Глава 4. Когда ярость затмевает любовь.

Ночь была черной, безлунной, словно кто-то задернул над Норой непроницаемый полог. Ветер завывал в саду, раскачивая грядки с заколдованными овощами и заставляя покосившийся дом скрипеть и стонать. Внутри, за уютным светом, льющимся из окон, царило тепло и предвкушение. Миссис Уизли хлопотала у плиты, напевая себе под нос рождественскую мелодию, а Рон и Джинни играли в волшебные шахматы у камина. Гарри и Гермиона, расположившись на продавленном диване, листали старый, потрепанный учебник по травологии, готовясь к предстоящим экзаменам. Уложив Иону спать, Кайла под тяжестью мыслей решила выйти на улицу. Она остановилась на крыльце, облокотившись на деревянную колонну. Внутри бушевало море. Смесь горечи, обиды, надежды, и какой-то дикой, первобытной злости. Его голос… Он звучал так близко, так знакомо, как будто и не было этих долгих, мучительных месяцев. Как будто и не было его предательства. Его слова скользили по израненному сердцу, как ледяные капли. Они не обжигали, но и не согревали. Скорее, вызывали неприятную дрожь. Прощение… Так просто сказать, когда все последствия твоих решений легли на чужие плечи. Когда ты не видел бессонных ночей, не слышал плача голодного ребёнка, не чувствовал одиночества, разрывающего на части. Она закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Перед ней стояла маленькая копия этого человека, его глаза смотрели на неё с такой же доверчивостью, с какой смотрела она когда-то. Эта девочка — единственное, что связывало их теперь. Ей хотелось кричать. Кричать от боли, от несправедливости, от осознания того, что эта любовь, когда-то такая сильная и всепоглощающая, превратилась в горький пепел, который она вынуждена была разгребать в одиночку. Одно она знала точно: прошлое не вернуть. И теперь у нее есть маленькое чудо, ради которого она готова на все. И ради которого она должна найти в себе силы отпустить эту боль. Отпустить его. Но получится ли? Подавленная своими переживаниями и мыслями, она не заметила, что была не одна. Виновник ее слез и дрожи стоял чуть поодаль от нее. Он смотрел в пшеничное поле, окутанное тьмой ночи, со спины он казался напряженным. Мелочь, пустяк, но мурашки противно забегали по ее коже. Кайла поморщилась, отгоняя это ощущение, но оно не уходило. Напротив, становилось все сильнее, концентрируясь где-то в районе солнечного сплетения, сдавливая грудь тупой, ноющей болью. Обычно такое случалось перед грозой. За день-два до того, как небо разверзнется и обрушит на город тонны воды, она чувствовала эту особенную тяжесть воздуха, эту наэлектризованность, словно сама была маленьким громоотводом. Но сейчас на небе ни облачка. «Кошачья чуйка,» — всегда смеялась ее бабушка, поглаживая Кайлу по голове. «У тебя, внученька, как у кошки, шестое чувство. Все плохое за версту чуешь». Бабушки давно не стало, а «кошачья чуйка» осталась. И сейчас она вопила, била в набат, предвещая беду. Кайла огляделась. Все было, как обычно. Ночная тишина, легкие порывы ветра качали колосья, в доме горел свет. Капля тревоги и волнения перевесила чашу, и Кайла несмело направилась к Римусу. — Рим? Я чувствую… — Я тоже, — он не сводил взгляда с поля. Холод. Не просто дрожь, пробирающая до костей, а ледяная волна, захлестнувшая все его существо. Это не был обычный мороз, это был мороз страха, отчаяния, животного ужаса. Это был запах смерти, гнилой, мерзкий, пропитанный кровью и болью. Он чувствовал его. Зверя. Фенрира Сивого. Не видел, не слышал — именно чувствовал. Кожей, костями, самой своей волчьей сущностью. Внутри все сжалось в ледяной комок. Сердце колотилось, как птица в клетке, пытаясь вырваться из груди. Он пытался дышать ровно, не выдавая своего страха, зная, что любое проявление слабости может стать сигналом для Сивого. Запах волка-оборотня Сивого был особенным, отвратительным. Это была не просто животная вонь, это был запах злобы, садизма, наслаждения чужой болью. Римус помнил его с детства, с той ночи, когда его, маленького мальчика, разорвал этот монстр. Память об этом до сих пор жгла его, как кислота. И вот теперь, спустя столько лет, этот запах снова здесь, рядом с его близкими, с его дочерью, которых он поклялся защищать. Ярость, дикая, звериная ярость вскипела в его крови. Инстинкт хищника, спящий годами, проснулся, требуя крови, требуя возмездия. Но он сдержался. Он был не просто волком, он был человеком. И его долг — защитить невинных, а не поддаваться слепому гневу. Он должен быть готов. Он должен быть сильнее своего страха. Он должен встретить Сивого лицом к лицу и защитить тех, кто в нем нуждается. Даже ценой собственной жизни. Потому что это был его долг, его проклятие, и его единственная надежда на искупление. — Бери Иону и уходи, — он схватил ее за предплечья и посмотрел прямо в глаза. Он не успел больше ничего сказать, как тишину разорвал жуткий, пронзительный визг. Огненный шар появился из тьмы, он пронесся вокруг Норы, заключая дом и всех, кто находился в нем в ловушку. Огонь, словно живое существо, обвивалось вокруг Норы, охватывая ее своими щупальцами. Пламя вздымалось высоко в небо, отбрасывая зловещие тени на покосившийся дом. Дым, густой и черный, валил столбом, застилая небо и делая дыхание невозможным. Искры, словно рой светлячков, взлетали в воздух и уносились ветром, разнося огонь дальше. Кайла прищурила глаза, прикрывая лицо руками, кашляя. Вдали виднелись черные силуэты, и раздавался мерзкий смех. Разглядев людей, Кайла и Римус вытащили свои палочки. Силуэты шли волнами из-за пламени, но спустя мгновение их лица стали различимы. Белладонна и Герольд Фрэй словно призраки стояли неподвижно возле огня. С другой стороны злобно ухмылялась Беллатриса. Кайла и Римус были готовы напасть и защищать дом, но к неожиданности, Беллатриса выбежала из круга и не прекращая бег, затерялась в поле. Герольд и Белладонна черным дымом возвысились вверх, улетая за Лестрейндж. Из дома выбежал Гарри. Не обращая внимания на других, он помчался следом за волшебницей. Ярость. Слепая, обжигающая, всепоглощающая ярость. Она затопила его, вытеснив страх, осторожность, все разумные доводы. Беллатриса. Её имя — клеймо на его душе, выжженное болью. Она чуть не убила Невилла. Он могла навредить его близким. И сейчас она уходит. Он не думал. Он просто бежал. Земля под ногами пружинила, ветер свистел в ушах, но он не замечал ничего вокруг. Только её, эту черную фигуру, удаляющуюся в темноту поля. Ярость подгоняла его, как кнут, не позволяя сбавить темп, не позволяя отступить. — Гарри! — Кайла хотела помчаться за мальчиком вслед, но Римус остановил ее, крепко охватывая ее своим телом- нет! Пусти меня! Спустя мгновение она оказалась в других руках. — Не вздумай! Кайла! — кричал Сириус. Она вырывалась, что-то рыча, в глазах стояли слезы. — Я не могу. Не могу их упустить! Нет! Гарри! — Оставайся тут! — Сириус припечатал ее к стене дома, — ты нужна Ионе! Римус помчался за мальчиком следом. Кайла забилась в истерике, из ее глаз градом полились слезы. — Нет! Римус! — громкий напуганный голос Кайлы гулом застыл в ушах Римуса. — Кайла, если сдвинешься с места, я убью тебя! Успокойся, я за ними, я их верну, — он исчез из поля ее зрения. Тело Фрэй тряслось, пелена из слез мешала видеть. Она не могла отдышаться, будто бы ей не хватало воздуха. Ее легкие были забиты едким дымом. Ей хотелось кричать, но она не могла. Она не заметила, как мимо нее пробежал Артур с Тонкс, и то, как они исчезли в пламени. — Все хорошо! — Молли выбежала из дома на руках с плачущей Ионой. Вслед за ней выбежали дети. Кайла моментально пришла в себя, когда услышала свою дочь. Не издав ни звука, она забрала малышку к себе, крепко прижимая к сердцу, желая отгородить ее от происходящего. Мысли спутались в хаотичный клубок. Разум кричал о справедливости, о возмездии. Он звал ее за ними, в ночь, в погоню. Но её дочь. В этот момент вся ярость, вся боль, вся обида исчезли, словно их и не было. Осталась только любовь. Материнская, безусловная, всепоглощающая любовь. И она поклялась, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах, не позволит мести затмить её материнское сердце. Она защитит её. Во что бы то ни стало. В этот миг пожиратели с невероятной скоростью пролетели сквозь Нору, подорвав ее. Языки пламени лизали разноцветные заплатки на крыше, превращая их в пепел. Окна взрывались, осыпаясь дождем искр и осколков стекла. Дым, густой и едкий, поднимался в ночное небо, словно зловещий саван, окутывая дом Уизли. Изнутри доносились треск рушащихся перекрытий и вой ветра, гуляющего по зияющим проемам. Пламя пожирало семейные фотографии, развешанные на стенах, превращая в пепел счастливые воспоминания. Оно уничтожало уютные кресла, где так любил сидеть Артур, читая «Ежедневный пророк». Оно плавило кухонную утварь, превращая в бесформенную массу то, чем так гордилась Молли. Огонь не щадил ничего. Он уничтожал не просто дом, он уничтожал историю, память, связь поколений. Он стирал с лица земли символ семьи, символ тепла и радушия. И наблюдавшие за этим зрелищем Пожиратели Смерти наслаждались. В их глазах отражалось пламя, в их ухмылках — злорадство. Они стояли, как равнодушные зрители, наблюдая за тем, как рушится целый мир. Для них это было не просто уничтожение дома — это было уничтожение надежды, уничтожение веры в добро. Это было подтверждение их превосходства, их власти над миром. Но даже в этом хаосе, в этом море огня, оставалась искра. Искра сопротивления. Искра памяти о том, что Нора — это не просто дом, а нечто большее. И даже из пепла она возродится, станет еще сильнее, еще ярче. Потому что любовь и преданность, которые жили в этом доме, нельзя уничтожить огнем. Артур и остальные, подбежав в полном страхе к горевшему дому, с облегчением выдохнули, увидев своих родных на улице. И теперь они все стояли и смотрели, как «погибает» Нора. — Больше не делай так, — раздался голос Римуса, когда все разошлись, собирая обломки дома и останавливая пламя. Кайла обернулась к нему, держа Иону, — не рискуй и не поддавайся эмоциям. Его тон звучал укоризненно, но беспокойство преобладало. Он смотрел на нее осуждающе, перемещая взгляд на Иону. Его метающиеся глаза будто бы твердили, что она забыла про дочь. Он вновь боялся сделать к ней шаг, но на этот раз он пересилил себя и подошел почти вплотную. Кайла немного дернулась от неожиданности, машинально сделав шаг назад. — Ты это себе сказать не хочешь? Сам рванул за огненное кольцо к Сивому! — она крепче обхватила Иону, отворачивая ее от него, — очень самоотверженно! — Я защищал вас! Бросился к Гарри на помощь! Я защищал нашу дочь! А ты? Забыла о ней? Её губы дрожали, но она упрямо смотрела ему в глаза, полные боли и горькой обиды. «Забыла о дочери?» Эти слова, произнесенные с таким презрением, ранили сильнее, чем разрыв. Ведь это он ушел, оставив её одну с малышкой, взвалив на неё всю ответственность. А теперь обвиняет в том, что она хотела защитить ребенка, пусть и необдуманно Отчаяние и гнев сплелись в тугой узел. Он не имеет права так с ней говорить. Он давно потерял это право, когда захлопнул дверь и оставил их. Она одна растит дочь, одна справляется со всеми трудностями, и при этом он смеет указывать ей, как надо себя вести? Сейчас остались только боль, разочарование и злость. Она хотела бы кричать, выплеснуть всё это, но гордость не позволяла. Она просто стояла и слушала, чувствуя, как внутри что-то ломается. Она ненавидит себя за то, что все еще любит его, за то, что его слова все еще могут ранить ее так сильно. Она должна быть сильнее, должна двигаться дальше, но как это сделать, когда прошлое крепко держит ее своими ледяными руками. Его голос дрожал от напряжения. Он не хотел говорить этих слов, но они вырвались сами собой, как гной из раны. Он видел её глаза, полные ярости, и понимал, что сейчас будет тяжело. Но молчать он не мог. Он знал, что поступил неправильно, когда ушел. Вина грызла его изнутри, не давая покоя. Но он не мог иначе. Он не был готов к семье, к ответственности. Он слишком боялся того, что его недуг передастся дочери, он был слишком эгоистичен. И теперь ему приходится расплачиваться за свои ошибки. Его слова были продиктованы страхом, а не злостью. Он боялся за свою дочь, за ее безопасность. Он видел, как Кайла готова броситься в бой, забыв обо всем на свете, и это его ужаснуло. Он понимал, что она хотела защитить их, но ее безрассудство могло стоить им обеим жизни. Он знал, что после этих слов он станет для неё врагом номер один. Что она никогда не простит ему этого. Но он должен был сказать это. Он должен был донести до неё, что она не одна, что у неё есть дочь, о которой нужно заботиться. Он отвернулся, не в силах больше смотреть на ее боль. Ему было больно не меньше, чем ей. Он потерял её, потерял свою семью, и винил в этом только себя. Но сейчас он должен был быть сильным. Ради нее. Ради их дочери. — Мою дочь! — резко выпалила она, давясь слезами, — она моя дочь, Римус. Только моя! Ее крик сопровождал детский плач, Иона чувствовала эмоции мамы, она плакала и смотрела на своего отца. Она была слишком мала, чтобы точно все понимать, но Римусу показалось, что Иона смотрела на него со страхом и ужасом. Он слегка пошатнулся, его лицо исказилось в боли. Он не мог вдохнуть. Теперь ее слова ножом прошлись по его еле живому сердцу. Он боялся пошевелиться, боялся издать любой звук. Он лишь смотрел на отдаляющийся силуэт любимой женщины. — Кайла! Куда ты идешь? — ее догнал Сириус. — Возвращайся к остальным, им нужна помощь. От меня мало толку. И тут небезопасно… — она вытерла слезы одной рукой, — я вернусь в деревню, сниму номер… Потом свяжусь с тобой. Он ускорила шаг, не желая больше разговаривать. Да и Сириус не давил на нее. Он прекрасно ее понимал. А также понимал, что впереди его ждет разговор с Римусом. Ведь Сириус видел их ссору.