34. Песнь о себе самом

      Песок обтёр крыши гномьих башен, тёмно-алой «драконьей кровью» припорошил блистающий металл, похоронив под собой древние машины и города. В красном пейзаже Морровинда поистине трудно было представить, что когда-то Ресдайн и Двемерет соседствовали друг с другом в мире.       Тайбер бездумно наклонился за тусклым блеском, вытянул из песка обломок механического паука — рабочего, судя по размеру. Зурин отправил в Нибеннион громадных центурионов; пусть даже толку от них было не очень много, те стали очередным украшением Башни и Университета магии. «Нам по плечу даже ересь народа двемер», заявляла Третья Империя. Они собирались подчинить себе Доказательство Кагренака — кто мог бы их удержать?       — Раз тебя так тянет копаться в песке, может, тебе стоило бы стать земледельцем, а не Императором?       Тайбер распрямился, выпустив обломок из рук. Реман Третий, никогда не изменявший себе, беззлобно и смешливо щурился на него сверху вниз.       — И вырастить ещё немного песка? — усмехнулся Тайбер в ответ. Разительный контраст между последним Реманом — нибенейским щеголем — и им самим, так и не привыкшим к вычурной моде приречной долины, всегда вызывал у него улыбку.       Едва ли Чим-Эль Адабал мог подсказать ему ответ, который он искал. Будь всё так просто, Реман Третий не проиграл бы войну; прежние Императоры и Амулет Королей не могли решить за него эту загадку, но отказываться от совета Тайбер не собирался.       Он не стал задавать вопрос вслух. Амулет и Сверхдуша, живущая в здешнем безвременьи, часто понимали его без слов с тех пор, как он сам научился говорить с ними.       Реман жестом пригласил его следовать за собой, и Тайбер послушался. Непроглядная туча песчаной бури, застилавшая горизонт далеко впереди, расступилась по их общей воле, и за ней показался высокий, массивный вулкан священной горы. Она выдохнула в небо пепел, едва ощутив на себе их взгляды, и Тайбер подставил ему руки — ветер принёс тёмные хлопья куда быстрей, чем это произошло бы в реальности, уложил ему в ладони с безмолвным доверием, согревая невидимым, глубинным теплом.       Тайбер подержал их немного, прежде чем отпустить пепел обратно к ветру. Он обернулся было к Реману, но того уже не было видно. Сверхдуша Императоров никогда не задерживалась в его снах дольше необходимого.       — Шармат, — наугад позвал Тайбер, но ветер лишь недоуменно встрепенулся. Он не знал этого имени.       Тихо вздохнув, Тайбер уселся на песок. Он любил возвращаться сюда; со временем это стало почти что доброй привычкой.       — Ну, тогда здесь снова остались только ты и я, — сказал он Красной горе. Ветер со склонов вулкана укутал его серым плащом, но во всемогущих снах Чим-Эль Адабал дым не разъедал глаза, а пепел не забивал горло. — Надеюсь, твой нынешний защитник не писал обо мне скверных стихов.       Земля мягко дрогнула, словно отвечая ему — далёким, едва различимым барабанным боем. Тайбер поглубже зарылся ладонями в песок и, запрокинув голову, вгляделся в высокое небо. Дело шло к ночи, но за тёмными облаками пепла не было видно ни огней Этериуса, ни странствующих меж ними.       Может, Реман в своих космических странствиях тоже видел Призрака Пустоты. Может быть, не-звёзды тоже тайком глядели юному Сиродилу вслед, провожая в самый далёкий путь, который только осмелились пройти люди и мотыльки; может, помогли ему разок-другой отыскать правильную дорогу.       — Реман-пар-эше, — после недолгой паузы позвал Тайбер, не забыв подобающий Императору титул. Он вспомнил ещё об одном неотвеченном вопросе. — Помнит ли Чим-Эль Адабал о том, что на самом деле произошло у Красной горы?       В семисотом году Первой Эры. В день, когда Дракон потерял себе счёт.       — На самом деле? Который из «на самом деле» ты имеешь в виду?       Мистики пытались объяснить ему, что в момент Прорыва Дракона всё, что может случиться, происходит одновременно. Джиллам остаётся только спаять вероятности воедино, но они редко выбирают себе любимчиков; чаще всего Прорывы оканчивались провалами в памяти, невозможными датами в книгах по истории, семьями с перепутанным родством. О схожих, только более страшных последствиях говорить не любили. Рано или поздно восстановившее ход время забирало и их.       — Вульфхарт сказал, что Трибунал убил Неревара, — сказал Тайбер, — и Вивек подтвердил это в Проповедях. Я хочу узнать, так ли это было на самом деле.       — От того, что вина упадёт на плечи другого, Неревар не воскреснет. Чим-Эль Адабал может показать тебе, что происходило тогда, и ты увидишь тысячи тысяч противоречивых свидетельств, каждое из которых приведёт лишь к тому, что на полу двемерских залов будут два трупа и пепел, усыпавший всё вокруг. — Реман Третий, неслышно обойдя его со спины, глядел на него сверху вниз всё с той же необидной насмешкой. — Но тебя интересует вовсе не вина Трибунала, ведь так?       Тайбер перевёл взгляд с лица прежнего Императора на беспросветно темное небо.       Он бывал здесь раньше. Он не мог вспомнить, когда; но если бы он никогда не бывал здесь, как бы он знал об этом странном родстве с подёрнутым тучами небом, с подступающей ночью неслучившихся времён — здесь, в бескрайней дали от земель, которые называл домом?       — Я никогда не мог увидеть его в Чим-Эль Адабал, — сказал Тайбер. Пепел с горы летел, не касаясь их — всё мимо и мимо, горячими серыми хлопьями. — Там всегда только… музыка.       Он чувствовал её под кончиками своих пальцев. Далёкую — такую далёкую.       — Никто из живых не видел Сердца, кроме двемеров и Трибунала. — Реман скрестил руки на груди. На его лице больше не было и тени усмешки; он вдруг показался гораздо старше тех лет, что носило его обличье. Старше и мудрее. — И Исмира Вульфхарта — может быть. Оно не… не предназначено для смертных, Тайбер. Даже для нас.       Исмира Вульфхарта, короля земли песен, вернула музыка — иначе и не могло быть. Ветра сплетали пыль и пепел причудливыми вихрями, а те, казалось, перерождались в фигуры; Тайбер не старался различать их. Он знал, что нужную найдёт без труда даже в самую тёмную ночь. Ветер ему подскажет, ветер и песнь.       — Я ведь не хочу им владеть, — отстранённо возразил Тайбер, нежась в певучем ритме, — только посмотреть… отчего оно тогда поёт, раз его нельзя видеть?       Может быть, Сердце звало Вульфхарта. А он слышал только эхо, пробившееся в эфир. Счастливую радиоволну под пепельным небом пустошей…       Любовь Шора была как осколок, застрявший под ребром. Не думаешь о нём, пока не тронешь случайным движением — а потом остаётся только цепляться из последних сил за песок, текущий сквозь пальцы, за эту тихую музыку в пустоте.       Тайбер глотнул ртом тёплый ночной воздух. Ветер из милосердия не набил ему полную глотку пепла — спасибо Чим-Эль Адабал.       — Я просто хочу взглянуть на него хоть раз.       — Может быть, тебе и удастся, — помолчав, негромко сказал Реман. — Сиродил искал Шезарра в Совнгарде… мой отец — на Секунде, и только потом здесь… мне не хватило сил добраться, но у тебя, может, и получится.       Он развернулся. Ветер трепал короткий плащ за его спиной, и в темноте было не разобрать ни цвета, ни узора гербов.       — Просыпайся, Тайбер. Ты не найдёшь ответа во снах людей.       Как замечательно. И в чьих же снах ему искать этот ответ?       Иллюзии Амулета мягко перетекли из одной в другую; в ночной темноте зажглись огни светляков и распахнулись бутоны ярких биолюминесцентных цветов с кружащим голову ароматом. Сирод, несмолкающий, запел, затрещал голосами ночных птиц, но даже жаркое сердцебиение джунглей не заглушило музыки под его ладонями. Один ритм вплёлся в другой, и мгновением позже Тайбер уже не сумел бы разделить их.       Ибо одно было создано ради другого. В Хай Роке он не сумел расслышать в земле барабанный бой, идущий с востока, но здесь, в Чим-Эль Адабал, Сердце билось одинаково ярко в каждой из земель: джунгли отступили назад, и перед ним расстелились взамен величественные холмы Бретонии, спускающиеся к солёному покрывалу Илиака. Холмы превратились в седые барханы, а те скатились под ноги снежными лавинами; Глотка Мира распахнулась под ним, исторгая в небо драконий — или уже человеческий — крик.       Тайбер закрыл глаза. Пульс Мундуса бился под пальцами: горячий, поющий, живой.       Вульфхарт сходил с ума всю дорогу, пока вёл его к вершине Глотки мира, и не зря: заглянув там в миф-эхо, Тайбер увидел Колесо мира. Для этого не понадобились Проповеди и чертежи мистиков, сила древней Башни севера сама оживала в памяти, точно так же, как…       Балфиера. Вот где всё изменилось по-настоящему: в залах Адамантиновой, в кровавой памяти Шеора. Она лишила покоя Вульфа, и, кажется, он наконец понимал, почему.       Во снах людей не было ответа, потому что никто из их рода не прошёл Пятый Путь до конца. Но Лорхан, встретивший Хортатора в божественной пустоте, Шор, чья Любовь была страшней любого меча, Шезарр, чьё Сердце питало одну из Башен — он должен был помнить об этом, поскольку тоже глядел на Колесо мира, и если Тайбер мог увидеть это его глазами, может, он сумел бы и вспомнить…       Он никогда не пытался намеренно погрузиться в миф-эхо: оно лишало рассудка, размывало очертания собственного разума, в нём было слишком легко затеряться. Но если тайна ЧИМ и была спрятана в памяти Шора, то так глубоко, где никто никогда не искал, кроме тех, кто напитался силой Сердца напрямую — лорда Вехка и короля Вульфхарта, и тех богов Трибунала, о которых Тайбер почти ничего не знал. Возможно, леди Альмалексия и лорд Сил просто не стали рассказывать о своём могуществе в тридцати шести томах. И, возможно, поэтому Вехк так открыто и говорил об этом — если только тот, кто связан с Сердцем, мог бы отыскать эту тайну, но Трибунал охранял Красную гору слишком тщательно, чтобы допустить подобный просчёт…       Ему не нужно было спускаться в недра Красной горы и искать настоящее Сердце. Невидимая нить миф-эха связала их воедино — ему осталось только вслушаться в отражения на волнах древнего моря и нырнуть так глубоко, как никогда раньше.       Тайбер проснулся от иллюзий Чим-Эль Адабал и выглянул в окно. В Сироде уже вечерело, но ночная тьма Обливиона ещё не обрела свою привычную черноту.       Кажется, ему повезло: сегодня над Имперским городом не ожидалось никаких ливней.       — Это всего-навсего мифомагический эксперимент, — заявил Тайбер так убедительно, как только мог. Судя по всему, на магов такие слова действовали как волшебное оправдание какой угодно шеогоратовой чуши, поэтому он постарался произнести их с должным достоинством. — Я знаю, вас в Баттлспайре этому не учили, так что просто… следи, чтобы я не выкинул чего-то странного. Я позволяю тебе применить усыпляющие чары, если понадобится. И после этого не вздумай вмешиваться сам, доберись до моих оставшихся воплощений как можно скорее и передай им, что мне нужна помощь. Они всё исправят.       Особенной уверенности в этих словах не было ни у него, ни у телохранителя Марция, судя по очень встревоженному взгляду последнего. Марций был молодым и блестящим выпускником Академии Шпиля, но, похоже, сейчас он не отказался бы сразиться с парочкой кинмаршеров вместо безумной императорской затеи, которую он не понимал и потому очень сильно хотел бы предотвратить просто на всякий случай.       — Да, сир. — Воля Императора приравнивалась к священному закону по всей земле Тамриэля, и Имперская Гвардия следовала ей беспрекословно — этому Баттлспайр учил прежде всего прочего. У бедолаги Марция не было никаких шансов.       Тайбер улыбнулся.       — Славно.       Он вышел в центр площадки, венчающей Башню Белого Золота. Марций остался за его спиной, у двери, ведущей на лестницу к нижним этажам; ветер здесь, на вершине, немилосердно трепал поднятый над Башней огромный имперский флаг. Тайбер постарался отрешиться от хлопающей на ветру ткани и от завываний ветра, хотя разум настойчиво шептал, что это не имеет никакого значения. В Адамантиновой Башне его окружали десятки людей, и ничего, миф-эху это ничуть не помешало.       Как всегда в такие моменты, очень хотелось передумать.       Башня Белого Золота спала под ногами. Её Камень, Амулет Королей, неподвижно покоился у него на груди.       Тайбер постарался воскресить в памяти всё, что только знал о подлинной структуре мира. Кажется, он не успел забыть ничего по-настоящему важного. Вряд ли это имело значение, конечно, ведь память Пропавшего Бога была в его распоряжении, а уж тот-то не мог всего этого не знать.       Сила дремлющей Башни пробудилась, когда он воззвал к ней — безупречно, как и в прошлый раз. Со дня коронации у него не было нужды обращаться к такой магии, но сейчас ему не приходило на ум ничего другого. Бело-Золотую выстроили айлейды, а не боги, это так; и всё же эльфы скопировали её чертежи с Адамантиновой так совершенно, как только сумели, и выстроили вокруг настоящее Колесо. Если Башня Нибенниона не могла помочь ему, едва ли что-то ещё могло.       Он поднимал магию, спящую в глубинах, на поверхность мира; слои времён вздымались медленно, тяжело, и повисали в воздухе вокруг незримой рябью энергий. Марций встревоженно крикнул что-то позади, но Тайбер не слушал. Пока на нём был Чим-Эль Адабал, Башня покорялась ему. Он чувствовал оживающее вокруг миф-эхо: голоса людей, бычий рёв, отблески варлести, крики, крики, крики; и Пустота, замкнутая в кровоточащий ромб.       Тайбер задержал мысль на ней, единственной из всех. Как и прежде, мир сузился до неё одной, до четырёхгранной бездны, до кричащей тишины в беспросветном алом, — ещё шаг, ещё миг, и Пустота заберёт его.       Он потянулся к ней первым.

***

      С чего мы начинали?       Огромный золотой дракон, такой огромный, что даже Пустоте не было места вокруг него, поднял голову, когда Тайбер увидел его. Он был совсем не таким, как другие драконы: он был бесконечным, и потому его тело было очень длинным и сворачивалось невозможными узлами внутрь и наружу, чтобы вместиться в своей бесконечности. Он был драконом Времени и не особо-то много знал о Пространстве.       Здравствуй, сказал Тайбер Золотому Дракону. Тот раскрыл пасть, стоило ему только вдохнуть, и тысячи звуков слились в один неразборчивый гул: металлические трели и механические щелчки, шорох песка и мерный стук капель. Золотой Дракон говорил одновременно с ним на языках каждой своей эпохи.       Нет, ты не понимаешь. Мне надо в самое начало.       Причудливые петли Дракона изогнулись, тасуя времена вокруг него, как волнующееся море, и Тайбер увидел, что тот заперт сам в себе и не имеет ни начала, ни конца.       Тогда мне надо туда, где нет Времени, сказал Тайбер, и СИТИС сложился в меч, зажатый в его руке. Он отыскал время, когда голова Золотого Дракона окажется рядом, и ударил: сверху вниз, в распахнутую пасть, в чьём голоде он отыскал бы собственный неизмеримый голод, если бы сумел вспомнить об этом.       Собственный удар бросил его на колени. Первая смерть мира выломала пылающий ромб у него в груди; его гулко ревущая кровь стекала в блестящий песок издыхающего Дракона, потому что они были одно и то же. Золотые кольца Эр, содрогаясь в агонии, стиснули его в объятиях вечности, и Тайбер сжал их в ответ, как только хватало сил.       Дракон истекал Временем сквозь его пальцы, пока не истёк совсем. И дыра в форме Пустоты росла у него в груди, пока не заняла всё Пространство, и Пространства больше не стало, и ему стало не на шутку трудно вообще вспоминать о себе.       С чего мы начинали?       Красный ромб Пустоты сузился до нуля, где даже идеи ещё не облеклись в стремления, поскольку из Падомай ещё не был рождён Ситис, что мог бы придать хаосу действие, и Ануиэль ещё не сформировался сам, чтобы позволить сущему принять форму.       Нет, сказал кто-то, то и дело забывающий своё имя, было что-то ещё.       Было что-то ещё. Трещина, расколовшая единое целое надвое и отразившаяся в каждом из субградиентов. Это она отзывалась болью в его груди где-то там, где реальность и боль ещё имели значение.       С чего мы начинали?       Пустота превратилась в пустое множество: NULL.       Единственным, что сочилось сквозь него, была вина. Вездесущая, необъятная, сводящая с ума вина.       И невозможное ничто, давившее на него, вдруг потеряло вес, как всё в мире потеряло вес в это мгновение, когда он понял — по-настоящему понял — что его реальность не значила ничего.       Она не рождалась из прекрасного и пылающего взрыва, творящего свет и жизнь; её не сотворила воля благородных или злобных богов; её не зародило первозданное любопытство или грядущая великая цель. У неё не было ни цели, ни воли. Мир, который он знал — мир, частью которого он был — был ложью, за пределами которой не было ничего, и эта ложь была рождена из страха перед виной.       Бесконечное противоборство, растянувшееся в миры, растянувшиеся в Эры. Боги, люди, эльфы и звери, их причудливые войны и счастливые клятвы, их радость и боль, их гордость и стыд: ложь от первого до последнего вздоха. Мир был не более настоящим, чем сон, который видело создание, для которого величайшие начала сотворения были не более чем полуосознанными образами в самых дальних уголках разума.       Лорхан был только его способом сбежать от вины.       В другое время он бы рассмеялся над такой ироничной шуткой: Свобода Людей оказалась самым страшным из всех тюремщиков. Тюрьма, в которой он запер их, — страшней любых, что только могли вообразить себе эльфы, проклинающие Лорхана с самой зари времён. В их мыслях тюрьма казалась им настоящей.       Двемеры, наверное, единственные поняли всё как было. Они даже нашли в себе силы об этом шутить. Нашли способ бросить миру в лицо: да пошло оно всё, и предпочли не быть совсем, чтобы не быть ложью.       Тайбер моргнул. Ощутил на ресницах тяжелую влагу и моргнул ещё.       Не хотелось оплакивать ложь.       Мир подступил ближе, встал за плечами — в иной форме, поскольку форма больше не имела значения; Тайбер обернулся ему навстречу, навстречу этому мнимому Колесу в восемь спиц, и вдруг вспомнил — вспомнил, что… он сам тоже…       Он тоже… был ложью.       Нет, попытался выдохнуть Тайбер, но он не был настоящим, и его слова не были настоящими.       Колесо — мир, скрывающийся в нём — вдруг показался огромным, таким огромным, что любой титул и любая жизнь становились несущественными рядом с ним; что значило одно имя в тысячах тысяч имён? Что значил один человек рядом с тысячами тысяч тех, кто был одновременно жив, мёртв и ещё не рождён в бесконечных сплетениях Дракона? Сам Дракон перерождался снова и снова, и Колесо творилось снова и снова, и даже эта невероятная в своей сложности, слепящая в своей красоте живая вселенная не имела права быть настоящей — как он мог предъявить всему миру своё право на существование?       Я есть, повторил Тайбер, отчаянно цепляясь за истончающийся образ себя; я есть! Я существую, рождён я из снов или нет, я…       Он почувствовал фальшь в этих словах раньше, чем сумел облечь собственный ужас в мысль.       Он соскальзывал.       Седой снег скайримских гор под его ногами, тугая паутина древесных ярусов джунглей над его головой. Поколения за поколениями: люди, бредущие по предгорьям, которым ещё не дали имя «Друадах»; у этих людей ещё нет заострённых кончиков ушей, и нет гордости, и нет памяти. Люди, смеющиеся солнцу и целующие любимых. Эльфы, бросающиеся в битву и умирающие от ран. Кошки в золотых песках и ящерицы в тёплых топях, звёздные благословения варлести и кипящий кровавый гнев, сотни лет, тысячи лет, так много, так много, так непреодолимо много для него одного…       Ничто подступило ближе. Ещё ближе.       …С чего мы начинали?       Тайбер попытался сотворить меч из одной только мысли, как тогда, перед Золотым Драконом, но тот тоже не был настоящим и потому рассыпался фальшью.       У него совсем не оставалось себя.       …С чего…       Со слова.       Тайбер взглянул в лицо миру — огромному, необъятному миру.       Я есть, прошептал он.       Я есть, даже если я стану последним, что существует. Я — часть мира, но и мир — часть меня.       От ледяной вершины Глотки Мира до тёмных болот Хист, я — слепящая чистота снегов и зловоние над топью; в моей крови течёт каждая река Нирна, моей кровью напоена каждая его земля. Нет ничего, что есть в мире, чего не было бы во мне. Во мне — каждая из Шестнадцати искр Обливиона, во мне — каждое из Восьми светил Мундуса, во мне пылающая звезда людей и во мне хрустальная звезда эльфов.       Он больше не думал о фальши. Воля — его воля — становилась всё ярче, всё острей, как раскалённый в огне клинок.       Во мне черты каждого из смертных, и каждый из смертных делит мои черты; во мне горит их надежда и их отчаяние, их храбрость и их трусость, их подлость и их зависть, их нежность и их жестокость. Самый прекрасный свет пылает внутри меня в самой чёрной тьме. Тайбер Септим — моё имя, и никогда не будет для меня другого; это имя я отдам живым, потому что в каждом сердце оно откликнется, или ни одно сердце больше не будет биться.       Он держал обнажённое лезвие у самого горла мира.       И если я не достоин жить, то пусть ни один не будет достоин жить; я есть, и только поэтому ты тоже есть, ты, с которым я един и который един со мной: нас связывает клинок от моей руки до твоей распоротой глотки. Никому не под силу различить нас. Никому не под силу разделить нас. Я ЕСТЬ: запомни мои слова.       Он вложил в удар всё, что сумел вспомнить о себе самом, всю свою слепящую жажду быть — до последней капли; в единый яростный приговор, брошенный всему миру ради одной-единственной жизни.       И мир уступил.       Тайбер ощутил это под кожей: как если бы сдвинулась земля. Что-то изменилось в самой структуре Колеса, вместив его, и ничто уже не сумело бы разделить их.       Оно сияло так ясно в этот миг. Он смотрел на него — внутрь самого себя — и не мог отвести взгляда; в одно это мгновение, растянувшееся в бесконечность, каждая частица мира принадлежала ему, и не было больше страха. Весь Аурбис дышал с ним в такт: и светлый Нибеннион, и пепельный ветер у древней горы, и каждая тайна неизведанных внешних пространств. Всё сплеталось воедино, не теряя при этом собственных свойств: неисчислимые жизни и имена, столь прекрасно разные и так чарующе схожие, и все до единого — его. Бесконечная гирлянда: тайбер рихтон неревар рия ягрум маэтта андорак кастав вульфхарт...       Вульфхарт, внезапно вспомнил он.       Ему очень срочно надо поговорить с Вульфхартом.       Мокрая грязь заскользила под ногами, и Тайбер едва успел вцепиться пальцами в тростниковые перила лестницы, выступающей из грязи и ведущей вверх, ко входу в дом, стоящий, как цапля, на высоких сваях. Спокойная уверенность, наполнявшая его секунду назад, улетучилась без остатка. Осталось только сердце, колотящееся в груди, и запертый внутри, пробравший до костей страх перед безграничностью, которую не по силам было объять смертным.       Тайбер взбежал по лестнице и ворвался в дом, едва не выломав ко всем демонам хрупкую тростниковую дверь. В Гидеоне всё, что не было айлейдским, строили из дерьма и палок.       Вульфхарт, только что мирно спавший в явно аргонианского вида постели из тростника и прочего болотного барахла, еле успел удержать Крик. Прокашлялся в сторону.       — Тайбер? Что ты…       Исмир остановил себя на полуслове. Тайбер подошёл ближе и сел прямо на пол, оперевшись на стену хлипкого домика. Его трясло.       Он не знал, как оказался в Гидеоне, когда только что был в Бело-Золотой. Мог только догадываться, как сходит с ума бедолага Марций. Понятия не имел, как сказать Вульфхарту обо всём, что…       Это не было «иллюзиями Чим-Эль Адабал» или досаждающей ему «памятью бога». Это было стократ хуже. Это было как нож под рёбра, от которого никогда, никак и никогда не избавиться. Истина мира была неприглядной — что говорить о лжи?       Тихий смех полез наружу сам собой. Тайбер никак не мог с ним справиться, сидел и давился смехом, как поцелованный Шеогоратом, над никому больше не понятной шуткой. Эйдра, наверное, не так уж сильно веселились, когда сами наконец её поняли.       Вульфхарт отвесил ему по-нордски крепкую затрещину, и смех прошёл как по волшебству.       Тайбер прижался затылком к стене, закрыв глаза.       В голову лезла удивительная чушь. «Меня, наверное, ищет вся Имперская Гвардия, Вульф». «Я только что узнал, что мы все не существуем, и это едва не закончилось ноль-суммой». «Хотелось бы знать, на хрена я всё это делал, потому что я пока что ничему из этого не рад».       — Выпьешь? — лаконично спросил Вульф, так и не дождавшись его слов. Тайбер открыл глаза. Вульфхарт молча указал на глиняную бутылку, стоявшую в укромном углу — явно с какой-то местной бурдой, которую легионеры раздобыли у аргониан.       — Выпью, — сказал Тайбер.