Обратного пути нет

Как Лена выдержала это одно-единственное несчастное утро – до сих пор никакой науке неизвестно. Но именно сегодняшним утром, начавшимся вроде как совсем обыкновенным образом, она чётко понимает: ещё месяц ей тут не выдержать. Если она хочет сохранить хотя бы в относительной целости и сохранности собственную психику – делать отсюда ноги нужно незамедлительно. Тем более, двухнедельную отработку всё равно никто не отменял. Лена сидит в пустом, слава богу, буфете – но ни к еде, ни к чаю не притрагивается, дрожащей рукой расписываясь на листе бумаги. Это лучшее, что она может сейчас сделать для самой себя, своего здоровья, рассудка и будущего. Конечно, ей ещё предстоит разговор с Рогозиной, звонок Олегу Романовичу, передача дел кому-нибудь из остающихся в техотделе экспертов – она же не дурочка инфантильная и не дезертировать на нервах собирается, а хочет спасти себя без вреда для почти бывших коллег и их пока ещё общего дела. Но чем раньше она всё это начнёт – тем лучше. Иначе и впрямь придётся застрять здесь самое меньшее на месяц. А ещё месяц здесь посреди стремительно накаляющейся атмосферы в техотделе, дошедшей сегодня до абсолютной катастрофы – просто самоубийство. И дело даже не в том, что она – вот ведь дура, ну скажите же на милость! – до сих пор что-то чувствует к Белозёрову. А в том, что продолжать работать бок о бок с озлобленным, безответственным, периодически выпивающим мужчиной-женоненавистником, срывающим на ней злобу и неудовлетворённость жизнью, банально опасно. Как, ну вот как её угораздило почти два года назад влюбиться в этого плюющегося желчью брюзгу? И как не хватило ума выкорчевать из себя столь разрушительное чувство за эти самые два года? Она ведь была замужем, чёрт возьми! Замужем за прекрасным, добрейшим, искренним, любящим и понимающим человеком, которому чудом не успела испортить жизнь, сообразив разорвать отношения раньше. И даже в браке не переставала беспокоиться об этом бессердечном и бессовестном Кощее, которому – сейчас даже она с её идеализирующей влюблённостью осознаёт это чётко и трезво – нужен только повод утонуть в жалости к себе, смешанной со спиртом. А ведь она – такая же ненормальная, как и он. Пока Сергей зависим от алкоголя – она зависима от Сергея. А такие дурные привычки лечатся только изоляцией от объекта зависимости. И именно эту изоляцию она должна себе обеспечить. Не «хочет», а именно «должна», пока не стало поздно. «Прошу уволить меня по собственному желанию по личным причинам, связанным с необходимостью смены вида профессиональной деятельности,» - рука дрожит, но строки ложатся на лист на удивление ровно. Видимо, потому что решение-то было принято гораздо раньше и далеко не на эмоциях, а сегодняшнее стихийное бедствие в лаборатории лишь послужило катализатором, увеличив скорость реакции – то есть, форсируя претворение решения в жизнь. Да, Шустова остаётся верна себе и сейчас, переводя жизненные ситуации на свой язык биохимических терминов и формул. Видимо, не зря в их НИИ говорили, что бывших учёных не бывает. Разумеется, сегодня она не положит это самое заявление на стол Рогозиной. Ещё многое предстоит обдумать, как минимум, согласовать возвращение в НИИ с Олегом Романовичем, который вообще-то ждёт её на месяц позже. Но первый шаг сделан – это придаёт девушке уверенности и хотя бы немного заставляет вытеснить из воспоминаний совсем недавний кошмар. Сегодняшний рабочий день начался для неё с неприятного сюрприза, который скоро и сюрпризом-то перестанет быть. А именно, с Сергея, увидев нездорового цвета лицо, то и дело жмурящиеся от боли глаза и дрожащие руки которого, о причине такого его состояния можно было даже не гадать. Впервые за долгое время столкновение с ним в таком виде вызвало у Лены не приступ тревоги и желание позаботиться, а медленно, но верно поднимающуюся усталую злость. -Сергей, - сил терпеть такое поведение у неё не осталось, как и желания метать бисер перед свиньями, - Сколько это будет ещё продолжаться? Твои семейные проблемы и их разрешение не должны влиять на работу в лаборатории. Ты меня знаешь, я начальству никогда не жалуюсь. Но если такое повторится – ты меня на это вынудишь. -Да что ты вообще знаешь о семейной жизни, пигалица? – видимо, в этот день не только у неё, но и у Белозёрова сдали тормоза окончательно – он снова превратился в того неприятного типа, которого она встретила в ФЭС в первое своё появление здесь ещё в качестве свидетельницы по делу Феклистова, - Свой брак – и то не смогла сохранить, даже по уши влюблённый Игорь от тебя сбежал! Шла бы ты… в свой НИИ статейки писать, там от тебя хоть толк какой-то был, не то что здесь. Видимо, он рассчитывал на то, что, задев напарницу за живое, спровоцирует конфликт, сбросит напряжение, а потом в очередной раз дежурно извинится, сделав вид, что ничего не было. Только вот Лена почему-то по его сценарию действовать не спешила, тихонько усмехнувшись и совершенно спокойно произнеся в ответ: -А знаете что, Сергей Вениаминович? Вы целиком и полностью правы. В институте я действительно могу принести куда больше пользы, потому что могу работать, не оглядываясь на настроение моих коллег. Да, и кстати, - припомнила, собирая со стола отчёты, над которыми планировала потрудиться в буфете подальше от всяких оживших сказочных злодеев, - У нас в НИИ за пьянки и похмелье с любой должности можно вылететь в два счёта. У нас с этим не церемонятся. Белозёров тогда ничего не ответил. А она действительно ушла в буфет с кучей бумаг по последнему делу – тому самому, об убийстве школьницы, которое пытались выдать за похищение, но в итоге раскрыли и задержали психопата – и разместилась за столом. Заполнила недостающие формы отчётности и… И вдруг зацепилась взглядом за чистый лист, на который может стать похожей её жизнь, если она наберётся решимости что-то изменить. Результат этой решимости – написанное в произвольной, но вроде как соответствующей всем типовым стандартам форме заявление об увольнении по собственному – лежит перед ней на столе. И в этой обыкновенной бумажке Лена впервые видит знак, что хоть что-то делает правильно. Правда, вместе с осознанием правильности выбранного пути на неё вдруг накатывает жуткая усталость и слабость. Только сейчас девушка ощущает явственно, чем ей аукнулись два года молчания и попыток вывезти всё в одиночку. Дальше так нельзя. Только вот куда ей идти со всей своей болезненной, детской, дурацкой, несуразной правдой? Не к Игорю же… Лена испуганно замирает, пытаясь унять подступающую панику: вариант остаётся всего один. И, кажется, он может стоить ей подруги. Маловероятно, что Валя захочет продолжать общение с легкомысленной истеричной девицей, чуть не угробившей из-за идиотской пародии на любовь свою жизнь и жизнь теперь уже бывшего мужа. Но носить всё это в себе становится так тяжело, что других вариантов и правда не остаётся. Шустова заносит в лабораторию законченные протоколы, порадовавшись при этом тому, что Белозёров занят своей отчётностью и так и не соизволит поднять на неё взгляд. Ну а дальше её путь лежит в морг. Сегодня переступить порог Валиных владений ещё труднее, чем несколько дней назад, когда она уже порывалась на эмоциях всё рассказать подруге. Но тогда всем внезапно стало не до того – на ФЭС свалился детский труп вместо закрытия дела о похищении… Но сейчас Валя выходит в коридор на её робкие шорохи и, кажется понимает, что ей нужна неотложная помощь. Обалдело таращится на заявление и беспрекословно велит проходить в морг. -Ну? – смотрит, не мигая, а у самой взгляд как у вернувшейся с родительского собрания мамы: вроде и поругать надо отпрыска за лень, а вроде и пожалеть хочется, - Из-за чего такая спешная эвакуация? Лена нервно смеётся. Чёрт, как Валечка умудряется так мастерски находить слова? -Белозёров, - только и может выговорить шёпотом. Кажется, по щекам начинают бежать слёзы. А и пусть их. Она и так слишком долго держалась. -Что опять натворил этот Кощей? – судмедэксперт уже морально готова к долгой исповеди и прямо, выжидающе смотрит на Лену, - Давай рассказывай. Дальше отступать некуда.