2

Следующий день не принес Ваньке никакого облегчения. Папа за завтраком не проронил ни слова, мама делала вид, будто не знает, что папа собирается к Ваньке в школу, Мурзик с упоением обдирал обоину под столом и не оказывал никакой поддержки. Ванька вздыхал и ел кашу, не зная, радоваться ли или огорчаться, что все так, и стараясь не гадать, что будет. Дальше было не лучше. Ванькины надежды на то, что в школу они хотя бы поедут на машине, а значит можно будет представить себя каким-нибудь принцем в карете или очень важным гостем на празднике, которого привозят прямо ко входу в танцевальный зал, не оправдались. Они с папой шли пешком, и мечтать от этого совсем расхотелось. Уже почти у самой школы папа придержал его за руку, хоть до уроков и оставалось совсем немного времени, и уточнил: — Точно не хочешь мне ничего рассказать? Ванька опешил. Что рассказать? О чем? — Значит, все-таки с учителем будем выяснять, — кивнул папа. И Ванька понял. Это вдруг оказалось очень обидно. Он же никогда не врал, всегда сам сознавался и рассказывал все… Значит, папа просто не поверил, вот и решил выяснить все, прежде чем наказывать. И за вранье тоже добавит, наверное, врать же плохо. А как доказать, что не врешь, если и правда не врешь? Наказание за двойку — это больно и обидно, но хотя бы честно. А с недоверием… Почему-то очень хотелось, чтобы папа поверил, чтобы понял — Ванька правда не знает! Папа тем временем снова двинулся к школе и Ванька поспешил за ним, догнал, даже за руку схватил и затараторил, снова повторяя то, что рассказывал уже вчера: — Я дежурил же просто, доску мыл, а Клавдия Викторовна ругаться начала и дневник взяла. Я правда не знаю, пап, правда! Папа молчал, а Ванька очень отчетливо представил себя каким-нибудь вражеским шпионом на допросе, которого пообещали не убивать, если он расскажет правду. Нужно было, чтобы поверили. Очень важно было, чтобы вообще не сомневались. — Сейчас разберемся, — сказал наконец папа. И осторожно, будто боясь чего-то, положил руку Ваньке на плечо, прямо поверх лямки рюкзака. Шпион Иван поверил, что спасен. Клавдия Викторовна папиному появлению, кажется, даже обрадовалась, и тут же принялась папе рассказывать об ужасном поведении Ваньки, невнимательности, недостаточном прилежании и много чем еще. Ванька представил, что он — глухой. Им хорошо, они не слышат, кто и что про них говорит, им, наверное, никогда не приходилось держаться, чтобы не разреветься посреди коридора при всех. Недавние отголоски любопытства, заставлявшие Ваньку хотеть узнать, за что же все-таки двойка, окончательно улетучились. Пусть папа знает и решает, как и что будет правильно, ему же наказывать… А Ваньке не обязательно, главное, что папа поступит честно. На удивление, представлять себя глухим получалось. Ванька сосредоточенно смотрел на крапинки на бетонном полу, напрягал шею и думал обо всем на свете, и разговор папы с Клавдией Викторовной почти перестал долетать до него. Были, конечно, и отдельные фразы, которые непослушный мозг все-таки ловил, например: — Но он же дежурный, поэтому и мыл, — от папы. Или: — Ученики должны садиться, если учитель сказал! — от Клавдии Викторовны. Ванька понимал, что это должно быть важно, но прекращать быть глухим не хотел. Так и стоял, глядя то на папины ноги, то на папу, жалея, что невидимость — не глухота, ее так просто не изобразишь. Потом Клавдия Викторовна ушла в класс — Ванька видел, как шевельнулась, а потом пропала с пола ее тень, — а папина рука снова легла на плечо. Папа, кажется, что-то сказал, но Ванька и этого не услышал, бессмысленно уставился на него, не зная, что теперь делать и как быть, и только позвал: — Пап… Папа как-то странно, совсем нетипично поджал губы, качнул головой и сказал: — Вечером поговорим.