Галльская волчица

Копытом бьет седой баран, И тени бродят по углам, Рогатые, как овцы, тени. Шаги небрежные легки, Не роют землю каблуки, Не прогибаются ступени. Овечий смутен разговор: «В овчарне вор! Ой, точно, вор!» Глупы овечьи причитанья. Баран молчит. Он очень стар И сам не чужд посильных чар И странных яростных желаний. Копытом бьет, скосивши глаз, Чутьем звериным чуя нас, Чутьем бесформенным и верным. Молчит его подвижный хвост, Рожищ не заданный вопрос, Он понимает: дело скверно. Пастушка юная одна Вчера сидела дотемна, Сидела на алтарном камне. А овцы — пусть себе бредут В чертополох и лебеду, В болотца, камыши и плавни. Пастушка юная бледна Была. Разбухшая луна Вставала над болотом древним. И от болот ли, от луны Вдруг травы сделались нежны В тени приземистой деревни? А ночь была — светла, как смерть. Пастушке захотелось петь, И песня вырвалась из глотки. В деревне завывали псы, Сверяя лунные часы, Конклав овец шептался робко. То — стародавний был напев Проклятых жен и смелых дев, Сулящих воину поживу. Но песня кончена — пора В ночные росные ветра Изящной тенью молчаливой. Неслышен шаг, но внятна весть: «В овчарне смерть! Ой, точно, смерть!» Крадется про́клятая сила. Фырчит баран и роет пол, Рогами венчанный король, Сверженье чуя и могилу. Ах, нынче утром, на заре Сюда заявится кюре На старом отощавшем муле Святую воду в землю лить, Рукою дряхлою крестить Горячие ветра июля. Кюре водой святою пьян, Святою местью обуян И исполненьем вышней воли. Напрасный труд, святой отец! Полу́ночный мохнатый жнец Пожнет колосья в здешнем поле. Пастушка юная одна, Пастушка юная бледна… А где пастушья злая псина? Колодец ведает о том, Колодец старый за мостом В объятьях терна и жасмина. А где же парень, что за ней Хвостом таскался много дней И тискал в ежевичных дебрях? Что сгинул нынче без следа? Спроси у мутного пруда, Спроси у кроликов и вепрей. Ей остолопы ни к чему, Верна пастушка одному — Ей снилась лунная дубрава, Где ждал ее, в тени таясь, Свирепый воин, статный князь, И шерсть его искрилась славой…