17/24

      Де Сарде, самый юный член делегации, скромно хранила молчание и слушала, как дипломаты старой закалки активно обсуждали новый торговый договор. Она слушала и рассматривала искусно расписанный деревянный стол с застывшими в лаке нарисованными золотыми рыбками и лепестками цветов, расшитые золотыми нитями тюрбаны и кафтаны из насыщенных ярких тканей у иностранных дипломатов. Правду говорили, что Аль-Сад пышет цветом, но эта помпезность выгораживала реальное состояние страны перед чужеземцами, усыпление их внимание игрой на лютне с особо глубоким, непривычно низким звучанием во время обедов: из-за войны с Телемой казна Мостового Альянса пустела так быстро, что дипломаты торговались, бились за каждую пошлину и оттягивали время.       Переговоры отняли много времени, встречи часто заканчивались ничем, приходилось по несколько дней ждать ответа из Серены, и в итоге де Сарде оставалась в Альянсе уже месяц вместо планируемой недели. От бездеятельной во время переговоров скуки, – ее представляли каждый раз как официального наблюдателя, – де Сарде записывала все новые знания в журнал, притворяясь, что ведет стенографию. Все ранее неизвестные ей слова, личные разговоры с дипломатами и учеными. Волнистые от влаги чернил страницы отделялись от чистых засушенным синим бутоном.       В эту делегацию активно просился и Константин, пытался найти любые положительные стороны этого мероприятия для себя, но его отец быстро поставил точку, ударив кулаком по столу. Вечером перед отъездом он приходил в комнату кузины, мялся на пороге, потирал шею и затылок.       – Не забывай писать, ладно? – просил он, бубня под нос.       – Константин, я еду не на фронт, – отвечала она, вздохнув и отвлекшись от сундука с личными вещами. – И не надолго.       Он уныло кивнул, а затем обнял де Сарде со спины, осторожно прижал к своей груди и положил голову на плечо. Его тело постепенно расслабилось от запаха духов с яблочной кислинкой, а сердце грело зеленое пятно на челюсти девушки, об которое тот слегка потерся носом, но прикосновение напомнило ему по шероховатости тонкую кору дерева. Простояв так в тишине пару минут, Константин нехотя убрал руки от талии кузины и впитал в память прикосновение ее пальцев к скулам и поцелуй в лоб. Наутро Константин сослался на дела и не вышел на проводы. Курт, помог закинуть в экипаж сундук, удостоверился напоследок в надежности охраны, которую сам же выбирал и готовил в казармах, и с уверенностью дал добро.       – Уже большая и самостоятельная стала, Зеленокровная, – поддел ее Курт, но омраченно спрятал глаза за полями поношенной серой шляпы. – Скоро все Содружество на своих плечах потащишь.       – Прибереги эти похвалы для Константина, – де Сарде улыбнулась и уперла руки в бока.       Старший посол начал поторапливать свиту. Девушка раскрыла руки пошире, и наставник с суровой улыбкой заключил ее хрупкое, по сравнению со всей на него надетой броней, тело, прижал к себе на интимно долгий миг и отпустил, благославляюще пригладив ее плечи.       А сейчас компанию ей составляла горстка малознакомых, но очень важных соотечественников, которые больше видели в де Сарде глаза и уши князя, чем члена посольского отделения. Во многом девушку радовала возможность пообщаться с некоторыми придворными учеными и врачами: в последние несколько лет они начали изучать малихор, но лекарства так и не нашли. “Не вижу смысла волноваться из-за болезни, которая поражает единицы и не переходит от человека к человеку, миледи, – сказал один из алхимиков. не отвлекаясь от смешения порошков в фигурных колбах, перед тем как присыпать ими корм для лабораторных крыс. – Мы не можем уберечь себя от случайной мутации, нам остается только жить с ней или поддерживать жизнь”.       Заболевших было действительно немного, но еще больше людей заражал страх. Пересуды о новой неизвестной болезни, поражающей неизвестно откуда и за что, велись шепотом. Миссионеров из Телемы почти взашей выпроводили из Серены, когда те на площади призывали объединиться под лучами всемогущего Просветленного, который своей милостью бы изгнал “нечистивую тьму”: Константин, узнав, что именно написал совет князей в послании верховному святителю, побаивался, что встанет вопрос о приостановке торговли. Лиц с черными венами и мутными молочными глазами видели единицы, но их быстро заклеймили как проклятых, ими пугали непослушных детей, а саму болезнь ассоциировали с любыми грехами от скупости до блуда. За последнее Курт однажды выбил зубы какому-то гуляке в таверне.       Но сколь бы увлекательными, по сравнению с нудными рассуждениями о всех юридических подковырках, ни были размышления о природе вещей, дипломаты все же договорились. Торговцы и ученые пожали друг другу руки, обменялись формальными пожеланиями совместного благополучия. Новый мир с шелками, пряностями и благовониями потихоньку закрывал свои врата, и де Сарде перед отъездом написала письмо Константину.       С самого утра, когда мажордом принес на подносе заветный конверт, Константин светился, кружился и разбрасывался комплиментами, как нувориш деньгами. От вестей мгновенно испарились его похмелье, дурное расположение духа и концентрация на беседах с де Курсийоном. Встреча с министрами и выслушивание их отчетов князю тоже дались Константину нелегко, как бы старательно в меру дозволенного его бы не возвращали с небес на землю. Курта он отпустил в вольную, а сам взял с собой от делать нечего друзей-дворян и ввалился в таверну.       – Не рановато ли празднуем? – спросили Константина, когда тот спешил по улицам, будто окрыленный. – Потерпел бы до завтра…       – Завтра будем еще веселее гулять! – засмеялся он.       Хозяин заведения, увидев в дверях княжеского сына, тут же налил кружку стаута. Тотчас мужчин окружили проститутки, воркуя и хихикая, и напросились в компанию, в карманах которой точно не обживалась моль. Пиво полилось рекой. У камина ворчала и ругалась дородная кухарка, но лихо проворачивала вертела с домашними фазанами в меду, не отвлекаясь от похлебки с копченостями в котле, рубила зелень и раздавала указания помощницам, как капитан корабля в шторм – также требовательно и нецензурно. Компания гуляла шумно, с песнями и танцами, кружа легкомысленных девиц. Попросив у трактирщика еще одну кружку, Константин сбросил с себя камзол и, оставшись в белой рубашке с жабо, вскочил на стол.       – Господа, – воскликнул он, – я пью за то, чтобы Вас ждали также!       Толпа под радостные возгласы подняла напитки. Проститутки, сидящие на коленях у мужчин, захлопали в ладоши.       – Чтобы за Вашими спинами были такие же друзья, как моя милая кузина!       Мужчины чокнулись и расплескали густую белую пену. Официантка бегала туда-сюда, принося то блюда, то по шесть кружек за раз.       – Многовато чести для девицы, – сказал один из компаньонов, слизнув пиво с губ, – которая не будет страной править.       Константин, вырвавшись из вихря веселых и беззаботных народных танцев и песен, остановился, опустил ото рта пиво, которое никак не мог допить от разговоров и кутежа, и посмотрел на друга пристальнее. Тот свел брови и состроил презрительное лицо. Девушка, сидевшая весь вечер рядом, тут же слезла с колен: уж больно часто она видела, как в этой таверне начинается гроза.       – А сколько тогда должно быть? – спросил Орсей, уперев ладони в стол напротив приятеля.       – Столько, чтобы мы понимали, что на трон сядет мужчина, а не рохля, который держится за юбку твари болотной!       Со стола улетела в стену глиняная кружка и со звоном оставила на ней звездчатое мокрое пятно, которое потекло на пол, шипя и источая солодовую и хмельную горчинку. Дешевенькая скрипка тут же умолкла, и толпа замерла в наблюдении за скандалом: кто из беспокойства, кто из любви к сплетням. Испуганные девушки попрятались за спины своих кавалеров и наблюдали за происходящим из-за плеч.       – Открой рот еще раз – и я подержусь за твою шею… – Константин перевалился через стол и рывком попытался дотянуться до воротника мужчины, но его оттянули за руки неравнодушные. “Он же пьян, успокойся”, – доносилось до его ушей. Вот только кто, как не он, прекрасно знал, насколько искренними слова становятся после хмельного. Дворянин резко встал из-за стола и схватился за нож для мяса, но между ними встал обозленный на непристойное поведение трактирщик. Его морщинистый, но здоровый кулак пригрозил обоим спустить с них шкуру, и не важно, чья из них знатнее и дороже, если они сейчас же не заплатят и не уберутся решать свои дела подальше от его таверны.       – Ваша правда, – сказал Константин и положил на стол мешочек с деньгами. – Мы ведь не бандиты, а приличные люди. Мы сейчас же покончим… Спрятав деньги в карман, хозяин таверны забрал у дворянина нож. Между ним и Константином все еще летели острые, злые искры, из которых обещал возгореться пожар. Проститутки затаили дыхание, напуганно прикрывая губы ладонями. Гробовую тишину взорвал шлепок кожаной перчаткой по лицу.       – Не будем тянуть, – сказал Константин и, вытащив пистолет, вышел на улицу. Попытки помирить приятелей разбивались в пух и прах, и через долгие уговоры все же выставились барьеры: в землю воткнули рапиры на расстоянии двадцати шагов. Пока Константин демонстративно вежливо заверил, что пистолет изначально не был заряжен, а затем наполнил его порохом, кто-то из джентльменов все-таки нашел в себе остатки разума и решил для себя, что лучше он позовет стражу, чем станет соучастником.       Света становилось все меньше. Рука Константина, как и у его соперника, нетрезво покачивалась, и он изо всех сил старался держать пистолет ровно. Он выровнял глубокое дыхание, уцепился за цель как за неподвижный ориентир. Секундант дал отсчитал время и дал сигнал.       Еще не прогретая земля пряталась под одеялом стелящегося тумана, в котором нераскрывшиеся цветы покрылись мелкими капельками росы. С веток деревьев начали заливаться соловьи, а прохладу над рекой встретили важным кваканьем лягушки. В высоких ветвях дубов мягкие солнечные лучи ловили скользящий с листа на лист легкий ветерок. Де Сарде вдохнула полной грудью сырой аромат утра, наполненный свежестью молодой травы, мха и прибрежных камней.       Перед экипажем делегации поднялась решетка тяжелых городских ворот. Серена только-только просыпалась, на улицах еще зевали и потягивались женщины, выходящие из дома, чтобы снять высохшие вещи с бельевых веревок или покормить кур и гусей. Городская стража отдавала честь де Сарде и послам, когда встречала их на маршруте патруля. От громкого шума колес по мощенной дороге и нарастающего гомона людей, снующих кто куда, де Сарде, невольно привыкшая к загородной благодати, захотела поскорее уже скрыться в комнате.       Когда карета доехала до дворца, свиту встретили несколько лакеев и министр, который полусонно моргал и мотал головой, отгоняя остатки сна. Де Сарде, почтительно поклонившись, оставила компанию послов, вежливо попросила слугу отнести ее вещи в комнату, а сама устремилась прямиком к дяде, по пути задумавшись, не случилось ли что-то неладное, раз ее не встретили близкие. Но мысли отбросились сами собой, когда в коридоре ей встретился князь.       – Дядя! – де Сарде легким бегом сократила расстояние до монарха и пожала ему руку. Его светлые с проседью брови сдвигались к переносице, даже несмотря на то, как он был искренне рад возвращению племянницы. – Послы сейчас с господином министром, но могу сообщить сейчас, что они договорились.       – Хорошо. Очень, – ответил князь и одарил девушку строгой улыбкой. – А почему “они”?       – Я только наблюдала, – де Сарде пожала плечами. – А где Константин?       На секунду она пожалела, что коснулась этой темы: Орсей-старший сжал руку так, что в коридорной тиши послышался треск швов на перчатке. Его лицо на мгновение покраснело, будто он хотел выдохнуть струю пламени.       – У себя, – бросил князь и продолжил путь по своим делам грозной поступью.       Преодолев этажи и бесконечные проходные, увешанные картинами и тяжелыми занавесками, де Сарде без стука тихонько открыла дверь в комнату Константина и оставила дорожную шляпу на комоде.       В полутьме от закрытых окон отрывисто поднималась грудь молодого человека, полулежащего на трех подушках. Мученически расслабленное лицо иногда подрагивало, глаза крутились под закрытыми во сне веками. Пахло какими-то дурманящими травами. Одежда не слишком бережно висела на столбике изголовья кровати. Как можно осторожнее закрыв за собой дверь, де Сарде села на стул рядом с Константином и, сняв перчатку, приложила пальцы к его лбу. Жара не было. Она обратила внимание на свертки бинтов и медицинские склянки поверх ее письма, осторожно опустила край одеяла вниз и, поджав губы от вида повязок на животе, накрыла тело обратно, оставив ладонь на ключице.       – М-м-м?.. – потянул Константин, ворочаясь и жмурясь от прикосновений. С трудом разлепив веки, он помотал головой и заметно взбодрился, когда увидел, кто перед ним. – Моя милая кузина…       Он хотел было сесть ровно, но ноющая боль в животе ему напомнила, что не стоит этого делать. Спросонья потерев бинты, Константин взял девушку за руку и крепко сжал под большим пальцем.       – Во имя богов, до чего же я рад тебя видеть, – он заулыбался, прижал ее кисть к своей груди и опустился на подушки.       – Я была бы больше рада видеть тебя живым и здоровым, – де Сарде старалась держать строгость, но не могла скрыть страха даже в полумраке. – Во что ты ввязался?       Теперь проснулся и благородный константинов гнев: воспоминания о вечере с пьянкой и весельем, внезапно перешедшими в беспочвенную ссору и дуэль, в которой Константин нарушил в лучшем случае половину правил дворянской чести, не вызывали у него какого-либо стыда или жалости. Наоборот, ему даже польстила собственная меткость: осенние выезды на охоту даром не прошли, и даже после полутора кружек темного он смог не промахнуться.       Два одновременных выстрела – и в боку Константина будто раздули угли. Кто-то подхватил его под мышками, пока он рычал от боли, но боль эта была сладка – его соперник держался за шею, плевался и обливался кровью и хрипел, падая на колени. На пальбу и крики сбежалась Монетная стража, которая и принесла его во дворец и послала за лекарем.       Как он оказался в своей комнате, он помнил смутно: суетливые служанки носили туда-сюда ванночки с водой, постоянно сменяя ее на чистую, ошпаривали свежие лоскуты кипятком, иногда обжигаясь сами. В комнату заходила Ливи, гладила его по голове и приговаривала, что он дома и все будет хорошо, но ее рука дрожала так, будто женщина крутила жернова – она еще не знала, как он оказался в таком положении. Наверняка княжна же и успокаивала своего царствующего брата и просила не спешить с гневом. Константин как мог отвечал на вопросы лекаря о характере болей, но больше просил помочь.       Все подробности смешались в дымном мороке, которым усыплял его лекарь, и Константин провалился в долгий сон со странными, ядовитыми в своей яркости и насыщенности цветов видениями.       – Константин, ты хоть подумал о том, что не бессмертен? – де Сарде покачала головой и сжала в бессильном гневе руку кузена. – Я знаю, что ты скучаешь, но не до такой же степени, чтобы сходить с ума!       Он посмотрел на нее с небывалой серьезностью, на которую, как ей казалось, он был не способен.       – А ты думала о том же, когда снимала меня с городской стены? Думала, когда я пытался сбежать из комнаты через окно и ты полезла по этим балконам за мной? Ты столько раз вставала на мою защиту перед отцом, и теперь мне выпал случай показать, что ты заслуживаешь такого же отношения.       Его рука ни на секунду не отпускала пальцев де Сарде, прижимая обнаженное девичье запястье к своей груди. Константин продолжал пронизывать кузину глазами, в некоторой степени уподобляясь в этом отцу.       – Даже если бы пуля прошла мне на пару дюймов правее, я бы не жалел о том, что сделал. Я заставил этого подлеца подавиться своими же словами, как он того заслуживал. Я хочу быть достойным твоей дружбы, потому что ты – тот единственный человек, которой остается со мной всю жизнь. Который не имеет за душой ни капли корысти. Которого я хочу видеть каждый день.       Не видя пылающих румянцем щек, он бережно коснулся губами фаланг, отпустил запястье и притянул де Сарде к себе на постель. Пересев на край кровати, она положила голову на его плечо, невзирая на то, как неудобно было склоняться в кафтане, и положила поцелованную руку на бицепс. Не в силах расслабиться, как сторожевая собака, Константин поцеловал кузину в макушку и прижался к светлым волосам щекой.