Лёд

      — Господин комиссар?       Герман обернулся — в траншее, ведущей к наблюдательному пункту, его ждал уже знакомый ему унтер-офицер: именно он встретил его по приезду и ознакомил с местной топографией. Инквизитор, следуя своей давней привычке, не стал дожидаться старшего офицера и направился инспектировать район «на опережение», успев осмотреть расположение роты, опросить рядовой состав и добраться до оборудованной на небольшой возвышенности смотровой площадки.       Его задача была проста. Военный кабинет, а с ним и Власти, давно озаботились риском «развала фронта». «В умах сеется крамола, в войсках зреет бунт», — твердили старые генералы заодно с клыкастыми молодыми контрразведчиками, жаждущими званий и наград. Дисциплинарные комиссии докладывали о случаях братания с противником, о подрывной агитации, призывавшей к дезертирству или даже к мятежу против непосредственного начальства.       «Служебная ссылка», как остроумно обозначил эту командировку Карминский, ставила перед старым эмиссаром простую задачу: оценить состояние войск, выявить и ликвидировать нежелательные элементы, при возможности — любыми методами побуждать фронтовых командующих к наступлению и решительному перелому сложившегося цейтнота, хотя все понимали, что «чуда», подобного устроенному больше полугода назад Филином, никто объективно не ждёт — достаточно будет просто добиться того, чтобы Севфронт не рассыпался карточным домиком.       Впрочем, даже в вопросе назначения не обошлось без путанного клубка интриг. Сперва Орфа будто бы определили в качестве комиссара при 4-й Армии, прямиком в дивизию Блока — решение доступное и понятное с учётом настойчивого желания высших иерархов связать молодого генерала по рукам и ногам. Однако, планы начали меняться уже вскоре после убытия инквизитора из Столицы — спецсостав встал у самой границы спорных территорий после того, как на очередном сонном полустанке взмыленный вестовой принёс некую телеграмму, за которой последовал лихорадочный обмен депешами, продлившийся пару часов. В конечном итоге Герману вручили телеграмму из Администратума с новой директивой: прибыть на Северный фронт в качестве инспектора в составе подразделения жандармерии, также направлявшегося на запад.       Пересаживаясь вместе со сгрузившимся с железнодорожного состава отрядом на предоставленную им автомотрису, Эмиссар даже ощутил некоторое разочарование: он верил в собственную способность использовать это, казалось бы, чреватое обширными конфликтами назначение в свою пользу, рассчитывая, что его прошлые контакты с Александром всё же дали свои плоды. Теперь же его просто пытались отсечь от основных «точек кипения», отправив, как подметил один из жандармов, «ловить лягушек на приморских болотах». Однозначно судить о причинах подобного шага было сложно: инквизитор ощущал здесь как следствие подковёрной борьбы между ведомствами и роста напряжённости между Инквизиторием и всеми остальными, так и риск того, что кто-то всё-таки мог пронюхать о его диалоге с Пеплом.       Так или иначе, Орф предпочёл занять выжидательную позицию и заняться текущими обязанностями. В привычной для себя манере он по прибытию в одну из дивизий из числа занимавших позиции на Севере методично погрузился в её дела: общался с офицерами, общался с рядовым составом, изучал отчёты о настроениях, изучал сами настроения, оперативно организовывал местную агентурную сеть, вербуя всеми доступными способами осведомителей и исполнителей; подготавливал проекты приказов по поддержанию дисциплины, выбраковывал топорную и неработающую локальную пропаганду и опосредованно вводил в оборот дозированные и чередующиеся порции информации и дезинформации, задающие необходимый настрой среди личного состава. При этом он не вставлял палки в колёса высшим офицерам — он предпочёл действовать сообща с ними, не упирая на свой статус Посланника и исключительные права, и если и обходил их тем или иным образом, то делал это так, что они сами об этом не догадывались.       Результат, казалось бы, не заставил себя ждать: волнения, действительно имевшие место быть (пусть и в масштабе, далёком от мрачных столичных прогнозов и домыслов), улеглись. Были арестованы несколько провокаторов, подстрекавших к оставлению позиций, а вместе с ними — командир одной из рот, вызывавший недовольство солдат шкурническим и жестоким поведением и общей своей некомпетентностью; решились проблемы нескольких подразделений со снабжением (ответственный интендант был понижен в звании, лишён наград, оштрафован и после беседы с инквизитором начал слегка заикаться), была отлажена ротация частей между городским гарнизоном и полевыми позициями — наконец, был даже выявлен, арестован, допрошен и отправлен на съедение контрразведке агент противника, проникший в войска под видом записавшегося добровольцем местного и активно агитировавшего целый взвод перебежать на сторону «заклятых братьев наших».       И всё это почти при полной поддержке местного командования — нонсенс по меркам нынешней и прошлой войн!       Мнимый лёгкий успех отравляли два факта.       Во-первых, для решения большинства этих вопросов всё же не был нужен Эмиссар — хватило бы и рачительного незашоренного военного.       Во-вторых, Герман понимал, что фактически борется со следствием, а не с самой первопричиной.       От этого нервирующего факта его отвлекла поездка в предновогоднюю Столицу на плановое большое собрание Когорты. Возвращение в сердце Империи не внесло ясности в мотивы Властей — лишь позволило ощутить, насколько острее за два прошедших месяца в воздухе стало пахнуть порохом с керосином, готовыми вот-вот вспыхнуть. Что-то назревало, разбухал какой-то зловонный гнойник; более того, само собрание обострило противоречия внутри Инквизитория, ведь добиться согласия по поднятому Аглаей вопросу так и не удалось: Филин жаждал крови, Карминский жаждал морфия, Крой сохранял равнодушие, младшие инквизиторы протестовали против самостоятельного вмешательства в подобные дела без санкции сверху («как же мы измельчали», подумал в этот момент Орф), а умеренное крыло в лице Катаева, Берггольца и Когана заняло выжидательную позицию. Гёрбигер, Вира и, неожиданно, Манн поддержали Лилич, но этого было мало. Сам же Герман жаждал действовать, но не мог: ему по силам было ощутимо раздвинуть границы дозволенного, но выйти за эти границы не мог даже он — приказ следовало исполнить, а для этого нужно было вернуться обратно на фронт, что он и сделал.       Агентурные сведения, поступившие от его людей в Столице, были противоречивы, а времени хватило только на то, чтобы раздать новые указания, обсудить с немногочисленными единомышленниками план возможных действий и признать неутешительный факт: они знали, что гром скоро грянет, но не понимали, где именно, потому что грозовой фронт окружал их со всех сторон, и предотвратить первый удар молнии, не ломая всю окружающую их многоуровневую систему, они не могли — только приступить к устранению последствий тогда, когда всё уже случится.       «Да, последствия».       Когда старый Эмиссар, уже будучи на полпути к передовой, в своих мыслях вернулся обратно к нуждам Северной группы войск и вновь обобщил всё, что знал о её проблемах, он окончательно убедился в правильности своей предварительной оценки, сделанной еще до отъезда в центр метрополии: первопричиной плачевного состояния Севфронта были не подстрекатели и предатели, а бессмысленность той борьбы, на которую были обречены его солдаты.       «Стоять, чтобы удержаться, держаться, чтобы устоять» — без надежды на успех периодических наступлений, без чувства локтя (соседей по флангу отсекал горный массив, окружавший с севера Рагенскую долину), без возможности нормально восстановить силы. Инициативы местного командования не хватало ни на то, чтобы просто уйти в глухую оборону, выделив силы и средства на оборудование капитальных фортификационных сооружений, ни на то, чтобы вести манёвренную войну силами всего фронта взамен лобовых ударов на отдельных участках, но расплачиваться за это приходилось рядовому составу, тонущему в воде и грязи, дышащему испарениями болот и имеющему «пониженный приоритет у имперского интендантства» — понять, что крылось за этой формулировкой, было совсем не сложно с учетом того, что от проблем с перебоями в поставках страдали даже Западный и Южный фронты.       То, что для вынесения столь простого в своем содержании заключения потребовалась инспекция со стороны прямого посланника Властей, Орфу виделось преступным идиотизмом — как, впрочем, и то, что здесь и сейчас ему вновь приходилось обрывать стебли сорняков вместо того, чтобы вырвать их с корнем. Впрочем, даже из последнего обстоятельства Герман был готов извлечь максимум пользы: прежде, чем потянуть за нужные ниточки в политическом и военном ведомствах, выдержав необходимую тактическую паузу, он планировал облегчить положение солдат на местах настолько, насколько это было возможно.       «Ну что же, вернёмся к делам насущным».       — …как я понимаю, на этом участке главенствуете именно вы, — утвердительно произнес инквизитор, наконец, обернувшись к практически беззвучно объявившемуся визитеру от «принимающей» стороны.       — Рота осталась без единственного офицера неделю назад, — после формально-лаконичного воинского приветствия ответил молодой унтер с глазами, напоминавшими заиндевелые артиллерийские воронки. — Шальная пуля, господин эмиссар. Временно исполняю обязанности командира роты, будучи следующим по старшинству.       — Выходец из низов?       — Третий год на передовой.       «Что ж, это многое объясняет».       — Похвально, — кивнул Герман и поправил стальной шлем на своей голове. — И чем я обязан подобной инициативности с вашей стороны? Армейские чины редко выказывают желание добровольно общаться с представителями Инквизиции.       — Я вижу, вы не бравируете своей… исключительностью, — неожиданно «обошёл с фланга» заданный ему вопрос фронтовик. — Признаться, комиссаров я представлял несколько иначе.       — Это как же, позвольте узнать?       — Уж точно не соблюдающими меры предосторожности с ношением защитных касок и шинелей без знаков отличия, — чуть помедлив, произнёс исполняющий обязанности командира без единой капли иронии в голосе: ровно, если не равнодушно.       — Ну-с, пуля дура и не знает должного почтения даже к правительственным эмиссарам, — с чуть насмешливой задумчивостью повёл рукой в сторону Орф. — И раз уж сам опыт войны вывел Закон, требующий от командного состава отказаться от парадной шелухи и не пренебрегать средствами индивидуальной защиты, то не мне его оспаривать. В конце концов, уставы писаны кровью, верно?       — Верно, — качнув головой, ответил унтер уже чуть более живым голосом.       — Не говоря уже о том, что здесь попросту холодно без зимней шинели — привычный френч не спасает… впрочем, полноте. Так чего же вы хотели, старший унтер-офицер Вострецов? Я знаю, кто вы такой и что пришли вы не просто так, — отчеканил посланник Властей, прищурившись.       Он действительно хорошо понимал, с кем ведёт разговор — к изучению ключевых людей в инспектируемых подразделениях следовало подходить ответственно, и пары наводящих вопросов хватило, чтобы развеять «туман войны» и извлечь из памяти нужное досье, пусть даже бывший взводный и совершил неожиданный «карьерный рост» за то время, которое заняла у инспектора дорога в Столицу и обратно. И пусть это досье и ограничивалось служебной характеристикой, этого было достаточно, чтобы с уверенностью сказать: Вострецов был из той самой породы армейцев, что после войны смогут перевернуть военные машину, стряхнуть с неё всю паутины и вдохнуть в её нутро подлинную жизнь — в том случае, если, конечно, доживут до её окончания. То были блоки и шоины взводов и рот, созревающие на мёртвой земле будущие офицеры, променявшие свою собственную юность на то, чтобы наперекор всем прекраснодушным теоретикам боя нарабатывать его безжалостную практику, ломая привычные каноны и устои, закладывая основы грядущих уставов и предопределяя логику тех войн, что будут уже после. Если на кого и можно было опираться в деле наведения порядка на фронтах, то именно на таких, как они, и именно поэтому Эмиссара действительно интересовало то, с чем пришёл к нему молодой командир.       — Что же, не останусь в долгу — я в свой черёд прекрасно понимаю, зачем на передовую направляют комиссаров. И я, будучи в ответе за своих товарищей, обращаюсь к вам прямо, покуда не пострадали непричастные. Вы в любом случае выясните, что всю эту неделю ротная артиллерия при отсутствии батарей дивизионного уровня бьёт только по нейтральной полосе и, дай Бог, будет бить так ещё неделю. Это моё указание.       — …продолжайте.       — Это «прекращение огня» было оговорено в ходе моей встречи на ничейной земле и под белым флагом с командующим подразделениями противника с той стороны. Мы отказались от взаимных обстрелов на время праздников. Мои бойцы не встретят святые ночи в тепле и уюте домов, господин комиссар — в отличие от тех, кто из высоких кабинетов требует от нас бросаться на пулемёты безо всякой подготовки и помощи. Я готов ответить за своё решение по всей строгости, но прошу вас дать моим бойцам передышку и не гнать их на убой «поддержания дисциплины» ради.       — Капитан действительно погиб от вражеской пули? — прервал откровение старший Инквизитор.       — Так точно. Он не был плохим человеком — впрочем, как не был и хорошим командиром. Но можете быть уверены: будь он жив, я поступил бы так же.       — Похвальная принципиальность. Откуда вы, Вострецов?       — Шталегор.       — Потомственный шахтёр?       — Да. Иной работы там практически и нет.       Вздохнув, Герман на несколько мгновений прикрыл глаза рукой, затянутой в перчатку: в сознании заместо окружающих его оледеневших и искорёженных болот вспыхнуло видение того восхитительно-дикого пейзажа, который с некоторых пор украшал его рабочий кабинет. Смысл, заложенный в нём, был, конечно, не в профессии изображённых на нём персонажей, но здесь и сейчас напрашивалась прямая параллель, а к проведению параллелей посланник Властей питал определённую слабость.       «Что ж, нет людей без Империи, но нет Империи без людей, не так ли?»       — Пусть ваши люди готовятся к проведению ротации в ближайшие дни — их сменят части из городского гарнизона. Артиллеристам отдайте приказ не тратить снаряды на, кхм, беспокоящий огонь и вести его только при выступлении на позиции противника или отражении его наступления. И готовьтесь к повышению… прапорщик Вострецов. Готовьтесь как следует.       И после того, как будущий обер-офицер на этот раз уже совершенно по-уставному повторил воинское приветствие, Орф отсалютовал в ответ в полной уверенности, что они друг друга поняли.