Театр во всей красе

Проблем у Пашки Шустова, как у всякого нормального пятнадцатилетнего человека, воз и маленькая тележка. Как объяснить мировой, но в последнее время слишком уж упёртой классной даме Ларисе Викторовне, что его жизнь не закончится, если он пропустит областной тур олимпиады по физике? Как вправить мозги лучшему другу Илюхе, чтобы перестал болтать чепуху и приписывать ему какие-то мифические влюблённости в самых разных девчонок, когда на деле у него с этим всё куда хуже и драматичнее? Как не взорваться от злости и обожания одновременно на очередном чёртовом уроке английского, который ведёт эта единственная, невыносимая, прекрасная, ужасная… в общем, Вероника? Не косячить на её занятиях – невозможно, потому что какой там пассивный залог и фразовые глаголы, когда она сорок пять минут подряд маячит перед глазами? Выслушивать её мягкие, но на него крайне болезненно действующие замечания – пытка хуже некуда. Да, чёрт побери, ему пятнадцать. Но от этого не становится менее паршиво, когда он в очередной раз выглядит идиотом перед ней и перед всем классом. И даром ему не сдались липовые четвёрки, которые она ему ставит, лишь бы не портить хороший аттестат. Он – не гуманитарий, никогда им не был и не будет, ему с лихвой хватает своих «отлично» по физике, информатике и алгебре. И честного трояка по инглишу он стыдился бы куда меньше, чем этой её тошнотворной снисходительности. Ну да, да, он полный идиот и болван, тупее только угол треугольника. Втрескался в таком-то возрасте в свою двадцатишестилетнюю преподавательницу. И что ему теперь – на стену лезть из-за этого? Или в петлю? Или до конца дней своих замуроваться в комнате с учебниками английского? Да держите карман шире! В общем, забот у младшего Шустова и вправду навалом. Причём таких, что хоть стой хоть падай. Но даже при всей насыщенности жизни, бьющей ключом (и да, по его ощущениям – именно гаечным по голове), он не может не замечать, что дома уже несколько дней происходит что-то неладное. Точнее, началось всё это безобразие наверняка раньше, но именно в последние дни слишком уж бросается в глаза. Отец с мачехой больше не щебечут вечерами на кухне по-родственному весело, обсуждая планы на день, выходные или отпуск. Лена вновь замыкается в себе, как в те первые дни, когда она только-только появилась на пороге их квартиры. Отец с каждым днём становится всё мрачнее и мрачнее, будто постепенно делает для себя какие-то важные и категорически неприемлемые выводы. Равновесие, построенное в их маленькой, но такой понимающей семье и ранее кажущееся незыблемым, теперь видится донельзя хрупким. Иллюзорным, как пустынный мираж. Чуть дунет ветер – и воображаемая красота разлетится во все стороны простыми песчинками. Мираж – явление неприятное, разочаровывающее, но с точки зрения физики и логики, которыми Пашка привык руководствоваться в свои пятнадцать – очень даже закономерное. Особенно когда речь о людях с возрастной разницей в двадцать два года. Неужели всё-таки случилось то, чего он опасался в самом начале, когда отец только-только познакомил его с Леной? Думать о таком сейчас, спустя почти два года, как-то гаденько и страшно. Ну не похожа Лена на вертихвостку, способную закрутить роман на стороне и разбить отцу сердце. Кто угодно, только не она. Но что-то мачеху беспокоит, это и детсадовцу понятно – не то что ему. А её переживания огорчают отца, что тоже вполне понятно. Но что у них, в конце концов, происходит? И объяснит ли ему хоть кто-нибудь хоть что-нибудь нормально, или опять, как большинство великовозрастных знатоков жизни, нагородят огород, разведут драму, а ему ничего толком не скажут, кроме набившей оскомину фразы с претензией на загадочность: «вырастешь – поймёшь»? Да, он ещё подросток, но он часть семьи. Он имеет право, он обязан знать, что в его, на минуточку, родной семье происходит! А эти недотёпы не говорят ничего толкового, со смен, когда вместе работают, возвращаются чуть ли не заполночь, когда порознь – приходят вовремя, наспех надевают маски и пытаются для него отыграть роли образцовых родителей и счастливой пары, как будто ему пять, а не пятнадцать… Как же они, чёрт побери, бесят. И школа бесит. И классная бесит. И Илюха бесит. И Вероника чтоб-вот-её Валентиновна – бесит больше всех. Пашка откладывает в сторону бесполезный учебник языка Шекспира и обречённо вздыхает. Не сделать ему домашку сегодня. Но, как говорят сами старшие, нет смысла мучиться, когда в данный конкретный момент смотришь в книгу – а видишь всем известную конфигурацию из трёх пальцев. Да и английский у него не завтра, а только через два дня – так что успеется ещё. Решив отвлечься и привести нервы в порядок хоть немного, парень подходит к окну и тут же с удивлением трясёт головой, пытаясь проморгаться. Прямо у них под окнами стоит отцовская машина – стоит, судя по включённому свету, уже достаточно давно, но выходить из неё никто и не думает. Ну конечно, скорее всего, они сейчас там выясняют отношения, чтобы потом, придя домой, снова надеть эти кое-как на них держащиеся маски благополучия и дружелюбия и играть свой фальшивый спектакль. Пашке становится настолько противно, что от окна он тут же отходит. Почему все, вот буквально все до последнего взрослые – такие лицемеры? Англичанки со своими четвёрками из жалости ему как будто мало. Почему самые родные люди, от которых он всегда ждал честности и откровенности, и, как ему до недавних пор казалось, получал всего этого сполна – и то ведут себя так? Неужели нет на свете ни одного взрослого человека, умеющего говорить правду? Даже Лена… Лена, господи, которой он поверил, к которой привязался – не как к матери, конечно, а скорее как к старшей сестре – и то городит за его спиной какие-то тайны мадридского двора! А отец? Отец, немногословный, надёжный, добрейшей души человек и до ужаса прямолинейный, сызмальства учивший его непреложной истине «будь честным, справедливым, помогай тому, кто нуждается, и не трать время на интриги и сплетни»? Неужели и за этими правильными словами кроется такое же лицемерие? Пашка обессиленно плюхается на кровать, распластывается по всей её поверхности, раскинув руки в стороны, и что есть сил жмурится, пытаясь выветрить из головы эту нахлынувшую злость на всё старшее поколение скопом. Не помогает. Ни шиша не помогает. В таком положении младший Шустов проводит как минимум полчаса и уже практически проваливается в сон, но окончательно отключиться от происходящего ему мешает скрежет ключа в замке. Всё-таки пришли. Наговорились, видимо – сейчас начнут новый акт уже всем опостылевшей пьесы. Но все усмешки и ворчание по поводу долгого отсутствия и странного поведения обоих застревают у подростка в горле, стоит ему выйти в прихожую и увидеть их лица. Отца, из которого как будто все силы разом выкачали – какого-то посеревшего, сгорбленного, подкошенного. Вот сейчас их с мачехой разница в возрасте и впрямь бросается в глаза как никогда. Лену – бледную, с заплаканными глазами и будто старающуюся казаться ещё меньше. Что и какого чёрта у них вообще случилось? А вдруг у них действительно что-то совсем аховое произошло, а он, обиженный малолетний идиот, уже навоображал себе не пойми чего и истерику готов устроить, как больная на голову девица? -Пап… Лена? – осторожно переспрашивает Пашка, - Что с вами? Вам нужна помощь? -Нет, сын, не переживай, всё нормально, - отец отделывается дежурной фразой, но на него смотрит таким взглядом, что мороз по коже от осознания масштаба драмы. Побитая дворняга – и то бодрее и здоровее выглядит, уж пардон за такую мерзкую аналогию. Лена только головой качает и снова – ну он же не слепой, прекрасно всё видит! – сдерживает слёзы. -Так, - больше этого терпеть младший Шустов не намерен. Пусть ему потом прилетит за невоспитанность, неуважение, самонадеянность, да за что угодно – сейчас он буквально тащит их за руки на кухню, где включает свет и усаживает обоих за стол, - Я от вас не отстану, пока вы мне всё нормально, по-человечески не объясните. И без вот этих ваших охов-ахов про «ты ещё мелкий, не поймёшь». Я девятый класс заканчиваю, а не детский сад. Взрослые молчат, но взглядов не отводят – видимо, сил набираются для откровенного разговора. Пашка и даёт им время собраться с мыслями, ставя разогреваться макароны по-флотски и набирая в чайник воды. -Паша, ты прав, - наконец тихо, но без дрожи в голосе отзывается мачеха, заставив его обернуться и настороженно взглянуть ей в глаза, - Чем дольше мы будем тянуть, тем тяжелее будет нам всем. В общем… -Мы тут, скорее всего, разводимся, - перебивает её отец – спокойным, будничным тоном, будто о покупке стиральной машины сообщает, а не о разрыве отношений с любимой женщиной, - И, предвосхищая твои вопросы – это я предложил, не вини Лену. Парень только кивает, с большим трудом сдерживая язвительную усмешку. Ну а что ещё тут скажешь? Всё ровно так, как он и предполагал. Что ж, один плюс во всей этой гадости есть. По крайней мере, ему больше никто не врёт.