рядом с божественными? — усмехнулся он в ответ.       Вульфхарт говорил, что он только тратит время, и пытаться заключить мир между людьми и альтмерами — всё равно что плевать против ветра. Тайбер спорил: любой договор может быть заключён, всё дело в рычаге давления; если Алинор не захочет принять власть Империи сейчас, он примет её позже.       Это значит — война, сказал тогда Вульфхарт.       Шор — значило война. Evgir unslaad, бесконечная пора, круг, который было не разомкнуть; дракон поймал собственный хвост и пожирал его в своём извечном голоде. Люди и меры, Шезарр и Ауриэль, Тайбер и война с Алинором. Ему придётся в конце концов вырваться из этого круга, но пока что проще было играть по правилам старых имён.       — Тайбер, — мягко позвала его Кантия. Теперь она обращалась к нему по имени, когда они оставались наедине. По сравнению с присоединением Хай Рока это была небольшая победа, но Тайбер гордился ею всё равно. — В день свадебной церемонии ты воззвал к Принцам Раздора.       И с тех пор по всей Империи ползли сплетни о том, каким богам молится Император. Поклонение дэйдра по-прежнему было разрешено на его земле.       — Вроде бы это сочли богохульством и очернением памяти святой Алессии и Мирового Бога, — хмыкнул Тайбер, не отводя взгляда от устеленного ливнем Сирода за окном. Алессии, конечно, в первую очередь; вычеркнуть из истории оргии Сиродила здешним культам так и не удалось даже спустя целое Междуцарствие. — Так и что с Принцами Раздора?       — Третий, кого ты назвал. — Шелка Кантии зашелестели, когда она гибко поднялась с кресла, чтобы подойти ближе; зашептались, повторяя титулы дэйдрического владыки и опасаясь произнести его имя. Даже сейчас оно имело силу на смертной земле.       Тайбер повернулся, чтобы взглянуть ей в лицо.       Кантия не улыбалась. В её глазах не было страха, но он так и не смог назвать по имени то, что увидел: может быть, нежелание верить в то, что Третья Империя придёт под знаком Молаг Бала, владыки Лжи и Насилия.       Он мог бы подыскать Принца получше, но это тоже было бы ложью.       Ему хотелось солгать ещё раз. Не его вина, что ложь всегда была удобней и легче правды; не его беда, что эта женщина стала супругой Человека-и-Дракона и матерью наследника его Империи; какие слова он мог бы отыскать, чтобы объяснить ей, как сладко жжётся алое пламя Чим-Эль Адабал, как горячо отзывается в сердце этот певучий барабанный бой?       Наверное, он должен был хотя бы попытаться.       — Представь, — медленно сказал Тайбер, — что ты держишь меч у самого горла мира.       Представь этот страшный стремительный миг, когда ты решаешь, нанести ли последний удар; всего один миг, когда нет больше ничего, кроме твоей руки на рукояти и глотки, в которую врезается лезвие. Люди и эльфы давали ему так много имён, они называли его Властью и Борьбой и Гневом и Пламенем, они вспоминали слово Любви, когда говорили о Шоре. Представь это сладкое предвкушение в твоей груди: одна ослепительная вспышка, в которой нет места ни борьбе, ни гневу; есть только ты, сжимающий свой клинок, только ты один и мир напротив тебя.       Назови её по имени, и у тебя не получится ничего другого, кроме как «Молаг Бал».       Кантия Септим, в любви и верности которой он клялся перед ликами трёх богинь, смотрела на него, не отводя взгляда. Из всех слов, что он говорил ей, эти были правдивей всех. Как и слова, что он вознёс к Принцам Раздора в день, когда жрецы обручили их — из всех молитв, что он обратил тогда к богам.       Может, поэтому она так отчаянно не хотела им верить.       — Забудь, — легко сказал Тайбер, улыбнувшись.       В этом не было ничьей вины. Ложь просто была удобней.

***

      Хаммерфелл оставался манящей сокровищницей за неприступной стеной пустынь. За границей, очерченной вдоль сиродских земель рекой Брена, тянулся бескрайний Алик’р: Кричи сколько хочешь, пустыня съест и Крики, и армии. Тассад знал это, все при дворе Хаммерфелла знали, и потому цветущее побережье, свои самые плодородные и богатые земли, редгарды защищали особенно тщательно. Даже могущественный флот королевств Хай Рока Тайбер не рискнул бы бросить на Сентинель и залив Хандинга без поддержки легионов с суши.       Да, теперь в имперской армии будут бретонские чародеи и солдаты, одинаково хорошо владеющие магией и мечом, и всё же Рубиновые Легионы были истощены. Марш через три провинции и всего год передышки — новая военная кампания в песках Хаммерфелла заберёт слишком многих его людей.       Если бы только это был не Хаммерфелл…       Тайбер с глубоким вздохом вытянулся в кресле, полуприкрыв глаза. Перед ним на столе лежала карта западной провинции, которую до сих пор без устали изучал Зурин, прокручивая в голове сценарий за сценарием — но даже придворный боевой маг был не в силах отыскать способ покорить пустыни без стольких жертв. Редгарды были гордым и упрямым народом, их воины посвящали собственные жизни одному только мастерству меча, их дети вырастали такими же упрямцами, не знающими и не желающими знать ничего, кроме уклада, унаследованного от предков.       — Вы так смотрите на этот Хаммерфелл, как будто от этого его станет проще завоевать, — буркнул Вульфхарт, не скрывая беззлобной насмешки.       Прямо как северяне. Но если норды были не прочь пойти за воплощением их старого бога, то детей Йокуды вовсе не интересовали ни Империя, ни её кровавая буря. Редгарды сплотились вокруг своего короля, позабыв старые распри; Тассад объединил враждующие фракции Предшественников и Венценосцев в единый Хаммерфелл точно так же, как сам Тайбер когда-то объединил Коловию и Нибен. Даже Лук Теней не сумел бы помочь вторжению: убийство короля озлобило бы редгардов ещё сильней, и о притязаниях на легитимную власть Империи над западной провинцией пришлось бы забыть.       — Это всё из-за того, что редгарды в точности как ты, — вздохнул Тайбер.       Вульфхарт настаивал на полноценном вторжении. Он говорил об этом всё чаще, словно зов Сердца стал для него невыносим. В Имперском Дворце северной грозе не было места, Исмир сдерживал её внутри, но мятежное неистовство Короны Бурь лишало его покоя.       Зурин, тихо вздохнув, распрямился и повёл уставшими плечами. По его глазам было видно, что он всё ещё не отыскал никакого выхода, кроме очевидного.       — А что, Вульф, — задумчиво заговорил снова Тайбер, — по зубам был бы тебе Алик’р?       Вульфхарт охотно подался ближе к столу.       — Держу пари, духи ветра этой пустыни ещё не встречали таких бурь, как моя. — От предвкушения, прозвеневшего в Голосе пепельного короля, по всему кабинету пробежала тонкая дрожь. — Я с ними тыщи лет хотел повидаться. Барон Движений не сумел остановить меня, думаешь, йокуданцам это под силу?       — У них есть ансеи, — рассеянно заметил Зурин.       — Некогда будет скучать, — весело осклабился Вульфхарт. — Только представь, какие сложат про это песни! После них никто и не вспомнит Войну Певцов!       Тайбер моргнул в некотором замешательстве.       — Это те, которые с «мечами духа»? Они им ещё и поют?       — Это, — всё так же рассеянно произнёс Зурин, — Хундинг.       Вся эта ленивая задумчивость слетела с него в одно мгновение. Зурин, хлопнув ладонью по столу, победоносно уставился на Наместника, безумно напомнив Тайберу чокнутого дикаря-провидца из сиродских джунглей.       — Вот для чего тебе в Хаммерфелл!       — Какой ещё Хундинг? Хандинг? Который с заливом? — Тайбер решительно ничего не понимал.       — Хундинг! — возмутился Зурин, как будто Императоры должны были рождаться со знанием древней истории Йокуды. — Бог Прочь-С-Дороги, непобедимый защитник редгардов! Ты хочешь вызвать его на бой!       — Непобедимый? — Вульфхарт встряхнул головой. В открытое окно ударил взбудораженный порыв весеннего ветра, швырнув в кабинет пригоршню дождевых капель и смахнув со стола пару пергаментов. — Обо мне тоже так говорили, парень. Вот и посмотрим, а?       — Вульф! — протестующе воскликнул Тайбер, поспешно прижимая к столу бумаги, которые Корона Бурь ещё не успела раскидать по всему кабинету. — Прекрати! Что это за Хундинг и на кой хрен он тебе?       Зурин, помогая ему, призвал чарами телекинеза оставшиеся пергаменты. Те послушно улеглись на свои места.       — У вас с ним много общего, король Вульфхарт, — глаза Советника вдохновенно поблескивали, что означало — Зурин наконец-то отыскал зацепку к какой-то очередной тайне, которая не давала ему покоя. — И Исмир, и Хундинг приходят к своему народу в час великой нужды, и никогда прежде не было случая, чтобы бог-воитель потерпел поражение. Он уходит или погибает, когда перестаёт быть нужен, но никогда — до срока. Не считая, конечно же, случаев, когда бог-воитель приходит не в должный час… тогда словно бы само мироздание лишает его права на победу. Думаешь, Хундинг будет не в своём праве, преградив тебе путь?       Ветер пробивался в окна вопреки чарам Башни Белого Золота. Корона Бурь рвалась на свободу, и Исмир больше не мог — или не хотел — держать её на цепи.       — Ему лучше бы убраться с моей дороги. Я в своём праве.       — Вульф, — чуть жёстче повторил Тайбер, — уймись. Попридержи свои бури.       Вульфхарт подался вперёд. Он был пьян своей грозой, собственной проснувшейся силой — Тайбер готов был поклясться, вслушавшись, он сумел бы различить лихорадочный ритм боевых барабанов. Сердце Шора звало своего защитника на войну.       — Тогда отпусти меня в Хаммерфелл. Дай мне свои легионы. — В кабинете зазвенело стекло. Исмир понизил голос до полушёпота, но это едва помогло; он вынужденно замолчал, чтобы ненароком не уничтожить всё убранство императорского кабинета. Тайбер давно уже не помнил его таким.       Что-то случилось на этой проклятой Балфиере. Что-то не давало Исмиру покоя с тех самых пор.       — Я не могу, Вульф, — сказал Тайбер. Он говорил искренне; северянин смотрел прямо на него, и Тайбер выдержал его взгляд без утайки. — За мной мои люди. Я не могу отправить их на смерть…       Вульф, беззвучно фыркнув, покачал головой. Он помнил.       — Ради старых легенд, — шёпотом сказал он. Тайбер усмехнулся ему в ответ.       — Точно.       Сгустившаяся над Нибеном гроза медленно стихала, не успев разразиться. За стенами Башни продолжал лить обыкновенный весенний дождь. Зурин задумчиво глядел на них, на Императора и Наместника; Тайбер не знал, что подмечал внимательный взгляд провидца, но он был рад, что в этот раз Вульфхарт не стал спорить.       В конце концов, в Санкр Торе у них всё получилось, чего бы там ни хотели старые легенды.       — Хундинг — твой аспект, — наконец вынес вердикт Советник. — Ты и Хундинг — одно и то же. Только народы, сформировавшие вас, сотворили вас по-разному.       — Хундинг — это Исмир? — быстро переспросил Тайбер. Этот дурацкий разговор вдруг приобрёл невероятную важность. — Ты что, хочешь сказать, что редгардов защищает Исмир?       — Йокуданский Исмир, если говорить очень грубо, но ты упускаешь из виду важные детали, такие, как…       — Рин, мне не до деталей! Исмир не может проиграть!       Зурин посмотрел на него с глубокой укоризной. Он явно нацеливался на долгую лекцию о Хундинге, Исмире и мифо-магических различиях божественных пантеонов.       — Может, если бы на вашей стороне был другой Исмир, — тихо проворчал Вульфхарт в возникшей паузе, — было бы не о чем волноваться?       — Твои аспекты никогда не пересекались во Времени! — горячо возразил Зурин. — Я уверен, что это запрещено.       Корона Бурь фыркнула, выражая всё своё мнение о попытках объявить абсолютно что-либо запрещённым.       — Не ври, умник. Мы отлично пересекались на Атморе. Чёрт возьми, да мы все вместе пили в Предрассвете, а ты в своей дурацкой линейной Эре заявляешь мне, что это запрещено?       Лорд Арктус с достоинством скрестил руки на груди.       — Именно потому, что она линейная. Заметь, я не утверждаю, что это невозможно! Но согласно законам Ака…       Тайбер поторопился его прервать:       — Так и что будет, если два Исмира, — он кашлянул, стараясь вернуть беседу в более практичное русло, — встретятся в линейном Времени?       — Я бы предположил, что Время перестанет быть линейным. Исмир — часть основ мироздания, нельзя просто сделать вид, что его не существует, поэтому Дракону придётся найти какой-то способ вместить оба его аспекта. И если оба, и Вульфхарт, и Хундинг, будут в своём праве… учитывая падомаическую природу обоих и мифо-магическую значимость подобного события…       — Вкратце, Рин, — взмолился Тайбер. Вульфхарт неловко завозился на своём месте.       — Ну, в крайнем случае, Хундинг нечаянно прикончит Хаммерфелл. Вроде как Йокуду. Ничего особенно страшного не случится.       Зурин возмущенно сверкнул на него глазами.       — Ты просто отбросил всю опасность реальной реконструкции двуединой природы Ака и его внутреннего противоборства! Это может обернуться катастрофой, которая отзовётся эхом в каждой Эре!       — Зачем тебе вообще сражаться с йокуданской версией себя? — поинтересовался Тайбер. Он чувствовал себя немного странно, не прослеживая ключевой мотив спора.       Вульфхарт посмотрел на него с лёгким недоумением, и Тайбер запоздало вспомнил, что говорит с северянином. С северянином, чьей единственной причиной вообще возвращаться в Мундус была очередная война.       Давя глубокий вздох, он расправил на столе немного потрёпанную ветром карту западной провинции. Не было никакого смысла продолжать дальше этот дурацкий спор, но задача, которая и до этого не казалась лёгкой, теперь предстала в крайне неприятном свете.       Сколько мертвецов Империя оставит в редгардских пустынях без помощи Короны Бурь?       Генералы Рубиновых Легионов ждали императорского приказа до наступления осени. Тайбер смотрел на изогнувшуюся нить Брены, бегущую вдоль границы Коловианского нагорья, и ему впервые за долгое время совершенно ничего не приходило на ум.