- говори...

Тусклый свет прикроватного торшера едва ли освещает треть спальни, но им вполне достаточно... им вполне достаточно не только света, но и вообще всего, что есть прямо здесь и сейчас. Она позволяет себе расслабиться и ни о чём не думать: она снова рядом с ним, и это именно то, чего ей так не хватало эти бесконечно длинные две недели. Он гладит её по волосам, целует в губы, в шею, в ключицы: он в ней растворяется, словно это бесконтактное подключение к искусственному аппарату жизнеобеспечения. Хотя какое же оно бесконтактное? И какой же он искусственный? И как же всё это тяжело... - Я не могу без тебя, - шёпотом признаётся она, разрешая себе быть настолько слабой, насколько это возможно, - Ты такой дурак, если правда думал, что у меня кто-то появился... Он на секунду думает, что просто перебрал, перепил; перепил так сильно, что всё это галлюцинации; что его подсознание больше не вывозит и вырисовывает такие больные фантазии, что не поможет даже лоботомия. Но это не сон, не бред и даже не шизофрения: это правда она, сейчас, здесь, рядом с ним, и ей тоже было плохо без него всё это время, даже если она изо всех сил старалась не подавать виду и справилась с этим на «отлично». Ему хочется в это верить и не вспоминать, как четырнадцать дней назад на этой же самой кровати она абсолютно спокойно заявила, что между ними всё кончено, разбив сердце и ему, и себе. Он не пользуется этой уникальной возможностью задать ей все интересующие вопросы и не выводит на откровенные разговоры, хотя мог бы... мог бы обозначить все её слова каким-то общим знаменателем. Он вообще почти ничего не говорит, в основном слушая её и теснее прижимая к себе. Потому что утром что-то обязательно изменится, и он даже не удивится, если она снова скажет, что между ними ничего нет. Он больше ничему не удивится, и потому ни на что не надеется. Да, по умолчанию хочет быть с ней: всё ещё хочет, не передумал, но для неё это вряд ли имело значение тогда и вряд ли имеет значение сейчас. Усталость берёт верх, и она всё-таки засыпает, до последнего пытаясь побороть сонливость, лишь бы этот момент не заканчивался. Кажется, у неё тоже есть страхи и опасения насчёт утра, но она предпочитает о них не думать, пока он рядом, обнимает её и ничего не просит взамен. Никакого официального обозначения её присутствия здесь: потому что в качестве подруги – это как-то абсурдно, а в качестве любовницы – как-то смешно. Он открывает глаза с первой попытки, реагируя на будильник, который забыл вчера переставить на попозже, и спешно выключает этот дурацкий звук, чтобы не будить её. Она ничего не говорила относительно важных дел или съёмок с утра, а значит, никуда не спешит, и её день не начнётся с телефонных звонков и чужих претензий. Он оберегает её сон и тихо покидает спальню, давая ей возможность выспаться, но первый вопрос, который она задаёт по пробуждению – это «Почему ты меня не разбудил?». Она ощущает его уход даже сквозь сон, спустя какое-то время тоже просыпаясь, так как он не возвращается назад, на что она подсознательно надеется. В воздухе не витает никакого напряжения, и вообще ничего не витает, кроме запаха свежесваренного кофе и бутербродов, которые он наспех успевает сделать, пока она в ванной. Он так себе повар и обычно не завтракает, тем более не готовит завтрак сам, но его помощница по дому не теряет надежды на чудо, которое спасёт его от гастрита с таким образом жизни, и регулярно пополняет холодильник свежими продуктами, из которых Дима вполне может соорудить себе подобие полноценного приёма пищи. За себя он отчасти не переживает, а вот морить голодом Полю ему не позволила совесть, прям-таки заставив открыть холодильник и включить фантазию. - Поль, я тут подумал, - неожиданно начинает он, вынуждая её оторваться от телефона и послушать, о чём же он успел подумать, - Раз уж мы решили дать вторую жизнь моей песне, может, нам клип снять?.. - Клип? - скептически переспрашивает блондинка, прикидывая, насколько это логично и осуществимо, - А потом опять пойдут слухи, что мы «мутим»... - А мы «мутим»? - в тон ей уточняет Билан, и сейчас этот вопрос звучит как никогда в тему. Сейчас пора определяться. Она усмехается и запрокидывает голову к потолку, опираясь поясницей о столешницу и откладывая свой телефон в сторону. Ловушка, в которую она загнала себя сама. Без его помощи и без его вины. - Мне казалось, я ещё ночью тебе всё дала понять, - пожимает плечами она, предпринимая попытку съехать с этой темы. Как всегда. - Ты много чего говорила ночью, - кивает он, не сводя с неё глаз, - Я не знаю, что из этого актуально к утру... Она чувствует, как огромный несуществующий ком в груди буквально сдавливает её в эту секунду, не давая возможность полноценно вдохнуть и выдохнуть. Она хочет засмеяться, но получается лишь дурацкое подобие улыбки, не говорящей ровным счетом ни о чём. Ей хочется перевести всё в шутку и ничего не отвечать, чтобы потом не рушить всё это вновь, но вариантов нет. Их просто больше нет после всего, что они пережили за это время. Нет альтернативы, как нет логического объяснения тому, что сейчас она у него дома, хотя «между ними всё». В своей голове она уже всё решила и прекрасно знает, что хочет сказать, но не может... не может найти в себе силы и отодвинуть этот ком, чтобы ответить честно и прямо. Ей страшно, и её страх вполне объясним. Они оба неоднократно обжигались в том числе и друг с другом, а сейчас ситуация накалилась до такого градуса внутреннего напряжения, что может убить током. Danger! High voltage!! - Я... - она хрипит, ещё не до конца проснувшись и совладав со своим голосом, и именно в эту секунду звонит его телефон, как по иронии судьбы. Он хватает его со стола в ту же секунду, но не торопится отвечать на звонок, просто выключая звук и возвращая айфон на место. Его приоритеты расставлены именно таким образом. - Говори, - просит он, понимая, что звонок её сбил так сильно, что она снова замолчала. - Может, лучше ответишь? - предлагает она, склонив голову на бок. - Ой, всё, Поль, забей, - отмахивается Дима, выключая кофемашину и планируя продолжить их ещё не начавшийся завтрак. Ему надоело ждать непонятно чего, и если она не готова отвечать, то больше ничего не остаётся, кроме как не умереть с голоду. - Я хочу быть с тобой, - на одном дыхании выдаёт она, глядя ему в спину и слишком затянув этот момент. - Ты и так со мной, - отвечает он, разворачиваясь к ней лицом, - И была со мной все два месяца, просто неофициально... - Давай попробуем нормальные отношения? - она правда говорит это сама, вслух, адресуя ему, после всего, что было. Ей было слишком плохо, чтоб сейчас так легко отказаться от него, даже не попробовав и не узнав, может ли у них что-то получиться. Она не хочет терять его из-за собственных страхов, может быть, оправданных, да, но не им и не в этот раз. Ей всё ещё хочется избавиться от тараканов в своей голове, закрыть гештальты и понять, что пошло не так в предыдущих отношениях, но всё это не имеет смысла, если нужно чем-то жертвовать. Или кем-то. Зачем ей вся эта идеальная картина мира с осознанностью и полным принятием, если его в ней нет? Закрытые гештальты – это хорошо, но разбитое сердце – это не равнозначный обмен. Она выбирает его, а не одиночество сильной и независимой женщины, которая настолько поняла эту жизнь, что больше не нуждается ни в ком, кроме тридцати кошек. Ей нужна его забота, его защита, его любовь, а больше ей сейчас ничего не нужно. - Нет...