Ромашка отращивает шипы

К такой Лене Шустовой Сергей не привык. Никогда ещё он её по-настоящему злой не видел. Поймавшей вдохновение и ни на что, кроме работы, не прерывающейся – видел. Мечтательной, грустной, рассеянной, наверняка вспоминающей при этом свой НИИ – видел. Уставшей, измотанной, похожей на робота – периодически до сих пор видит (да что далеко ходить – взять хотя бы последнее дело!). Но не в гневе. Сегодня увидел первый раз. И, честно говоря, повторять сей уникальный опыт ему не хочется. Девочка-ромашка оказалась на поверку тем ещё кактусом. Или терновником. Или шиповником. Или кто там в растительном мире ещё шипами от врагов отгораживается? А он ей, по всей видимости, и есть враг. Хотя чему он удивляется? Выдернул её мужа на встречу чуть ли не в ночь-заполночь, замучил своей обычной женоненавистнической руганью, периодически переходящей в нытьё – а теперь выясняется, что Шустов после этой ночной вылазки ещё и слёг. Ну и как теперь его жена будет смотреть на прямого виновника этого инцидента? «Как на врага народа,» - вздыхает про себя Белозёров и оглядывается по сторонам. Лены на рабочем месте не наблюдается – ушла ещё минут пятнадцать назад в морг к наконец-то вышедшей на смену Вале. Интересно, ушла по делу или так? Хотя даже если и просто так – имеет право, учитывая, что полдня пахала без продыху, связавшись наконец с блудным петербуржцем и по совместительству единственным другом убитого Крупенникова… А вот на его, Сергея, плечах – поиск подробностей о деле десятилетней давности. При каких обстоятельствах упал с высоты на стройке Денис Люберецкий, расследовала ли хотя бы местная лимбовская тогда ещё милиция это дело и к какому выводу они могли прийти? Вопрос хороший, особенно если учитывать, что вышеупомянутый Люберецкий, которому на момент смерти восемнадцать-то стукнуть не успело, не был ни представителем «золотой молодёжи», ни маргиналом, до трагедии в поле зрения правоохранительных органов не попадал и вообще непонятно как был связан с нынешним убитым. Если верить рассказам окопавшегося в Питере Олега Маслова, оба парня были в классе одиночками, считались «не от мира сего». Только Валерий вместо тусовок с одноклассниками всё в гуманитарные науки углублялся, особенно в историю и обществознание, а Денис блокнота с какими-то рисунками из рук буквально не выпускал – хотел профессионально заниматься графикой, художественную школу с отличием закончил. Собирая крупицами мало-мальски пригодную информацию о бедном разбившемся насмерть парне, которого звали как его сына (от таких совпадений даже ему, скептику махровому, перекреститься хочется!), Белозёров еле удерживается от нецензурной ругани на весь техотдел. Случай действительно наделал тогда шуму – только, вот беда, совершенно бесполезного. То погибшего в адреналиновые наркоманы записывали, то причисляли к какой-то секте самоубийц, то грешили на банальные любовные разборки из-за какой-нибудь симпатичной барышни – но вот было ли в этих бесчисленных слухах хоть слово истины? И никакой официально подтверждённой информации. Милиция что, вообще по этому делу не работала? А ведь ФЭС тогда уже существовала. Хоть бы им дело передали, что ли? Нет, по всей видимости, в Лимбове погоны носят просто так – во всяком случае, если судить по тому, что гибель вчерашнего школьника без преувеличения была спущена на тормозах. Отчаявшись хоть как-то разобраться в клубке из двух дел, объединённых общим городом, Сергей устало откидывается на спинку стула и отчаянно жмурится. Хоть немного бы выдохнуть от этого чёртового расследования, которое, как оказалось, ведёт скорее всего не в университет, а в обычную провинциальную общеобразовательную школу и в прошлое десятилетней давности… Лучше бы он этого не делал. В последнее время, стоит ему отвлечься от любой трудовой деятельности – он тут же остаётся один на один с собственным внутренним миром, семейными проблемами и, кажется, набирающей обороты зависимостью. Вот и сейчас, забыв ненадолго о Крупенникове, Маслове, Люберецком и всей этой школьно-институтской эпопее, он вновь обнаруживает себя во вчерашнем кафе, больше напоминающем забегаловку, а напротив сидит Игорь, у которого уже кончаются цензурные слова, чтобы призвать его к рассудку. -Серый, так ведь совсем опуститься можно, ты хоть это понимаешь? -Говорил же я тебе – разводись! Не отсудит у тебя Дениску твоя изменщица, если ты, конечно, перестанешь к бутылке прикладываться. -Шёл бы ты к психологу, а? По-моему, ты просто эмоционально зависишь от своей жены и не можешь эту связь разорвать. -Ты вот так развода через суд боишься – а сам Светке столько поводов даёшь компромат на тебя насобирать и как доказательство представить. Соберись уже! Да прав Шустов, кругом прав. А он, тупой замшелый спивающийся брюзга, кругом виноват. Но с другой стороны, Игорю-то легко говорить – у него семейная жизнь только начинается и, судя по всему, самым идиллическим и безоблачным образом! Так ему Сергей тогда и высказал. -С твоей-то колокольни легче других судить да? Ну так не сравнивай. У тебя жена – порядочная женщина, а моя оказалась… - и вворачивает такое крепкое ругательство, что друг при всё к нему сочувствии еле удерживается, чтобы не начистить ему физиономию. Бросает в тихой ярости, что таких эпитетов ни одна личность женского пола не заслуживает, что вообще-то одиннадцать лет назад он ей в здравом уме и трезвой памяти «да» в загсе говорил и что она ему, на минуточку, сына родила. -Да я даже про Пашкину мать никогда не скажу подобного, - отрезал тогда Шустов, - Потому что, во-первых, человека легче вычеркнуть из памяти, если не тратить на него слишком много эмоций. А во-вторых, благодаря ей у меня есть самое главное в жизни. Как и у тебя благодаря Светке. Так что обойдемся без подобной лексики. Шустов довёз его домой – видимо, и впрямь дружеский долг едва ли не выше служебного чтит. Сдал с рук на руки этой… изменщице проклятой, ещё и извинился, тьфу! Хотя, по правде сказать, после позавчерашнего запоя причины извиняться и впрямь имеются. Только вот имеются лично у него, а Игорь тут не при делах вовсе! -Сергей? Погрузившийся в воспоминания и самобичевания Белозёров сначала даже не распознаёт усталый, взволнованный женский голос как часть этой реальности, приняв его за галлюцинацию. Ну а что, у алкоголиков же бывают глюки, верно? Хотя, с другой стороны, он же ещё не до такой степени допился… -Сергей! – голос звучит уже настойчивее и вместо волнения в нём теперь звучит лёд. Ну что этой галлюцинации от него вообще нужно? Мало он от живых женщин настрадался – теперь они его ещё и в таком качестве преследовать будут? Кому хоть он сейчас-то понадобился? Открыв, наконец, глаза и растерянно оглядевшись по сторонам, он спотыкается взглядом о вполне себе реальную Лену Шустову из плоти и крови. Так, выходит, она не глюк и он ещё не докатился до срывов на рабочем месте? Ну хоть что-то хорошее за этот паршивый день... -Сергей, я всё понимаю, - медленно, но чётко произносит коллега, не сводя с него потемневших серых глаз, - Но твои тяжёлые периоды в жизни не должны сказываться на рабочем процессе всей ФЭС. Я уже успела поговорить с Валей и встретила оперов, они, конечно же, «очень рады» ехать в Лимбов по следам сразу двух убитых, - девушка делает в воздухе кавычки, - И лично я не собираюсь краснеть перед ними из-за того, что чьи-то моральные страдания тормозят всё расследование. Ещё один такой день – и я, уж на что такое ненавижу, пойду к Галине Николаевне. Сергей ошарашенно смотрит на выдавшую сей возмущённый монолог напарницу. Да уж, придётся признать – девочка-ромашка такие шипы отрастила ему на беду, что ни одному тропическому растению-хищнику не снились. Хотя, если честно, в чём она не права-то? А Лена и сама, по правде говоря, приходит в глубокий ужас от собственной тирады. Неужели у неё год спустя наконец-то хватило смелости на открытую конфронтацию с этим человеком? Значит ли это, что она всё же лечится от своих чувств и не совсем ещё безнадёжна?