33. Анахронизмы

      «Мы не должны сильно любить друг друга, — сказал Вивек. — Если вообще должны. Я должен быть советником Наставника и в более важных делах. Высшая жрица двемеров замышляет недоброе. Ты можешь взять мою голову на один час».       Тайберу смутно казалось, что при дворе короля Думака не было никакой высшей жрицы (и оригинал на данмерисе подтвердил его сомнения), но это было наименьшей из проблем Проповедей. Он окончательно перестал винить переводчиков в халтуре: должно быть, те из последних сил пытались сохранить рассудок, а ведь впереди было ещё двадцать четыре священных урока.       В чтиво о плотской любви с Принцем дэйдра, которое выглядело неутешительно даже в сравнении с ширпотребом из-под пера многочисленных бретонских писак, живой бог ничтоже сумняшеся ввернул Путь Хождения под номером пять, который оставался тайной даже для лучших мистиков Тамриэля. Тайбер когда-то читал о том, что, в теории, должна представлять из себя тайна ЧИМ, но гипотеза никак не совпадала с наблюдаемым результатом. Если Пятый Путь в самом деле даровал знание об истинной природе мироздания и вместе с тем — абсолютную власть над ним, то Вехк должен был бы как минимум править Единым Тамриэлем, а не трепать байки о том, как в былые деньки ублажал Молаг Бала.       Из научного интереса Тайбер нашёл в сопроводительных комментариях двенадцатую проповедь и очень удивился тому, что сцене с Владыкой Насилия мистики решили не искать метафорического подтекста. От этого становилось немного не по себе: если Зурин таким образом пытался намекнуть на способ обретения божественности, стоило как-то дать Советнику Арктусу понять, что некоторые предпочтения лорда Вехка разделяют далеко не все даже среди бретонов.       Потом Тайбер открыл четырнадцатую проповедь и выбросил Молаг Бала из головы.       Ещё никто никогда не раскрывал столько мифомагических тайн в паре страниц текста. Если лорд Вехк был безумцем, он был очень опасным безумцем, поскольку не мог не понимать, что его Проповеди однажды попадут в руки кому-то вроде Зурина Арктуса.       Тайбер смотрел на перевернутый вершиной вниз треугольник — «пронзающий Сердце Лорхана» — с крестообразным мечом внутри, распятый на этом мече, точно на осях координат, и, конечно же, в этом не могло быть никаких совпадений. Лорд Арктус был провидцем, он никогда не играл по правилам: он подглядывал в карты, которые ещё не были взяты в руки. Он короновал нового Императора и помог ему выстроить собственное Триединство.       Трибунал: королева-воительница Альмалексия, мистик и маг Сота Сил, Воин-Поэт Вивек. И, с другой стороны, чему ещё не было дано названия: пепельный король Исмир Вульфхарт, придворный боевой маг Зурин Арктус и Император Тайбер Септим.       Кем был Неревар?       Почему Вивек так настойчиво пытался рассказать секреты Пятого Пути Хождения и неизменно повторял, что лишь один может занять роль Правящего Короля, ключевой мифической фигуры самого мироздания?       И почему он так упорно называл Вульфхарта Шарматом?       Тайбер поглядел на свои собственные заметки, состоявшие на первый взгляд из сокращений и бессмыслицы, накаляканной в разных местах пергамента, удовлетворился увиденным, отложил неожиданно оказавшуюся ценной тринадцатую проповедь в сторону и открыл четырнадцатую. Позабыв, о чём только что шла речь, лорд Вехк с увлечением принялся описывать дэйдрическую оргию и мощь легендарного копья Муатры. Тайбер уже не надеялся, что чокнутый бог данмеров в самом деле носит при себе настоящее копьё. Он повидал достаточно бретонской любовной прозы, чтобы не нуждаться в трактовке университетских мистиков на этот счёт.       Затем настала очередь пятнадцатой проповеди, и Тайбер в очередной раз был вынужден признать, что чертовски запутался.       Он был уверен, что Шармат — это Вульфхарт. Было лишь одно живое существо во всём Мундусе, что питалось от Сердца Лорхана, помимо Трибунала, и это был Исмир Вульфхарт; никто больше не добрался до тайны Красной горы. Никто больше не был возрождён Шором из пепла. Но какой резон был Вульфхарту становиться главным врагом Неревара? Неревар даже не желал забирать себе силу Сердца, единственное, что мог не поделить Хортатор Ресдайна с Исмиром — под какой горой стоило этому Сердцу лежать. И если им суждено было сразиться за титул Правящего Короля, значило ли это, что на смену Ака, нынешнему Правящему Королю со времён Соглашения, придёт Исмир?       Или Хортатор. Кем бы ни был новый Хортатор, сменивший убитого — если весь этот полумифический талмуд, сочинённый лордом Вехком, вообще нёс в себе долю правды.       Тайбер перелистнул страницы и споткнулся уже на семнадцатой проповеди. Живой бог говорил о том, что у мира — у их круглого, планетарного, измеренного теоретически и эмпирически Нирна — были реальные границы. Более того, обойдя их, Неревар собрал у народов восемь спиц, и затем с его помощью Вивек стал живым Колесом мира.       Мир внутри мира.       Он видел такое прежде. Очень давно; так давно, что он и не вспомнил бы, если б не зарисовал Колесо на бумаге — он видел такой рисунок прежде, накорябанный со схожей неаккуратностью. На столе во Дворце Королей Виндхельма.       Это уже не могло быть простым совпадением; Вульфхарт пытался подсказать ему то же самое, что Проповеди должны были сообщить Хортатору.       Что ещё он тогда говорил?       Тайбер, зажмурившись, мучительно прижал ладонь к глазам. Что ещё говорил тогда Вульфхарт? Что-то о Сердце Шора? Да, точно; Вульф ещё смеялся, когда узнал, что Тайбер до этого и не воспринимал нордские байки всерьёз…       Он должен был поговорить с Вульфхартом ещё раз. Исмир уходил от прямых ответов, но, может, сейчас их время наконец настало; сейчас речь шла о войне с Трибуналом, и Тайберу было нужно каждое возможное преимущество, ему был нужен этот проклятый Пятый Путь. Как ещё могла проиграть вся Реманская Империя Морровинду в восьмидесятилетней войне? Сиродил оказался мудрей, он не стал и пытаться; может, он и не мог постичь тайну ЧИМ, как и все прочие боги Аурбиса. Боги Трибунала не были настоящими — им это было под силу.       Мог ли Шармат? Вульфхарт был человеком однажды, в конце концов.       Тайбер подозвал слугу и велел привести телепортатора, но маг, появившийся парой минут позже, принёс неутешительные новости: Вульфхарт отправился на восток нагонять отряды, завязшие в Чернотопье, и отыскать его среди болот до того, как в Гидеоне будет установлен портальный тур, не представлялось возможным. Воля Императора была в этом совершенно бессильна, и Тайбер отпустил телепортатора ни с чем. Зурин тоже покинул Имперский город: он держался в стороне от войны в Хаммерфелле, но исследования двемерских городов под Хай Роком выглядели для него куда перспективней службы придворным магом в Нибеннионе. Тайбер спросил бы совета у мотыльков, но к священным именам те относились трепетно, да и интересен им сейчас был в основном космос. Баттлспайр искал дорогу к лунам, но время путешествия через Обливион переводилось в совершенно иное время на смертной земле.       Земле, которая, как считал лорд Вехк, имела границы. Оставалось только надеяться, что это аллюзия на смертные пределы Мундуса, а не настоящее море задиралось вверх шипастыми волнами где-то за Акавиром в далёком будущем.       Следующая проповедь выглядела так, словно Вивек затерялся сам в себе, и Тайбер не удивился бы, окажись это правдой. Теории мистиков мало сумели добавить к словам восемнадцатого урока, и Тайбер открыл девятнадцатый.       «После этого Вивек узрел создания, летящие из звёздного сердца, несущие с собой гораздо более ужасную субстанцию, чем пыль с Красных Гор. Он увидел две головы правящего короля. И этот Король был тем, которому не было равных. Восемь несовершенств воплотились в драгоценные камни, помещенные на корону, похожую на оковы. Он понял, что это была двойная корона для двухголового короля. И река впадала в устье двухголового короля, потому что у него было множество ипостасей».       Этот параграф вынудил его замешкаться.       Он перечитал его на данмерисе, то и дело заглядывая в словарь. Звёздным Сердцем называли Сирод, но, если только в божественном мире Вивека не царствовали джунгли… ах, вот оно: мотыльки. Вехк писал о мотыльках.       Тайбер перебрал в уме известных ему Императоров Сирода. Из всех, кого он помнил, под описание короля, которому не было равных, подходил разве что Сиродил; но Сиродил никогда не менял обличий и не назначал наместников. В самом деле, из всех, кто когда-либо владел Амулетом Королей, «множеством ипостасей» мог похвастаться только один человек, но не мог же Вехк в самом деле…       Видеть будущее? Почему бы и нет?       И в этом будущем живой бог увидел то, что заставило его воззвать к силам ЧИМ и выстроить Временный Дом — что бы это ни было — и увидеть слова, которые значили поражение.       У этой мысли был нехороший привкус ощущения, что он упустил что-то очень важное. Что-то, что могло полностью изменить его взгляд на вещи.       Тайбер торопливо перебирал бумаги на столе, разыскивая под ворохом пергаментов нужную по счёту проповедь. Кажется, девятая. Или шестая? Шестая. Три тысячи триста тридцать три дня до конца света. Конечно, едва ли это были дни, и отсчитывать их с начала начал не имело смысла, в Мифической Эре время не было такой уж надёжной конструкцией; Вехк должен был дать точку отсчёта, а единственными датами в проповедях можно было счесть только даты битв у Красной горы. Первой, где Ресдайн освободился из-под власти нордов, и второй — где был рождён Трибунал.       Он начиркал на свободном кусочке своих записей короткую строчку из нескольких чисел: от 3333 отнять разность 2920 и 416, и следом, под ней, очень похожую — с числом 700 вместо 416. Посчитал. В первой строке вышло 829, во второй — 1113.       Если верить второй строке, их ждал конец света эдак через четверть тысячелетия. Но смотрел Тайбер на первую.       Погрешность в пару лет, когда говоришь о заведомо анахронистичных пророчествах, — ничтожная цифра. Он не подумал бы об этом, если бы не девятнадцатая проповедь. Зурин, конечно же, сразу подметил бы игру чисел; может, именно её он и подметил, оттого и всунул ему Тридцать Шесть Уроков до своего отъезда в Хай Рок. После фокуса с Триединством Тайбер уже не был уверен в том, сколько на самом деле лорд Арктус вложил сил в то, чему новый Император уделял преступно мало внимания: в мифическую структуру Третьей Империи.       Возможно, стоило завязывать с играми чисел, пока добрые златокожие святые не забрали его на свои Острова. Но как можно было остановиться теперь? Живой бог Трибунала только что предрёк его рождение в книге, на которую молился целый народ, и назвал это грядущим концом света.       Тайбер раскопал из-под залежей пергаментов проповедь номер один, открыл её на первой странице и принялся очень внимательно читать — с самого начала.

***

      Новые вести из Эльсвейра обрушились на Имперский город нежданной грозой. Третий легион, продиравшийся на запад вдоль южного побережья, был застигнут врасплох силами Доминиона и уничтожен почти полностью.       Каджиты договорились с Доминионом. Они отлично знали, для чего Императору военная база в Сенчале; Алинор знал это ничуть не хуже.       Тайбер долго колебался, раздумывая, что делать с дурными известиями. Каджиты платили Империи кровью за Сенчал, и всё же гибель практически целого легиона в одной битве была… немыслимой. Уцелевшие свидетели говорили, что на эльсвейрскую землю в тот день обрушилось столько магии, что пески забыли, какой им полагается цвет.       Если Алинор мог позволить себе такой удар по чужой территории, это могло значить только одно: Вульфхарт был прав, и земли высоких эльфов Империи не по зубам. Думать о вторжении в Алинор до полного контроля материка было в лучшем случае бессмысленно, в худшем — опасно. Большая часть легионов была брошена на Хаммерфелл, совместная армия Империи и Старейшин уже оттеснила А’Тора на юг, к самому берегу; военные советники ожидали, что принц отступит в свои владения на Строс М’Кай, и финальное сражение положит конец войне за провинцию редгардов. Уже сейчас было ясно, кто выйдет из него победителем. Хундинг, защитник воинственного народа, не счёл его достойным своей помощи в этот раз.       Тайбер лёгким шагом вошёл в гостевую залу, предназначенную для приближённых ко двору гостей. В свои тридцать шесть он едва-едва начинал чувствовать неумолимый ход времени, отмеряющего смертным их короткий век; Рихтон, будучи сиродильцем, ощущал его куда весомей. Их разделял всего десяток лет, но сейчас казалось — не меньше четверти века. Вульфхарт, увидев теперь адмирала, не преминул бы поинтересоваться, чем же таким кормят на флоте, и нельзя ли поделиться немного с Рубиновыми Легионами, а то жрать ящериц в аргонианских болотах уже надоело.       Вопреки внушительному брюху, которое наел Рихтон за годы службы, на флоте кормили не особенно хорошо. Адмирал просто долго и талантливо набивал карман деньгами, которые было так легко приобрести во время завоевательных кампаний Империи, не делясь ими с имперской казной. Рихтон, впрочем, знал меру — или умело притворялся, что знал — и Тайбер спускал ему это с рук. Нужными людьми не разбрасывались без весомой причины.       Сегодня адмирал казался серьёзней обычного. Он был не единственным гостем Императора, и компания, в которой ему довелось провести последние пару минут, должно быть, его насторожила.       Оба присутствующих в зале поклонились Тайберу почти синхронно. У второго гостя, в силу телосложения, это получилось несколько элегантней.       — Рад видеть тебя, Амиэль, — дружелюбно поздоровался Тайбер и кивнул молчаливому ситиситу. — Мастер Драм, не мог бы ты оставить нас ненадолго? Боюсь, придворный секретарь допустил досадную ошибку при составлении моего распорядка дня.       Придворный секретарь не допускал таких вопиющих ошибок и ни один слуга не впустил бы Драма к Императору вне очереди, если бы только тот не прошёл мимо них тайно. Рихтону просто стоило знать, о чём пойдёт разговор, немного заранее. В отличие от покойного Хадраха, его преемник прекрасно понимал намёки такого рода.       — Амиэль, мой старый приятель, — заговорил Тайбер снова, едва только на двери, затворившейся за Драмом, вспыхнула печать чар тишины. — Я слышал, ты собираешься уйти со службы после Хаммерфелла?       Об этом Рихтон ещё не заговаривал официально, но слухи донеслись всё равно. Должность адмирала флота была крайне опасной в свете открытой вражды с Алинором, властвующим в Голубом Разделе, а доблестная смерть во имя Империи прельщала того куда меньше мирной и роскошной пенсии где-нибудь в тёплых краях. Желательно — подальше от Сирода и императорского двора.       — Я верно служил вам, мой Император, но, боюсь, силы покидают меня быстрее, чем вас, — деликатно ответил Рихтон. Он понимал, что лгать было уже ни к чему.       — Строс М’Кай, — сказал Тайбер, коротко стукнув костяшкой пальца о карту, расстеленную на столе. С его лица, как и из его голоса, стёрлась улыбка. — Там будет главный очаг сопротивления. Мне нужен человек, способный подавить его и привести остров под полный контроль Империи. Я говорю о посте губернатора.       Амиэль слушал его очень внимательно.       — С тобой отправится Драм, — продолжил Тайбер. Хундинг всё ещё мог проявить себя, и хотя вероятность этого уменьшалась с каждым днём, стоило предоставить Рихтону всю помощь, которую он мог позволить. — И Нафаалиларгус. Недооценивать любого из них будет ошибкой, и, Амиэль, будь с ними пообходительней. Оба они не слишком довольны этим поручением.       Нафаалиларгус не считал Рихтона человеком, достойным своего служения, а Драм был попросту не рад тому, что новое задание надолго задержит его вдали от Имперского города без особого дела, кроме присмотра за будущим губернатором. В первую очередь Драм всё же оставался на службе у Императора, и Рихтон, вне всяких сомнений, отлично это понимал.       — Я уверен, они найдут своим талантам довольно применений, — всё с той же безупречной вежливостью склонил голову адмирал. — Ваши дары щедры как всегда, ваше величество, я обещаю оправдать их.       Тайбер улыбнулся самыми уголками губ. Многие из высокопоставленных имперских чиновников мечтали бы увидеть в своём подчинении Строс М’Кай — остров, принадлежавший принцу А’Тору, был сказочно богат и уступил бы разве что Сентинелю.       — Я знаю, что ты немало кладёшь себе в карман, Амиэль, — всё с той же невидимой улыбкой сказал он. Порой откровенность была оружием пострашнее лжи. — Я не Стендарр, чтобы судить людей за их прегрешения, но постарайся не забывать об имперской казне.       Или Драм в присущей ему любезности напомнит тебе об этом. Строс М’Кай, стоявший буквально на огромной королевской сокровищнице, предстояло выжать досуха, чтобы окупить военные кампании по всему Тамриэлю. Тайбер догадывался, что адмирал вновь присвоит себе немного больше положенных ему трофеев — роскошь слишком легко становилась привычкой — но стоило напомнить Рихтону о том, что черта, за которую можно нечаянно заступить на полшага, так же легко может стать для него последней.       Рихтон поклонился с подобающим витиеватым ответом. Он был очень осторожен в словах, и не напрасно. Если когда-то и были времена, когда молодой Император щедро раздавал дары своим приближённым за одну только их поддержку, то теперь Тайбер Септим крепко держал в руках свою власть, и куда больше людей желало служить ему. Императорские дары остались столь же щедрыми, а вот цена за ошибку выросла. Поттрейд выплатил её своей головой.       — И будь осторожен в заливе Хандинга, — добавил Тайбер, — мистики беспокоятся.       — Мистики, ваше величество?       — Не рискуй зря.       Это также значило: выжидай, если понадобится, и отступай, если понадобится, и не жалей самых жестоких мер; военные хронисты найдут способ выдать за геройство любую подлость. Империя стерпела и не такое. Всё лучше, чем потерять Новый Западный Флот в буре разгневанного бога.       Тайбер надеялся, что внезапно улыбнувшаяся удача ему не изменит, но осторожность не вредила ещё никому. Поблагодарив и поклонившись напоследок, Рихтон оставил его в одиночестве; спустя минуту слуга впустил в гостевую залу Драма. Повторно кланяться убийца не стал, но Тайбер и не требовал от него дворцовых манер.       Исследователи дэйдрических артефактов давно уже описали в своих трактатах, как охоч Лук Теней до королевской крови. Простая добыча была ему не по нутру, оттого и его владелец был так придирчив к выбору заказчиков.       — Есть ещё два контракта для тебя, — сказал Тайбер. — Желательно выполнить оба единовременно, но на этом условии я не настаиваю.       На пост губернатора Сентинеля, города Верховного короля, тоже был подходящий претендент — Сенекус Годдки, один из старейших членов имперского Совета. И каким славным вышел бы раздел Путеводителя о Хаммерфелле, если бы принц А’Тор и барон Волаг пали в одном и том же бою.

***

      Никто во всём Нибеннионе не знал, что такое Временный Дом. Тайбер выдернул в Имперский дворец всех мало-мальски толковых мистиков, до которых только сумел дотянуться; слушал их лекции, то и дело прерывая премудрых мастеров магии дурацкими вопросами. Он проштудировал Тридцать Шесть Уроков от корки до корки и мог с уверенностью сказать: в своих проповедях живой бог подписал себе смертный приговор, прекрасно об этом зная.       Время Трибунала подходило к концу — что бы ни стало его началом. Когда нумерация проповедей пошла считать четвёртый десяток, Вехк раскрыл последние карты: он знал и о связи будущего Правящего Короля с Лорханом, что говорил с Хортатором в виде Призрака Пустоты, он прошёл до конца учения его Любви, и Хортатору, как и самому Вехку, был явлен всё тот же образ, образ короля в двойной красной короне. Поэт назвал его Красным Алмазом Завоеваний.       Мистики отводили глаза, избегая ответа. Никто из них не знал, почему лорд Вивек назвал пришествие Тайбера Септима концом дней. Да и кому принадлежал конец этих дней — Трибуналу? Велоти? Самому Мундусу?..       Может быть, Зурин мог бы сказать об этом больше, если видел в обрывках будущего Единый Тамриэль и нового Правящего Короля мира. Но Зурин был далеко, и Тайбер не торопился вызывать его в Нибеннион. Проповеди ждали пришествия Императора-Завоевателя пару тысяч лет и могли подождать ещё немного.       Он должен был пройти этот проклятый Пятый Путь. Вивек описал мифическую структуру Колеса-и-Башни в двадцать первой проповеди, без оглядки выложив на стол свой основной козырь, и Тайбер долго ломал голову, для чего Поэту совершать такую вопиющую глупость, пока мистики не объяснили ему, что знать о тайне ЧИМ и познать тайну ЧИМ — две совершенно разные вещи. Кто угодно мог знать о Пятом Пути Хождения. Можно было повторять себе хоть весь день об иллюзорности мироздания и собственной власти над ним; это были только слова, а Путь должен был даровать истинное понимание.       Среди жрецов Мотылька был один, постигший эту тайну на самом деле. Просветлённый ноль-суммировался, бормоча безумные откровения об устройстве мира, и понадобился Хор Мотыльков, чтобы сохранить его слова в безопасности для Мундуса. Мемоспору хранили в Архивах не только как результат научного эксперимента, но и — указом прежних Императоров — как «оружие вознесения», которое едва ли сравнилось бы с Нумидиумом, но успело бы забрать с собой в небытие некоторую часть мира. Тайбер вежливо спросил, не подведёт ли шифрование, и его так же вежливо заверили, что мотыльковые шифры соответствуют самым строгим стандартам Архивов и могут быть взломаны лишь во время Прорыва Дракона. Тайбер не стал уточнять, может ли Ту’ум Короны Бурь устроить микропрорыв, и почему вообще Имперский дворец стоит на неслабой такой мифической бомбе. Они были народом людей, они иначе не умели.       Впрочем, рядом с тем, над чем работал Зурин, случайная мемоспора казалась не более чем досадной помехой. Доказательство Кагренака могло в самом деле изменить мир.       Тайбер предпочитал слово «изменить» равновероятному «уничтожить». Это оказывало успокаивающий эффект на тех мистиков, что не слишком хорошо разбирались в вопросе, но были одарены редким для магов благоразумием. Так или иначе, это по-прежнему не решало вопроса: как пройти Пятый Путь Хождения?       Он изрисовал собственные записи различного вида кругами и треугольниками, примеряясь к мифической структуре и так, и эдак. В научных работах Университета те же чертежи были выполнены куда искусней и аккуратней, но Тайбер пытался повторить их сам по описаниям, данным в Проповедях. Рисунки не помогали. Сколько бы он ни смотрел на вычерченное на пергаменте Колесо, тайны мироздания не торопились ему являться.       Тайбер сощурился в голубое небо, с наслаждением вдыхая тёплый воздух Румара. Он так долго не выходил из Башни, занимаясь изучением Проповедей, что успел соскучиться по живому Сироду.       — NAHFAHLAAR!       Кашель разодрал глотку болью, едва не сорвав весь Крик. Слишком давно он не использовал свой собственный Голос в полную силу. Тайбер, давясь, торопливо сотворил целительное и вновь не сумел заметить, откуда же появился дракон.       Нафаалиларгус, чьё Имя на Довазуле Тайбер выспросил когда-то у Вульфхарта, описал круг над берегом и приземлился рядом с ним на румарском берегу. Плечевые когти на сгибе крыльев глубоко вонзились в рыхлую землю, тихо звенящую от протянувшихся по всему побережью переплетений корней Нирна.       — Чистого неба, Император, — прогудел Нафаалиларгус, грациозно изогнув шею. — Для чего ты позвал меня?       Он должен был вскоре отправляться на запад, чтобы нагнать флот. Нафаалиларгус дал адмиралу Рихтону щедрую фору — драконы, ввиду отсутствия мегаломотыльков, единственные могли пересекать Обливион без опаски и потому были очень нужны в Баттлспайре.       — Я не задержу тебя надолго, — хрипло сказал Тайбер. — Я знаю, что твоё племя рождается из миф-магии и возвращается в неё… но расспросить тебя об этом лучше, чем университетские мистики, я точно не смогу, поэтому ну её к демонам. Мне нужно подняться высоко над Нибеннионом, Нафаалиларгус. Так высоко, чтобы видеть весь город.       В чертежах на пергаменте не было ни капли магии. Но к чему рисовать миф-магические символы на бумаге, если под ним лежит Имперский город — настоящая копия Колеса, сотворённая айлейдами и пропитанная силой от края до края?       Нафаалиларгус гулко заворчал, как огромная кошка. Сдержать любопытство было ему не под силу.       — Ты странствовал раньше по ветрам Кин?       — Только на дирижабле, — беспечно отозвался Тайбер. Нафаалиларгус фыркнул и, красуясь, выгнул хребет, чтобы яркое солнце Сирода заблестело на его каждой вычищенной до блеска алой чешуйке.       — Двемерские машины не способны передать подлинную сладость полёта, Император. После сегодняшнего дня ты больше не взойдёшь ни на одну из них без мысли об этом.       — Смелое обещание, — рассмеялся Тайбер. Дракон распластал крылья и приник ближе к земле, чтобы наездник мог забраться ему на шею; Тайбер, поднимаясь, постарался опереться только на крепкие костяные шипы. Всю спину Нафаалиларгуса защищал длинный шипастый гребень, и сидеть там было негде — всаднику нашлось бы место только на шее, у огромной рогатой головы; не понаслышке зная о драконьей гордости, Тайбер сомневался в том, что дети Ака позволили бы нацепить на себя упряжь. Если наездникам в Баттлспайре полагалось хотя бы седло, это уже можно было считать большой победой.       В иное время он опасался бы так открыто доверить Нафаалиларгусу свою жизнь — верность драконов длилась только до той поры, пока сила не переходила от их господина к другому, и драконий голод не знал жалости. Тайбер полагался на кольцо с чарами «возврата» и подарок Зурина, так пригодившийся ему на Глотке Мира — хоть ходить по тёплому Сироду в северных сапогах было сущим мучением, и он надеялся уже поскорее подняться в воздух.       Нафаалиларгус не стал тянуть. Тайбер крепче ухватился за его длинные загнутые рога, когда тугие крылья ударили о воздух; дракон оттолкнулся от земли, и всё его огромное тело загудело от вырвавшегося из глотки рёва. Тёплый ветер Румара ударил в лицо, и Тайбер взглянул вниз, на рывками удаляющуюся землю — высота на мгновение вскружила голову своим воздушным хмелем, а потом ветер подхватил Нафаалиларгуса сам, заструился под крыльями, поднимая их выше, ещё выше; Румар расползся внизу голубой кляксой вокруг белого города — и что он значил теперь?.. впереди было небо, открытое только драконам и посланникам Кин. Нафаалиларгус Крикнул снова — STINSELOK, и в этом Крике не было никакой силы, кроме безудержной любви ветра.       Тайбер мог бы поймать слепящую лазурь неба над Сиродом в ладонь. Мог бы выковать из неё клинок или слово, и то послужило бы ему не хуже клинка. Мог бы довериться этому ветру — тот удержал бы его на распахнутых крыльях, подчинился бы Крику, слышному в каждой земле…       Слово рванулось из груди прежде, чем он сумел вспомнить, что рождён человеком: DIIV, слово огня и свободы, крыльев и неба, заставившее кровь вспыхнуть пьянящей весёлой жаждой. Свет струился по его рукам, венчал его шипастой драконьей короной, но Тайбер смотрел вниз: на рукотворное Колесо с Башней Белого Золота вместо оси.       Это была его столица и его Башня. В венах Нибенниона текла смертная красная кровь, кровь его людей, и сияли алые драконы на флагах. Не было ни у кого права на этот город и на этот мир, кроме него; он был его Императором, его силу признал Чим-Эль Адабал, так почему же… почему же он не мог…       Пустота погладила его по щеке дыханием вечности. Тайбер торопливо вскинул голову: лазурная вуаль Магнуса ещё укрывала их, но невидимая граница с Обливионом становилась всё ближе.       — Нафаалиларгус! — Получился только хрип. Он вложил все силы в Крик, уже неуклонно слабеющий: он потерял контроль над Словом, и Ту’ум распадался, поскольку его больше не поддерживала воля.       Нафаалиларгус поднимался выше. Чары «возврата» ещё отзывались, и Тайбер не стал активировать их; прижался ближе к драконьей шее, сотворяя защитное заклинание. Амулет Королей на груди нагрелся, охраняя его.       Тайбер задержал в уме образ белого Нибенниона, восемь спиц и белая ось; Колесо в его воображении послушно повернулось и встало боком, превратившись в одну сверкающую линию. Дышать становилось трудно, но Тайбер упрямо продолжал смотреть на неё, до тех пор, пока магнусово многоцветье не стёрлось по краям безбрежной черноты, пока не осталось ничего, кроме Пустоты и этой яркой линии Башни…       Собственный выдох в безупречно чёрной тишине звучал почти богохульством.       Нафаалиларгус парил в пустоте, не отдаляясь от дальней мундической границы. Чим-Эль Адабал становился всё горячее. Он принял излучение Обливиона на себя, и Тайбер не знал, сколько ещё выдержит Амулет и его собственные защитные чары, прежде чем сырая бездна обрушится на него в полную силу.       Он что-то упускал. Он сделал всё правильно, но этого было мало.       Будь он безрассуден, как лорд Вехк, он воззвал бы к Молаг Балу и выведал бы у него тайну звёздного величия, но Тайбер был драконом и человеком — над ним царствовал голод силы и власти, и Тайбер не знал, сумеет ли смирить его, чтобы склониться перед покровителем господства. Чья жажда завоеваний возобладала бы, случись им столкнуться? Кому было бы под силу опустошить бездонный рог?       У дэйдра не было конца и начала; Тайбер был только смертным. Эту битву он не мог выиграть.       — Возвращаемся домой, Нафаалиларгус, — прошептал он. Голос едва слушался. — В Нибеннион.

***

      Имперский флот под началом адмирала Рихтона разбил последние силы Венценосцев в сражении в заливе Хандинга. Принц А’Тор, единственный наследник престола по крови, пал от стрелы, выпущенной из Лука Теней, прежде чем успел бросить вызов имперскому дракону, сжигающему редгардские корабли. Строс М’Кай был взят легионами Империи.       Предшественники не участвовали в сражении — на этом настоял барон Волаг, сославшись на законы чести и вассалитета, как понимали его в Хаммерфелле. Сам он исчез вместе со своими ближайшими сторонниками, явно почуяв, что Империя исчерпала нужду в нём, и следующая стрела убийцы будет направлена в его собственное сердце. Должно быть, Волаг давно готовил свой побег: даже Клинки не могли отыскать его след, и Тайбер, поразмыслив, махнул рукой. Власть над последним королевством людей отныне принадлежала Империи, и Волагу было больше негде найти союзников. Собственный народ считал его предателем — ему стоило бы забыть о редгардской гордости, сбежать на дальние острова и затеряться под чужой личиной, доживая свой век на остатки прежних богатств.       Сенекус Годдки взошёл на пост губернатора Сентинеля и принял фактическую власть над провинцией. Тусклые очаги сопротивления ещё вспыхивали на Строс М’Кай, но Рихтон, губернатор острова, прекрасно знал, как встречать огонь огнём.       Сокровищницы Хаммерфелла пустели быстро. Лорды Хай Рока, Скайрима и Сирода делили трофеи, как подобало победителям; оголодавшей за годы войны Империи стоило насытиться впрок. Кто посмел бы обвинить их?       — «Император в своей мудрости счёл необходимым взять на себя ответственность за законное возвращение Хаммерфеллу статуса республики и имперской провинции, и теперь редгарды снова являются гордыми подданными сиродской Империи». — Кантия с силой захлопнула тонкую книжицу Путеводителя. Тайбер давно не слышал в её голосе такой горячей злости. — Сенчал — город, сожжённый во время чумы? Строс М’Кай — символ освобождения? Ты подписал эту дрянь своей рукой?!       Слуга, которому Тайбер наказал не впускать никого в кабинет, осторожно приблизился, но не успел произнести ни слова.       — Пошёл вон, — бросила Кантия, едва взглянув на него. Императрица-консорт, когда-то вышедшая из города богини-волчицы, редко давала волю гневу, но люди не зря с ранних лет учили своих детей не злить волчиц.       Тайбер кивнул слуге, и тот с явным облегчением покинул кабинет.       — Путеводитель — пропагандистская брошюра, — сказал Тайбер, — в которой собрана только самая удобная для нас правда и не менее удобная для нас ложь. Что ещё в ней могло быть написано?       — В ней могло быть не написано этих подлостей, Тайбер. Такой истории ты будешь учить нашего сына?       — Я буду учить его, как добиться победы. Мы должны дать какое-то объяснение Сенчалу — не мог же я бросить тень на собственные легионы? Что до Хаммерфелла, то эту ложь с удовольствием поддержал Хай Рок. Лорды Даггерфолла, например, во всеуслышание признают, что в Сентинеле можно провести прекрасный экзотический отдых.       Он понял, что перегнул палку, ещё не договорив предложение. Взращенное годами бретонское чутьё безошибочно подсказало, что если бы не императорский титул, эти слова заработали бы ему звонкую пощёчину.       Он был священным Императором людей. Кантия ответила ему только взглядом, но и взгляд хлестнул не хуже пощёчины.       Бретонское чутьё сообщило, что с его стороны сейчас было бы уместно принести извинения. Тайбер мысленно возразил, что у Императора людей нет нужды в извинениях, но он всё-таки был воспитан в Хай Роке: поднявшись из-за стола, он подошёл к оставленному слугами у окна подносу с вином и сладостями и наполнил два кубка. Кантия приняла кубок из его рук; злость в её глазах медленно претворялась в что-то, похожее на усталость. Или отчаяние.       — Когда-то, — негромко сказала она, не сделав ни единого глотка, — я надеялась, что Бравил станет последним сгоревшим городом. Ты обещал Империи мир и процветание, и я поверила тебе. Я думаю, мы все… поверили.       — Идёт война.       Она покачала головой.       — Никто не ведёт войну так, как ты. Слышал, как называют теперь Тамриэль на западе? И на севере, и в самом Сироде, — его больше не называют Красотой Рассвета. Ты отнял у него красоту. Теперь его называют Ареной, и всё чаще я думаю, что люди на ней умирают только для твоей прихоти.       — Не обвиняй меня во всех грехах мира, — попросил Тайбер. Он не злился — может быть, оттого, что сам слишком хорошо понимал её злость, и ещё оттого, что от ответной злости не было бы никакого проку. — Послушай меня. Если бы я мог объединить Тамриэль без единой смерти, я сделал бы это без колебаний: я не лгу, и ты это знаешь.       — Может быть, ты лжёшь сам себе, - тихо ответила она.       Бретонское чутьё сказало ему, что сейчас совершенно точно настал подходящий момент, чтобы принести извинения. Привычную сладкую ложь не нужно было и выдумывать — та сама соскользнула бы с языка, и они замяли бы этот разговор, как неловкое недоразумение; это всё усталость, война, дворцовые сплетни…       — Ты не выпьешь со мной? — чуть мягче спросил Тайбер.       Судьба любила странные шутки. Женщина из города, который он сжёг собственным Голосом, была теперь его женой; их обвенчал Сирод и долг перед Империей — у каждого свой. Она делила с ним вину за Сенчал, Хаммерфелл и всю прочую ложь, что родилась в этой войне с позволения Императора, — хотя бы и потому, что он подписал Путеводитель по Империи, а она не остановила его.       Кантия посмотрела на него с лёгкой усталостью, как смотрят женщины на своих мужей, не понимающих чего-то очень простого. Поставила кубок на стол.       — Целитель велел мне не пить вина примерно до конца осени.       Бретонское чутьё дало сбой.       В другое время он поздравил бы супругу, пообещал ей исполнение любых прихотей; каждый наследник означал празднество для всей Империи и служил живым обещанием того, что эта Империя не рухнет со смертью первого Септима. Будь у короля Тассада больше сыновей, война с Хаммерфеллом была бы куда более обременительной. Было благоразумно усложнить задачу возможным недругам по крайней мере до той поры, пока Пелагий не будет готов занять Рубиновый трон.       Говорить что-либо из этого вслух именно сейчас было самой большой глупостью из возможных. Он не нашёл других, подходящих слов. Ему порой становилось трудно отыскать такие на тамриэлике.       Богиня-волчица обещала людям милосердие, но сейчас Тайбер думал, что госпоже Маре тоже не были чужды жестокие шутки. Будь она милосердна к своим последователям, Кантия Септим полюбила бы человека, а не дракона; или, хотя бы, полюбила того, кто мог бы ответить ей тем же. Или солгать так, чтобы она поверила.       Арена, подумал он. Восьмеро знали лучше других, что милосердию здесь не место.