3

Уроки стали для Ваньки адом. Самым настоящим, настолько, что даже у Клавдии Викторовны появились рога, хвост и вилы. Слушать не получалось ни на математике, ни на русском. Ванька и очень старался сосредоточиться, но все мысли улетали домой, в грядущий вечер, в голове раз за разом выстраивались сцены разговора с папой, а на задачи и правила места не оставалось. Вообще-то, папа не выглядел ни расстроенным, ни сердитым, когда уходил, а перед поркой это было, наверное, обязательным. Папа всегда менялся в лице, всегда хмурился и иногда даже поджимал губы, будто стараясь держать себя в руках, часто скрещивал руки на груди в ожидании, пока Ванька уляжется и спустит штаны. А сейчас всего этого не было — и Ванька терялся. Потому что был уверен, что виноват — вон же как Клавдия Викторовна ругалась! — и понимал — папа выпорет теперь даже сильнее, чем мог бы вчера. От этого было страшно. Ванька вообще боялся ремня: и всех этих жутких хлопков, и боли, и того, как папа потом на него смотрит… А еще было обидно. Другие в классе иногда жаловались, как у них за двойки телефоны отбирают, ругают, гулять не пускают, пока оценки не исправят или заставляют ходить к репетиторам — а Ваньку порют. И сказать об этом было нельзя, потому что стыдно. И попросить папу не пороть тоже нельзя — уговор же… Ну почему с ним нельзя как с другими? Но и предположить, что папа не станет пороть, было страшно тоже. Что за разговор их ждет, если так? А если папа собрался пороть, почему сразу Ваньку из школы не забрал для этого? Потому что уроки — это важно? Или потому что ему на работу надо? Так он же отпросился до обеда, Ванька слышал… Эти мысли так и крутились бешеным роем у него в голове, подобно пчелам периодически жаля мозг, делая больно, заставляя морщиться и даже кусать губы, чтобы не разреветься, и в конце концов Ванька сдался, отдался им, решив, что все равно не победит. На чтении это сыграло с ним злую шутку. Ванька честно на выходных учил, а вчера повторял стих, но выйдя к доске вдруг почувствовал себя приговоренным к расстрелу у стены, и не смог выговорить ни строчки. Пытался, конечно, что-то мычал — наверное, даже из стиха, хотя казалось, что молил о помиловании, — но так и не рассказал. Клавдия Викторовна с готовностью поставила за чтение двойку и приписала: «Не выполнил домашнее задание», а потом уточнила: — Сегодня, надеюсь, понял, за что? Или папа завтра снова придет разбираться? Ванька понимал. Так и не знал, что случилось вчера, но сегодня не сомневался. Плохо выучил, раз не смог рассказать, и получил двойку. Как ни странно, это помогло. Порка стала неотвратимой — если не за вчерашнее, то за сегодняшнее точно влетит же! — и это избавило от размышлений. Не от страха и обиды, конечно, но хотя бы от сомнений. Домой Ванька шел расстроенный, но уверенный. Обещал себе не кукситься и не слишком обижаться, раз сам виноват, обещал себе, что извинится, надеялся не забыть пообещать все исправить и не растерять уверенность, пока папа не вернется с работы. Папа встретил его в коридоре, и это оказалось последней каплей. Уже два дня все шло не так, два дня Ванька ничего не мог сделать или исправить, два дня не понимал, что вообще происходит вокруг него. И теперь просто разревелся, понимая, что это не закончится никогда, что где-то он окончательно сломался и теперь уже никогда и ничего не будет как надо. Папу это, кажется, напугало. Иначе бы он, наверное, не стал тащить Ваньку в комнату, даже не разув, не стал бы усаживать в уличной одежде на диван, обнимать и расспрашивать. А Ванька опять ничего не мог объяснить. Толку объяснять, если все равно выпорют? Толку оправдываться, если виноват? — Да не собираюсь я тебя наказывать за это, Вань, чего? — возмутился вдруг папа. И Ванька зарыдал громче, отчаяннее, очень стараясь успокоиться, судорожно вдыхая и сдерживаясь, но от этого падая еще глубже в истерику. Папа не собирается пороть — и не собирался? А новая двойка есть, никуда ее не денешь! Ванька осторожно выпутался из папиных рук, добрел до коридора, все-таки сбросил там обувь, поднял рюкзак, вернулся и просто сунул его папе. Папа расспрашивать ничего не стал. Залез, нашел дневник, открыл и вздохнул: — Ты же на выходных его учил, Вань… Ванька кивнул. Значит, так учил. Не надо спорить. — И нам с мамой рассказывал, я помню. Все хорошо было. Ванька снова кивнул. А на уроке не рассказал, сам виноват. Папа должен был отправить его в комнату — раздеваться, ложиться на кровать и терпеть. Ванька ждал, Ванька готовился к этому с самой школы. — Прости, Вань, — сказал папа вместо этого. Ванька остолбенел и вдруг перестал рыдать. Дышать, правда, тоже перестал, будто оказался вдруг великим ныряльщиком на глубину, но и затих. А папа продолжил говорить. Объяснять. Успокаивать. Оказывается, вчерашняя двойка за то, что Ванька не сел на место, когда Клавдия Викторовна сказала всем садиться. Он-то думал, что «всем» — это тем, кто не дежурит, и не угадал. А еще, оказывается, папа сказал: «ну вот и разобрались». Сразу после разговора с Клавдией Викторовной. И улыбнулся. А Ванька не услышал и не понял, и накрутил себя, потому что маленький и переживал. А еще, папа за новую двойку пороть не хочет тоже. И вот это наконец вернуло Ваньку в реальность. — Но договаривались же, — слабо возразил он. — Если получишь двойку за то, что правда не выучил — накажу, — пообещал папа. — Но ты же выучил. Все хорошо. Ванька упрямо мотнул головой. — Хорошо, — повторил папа. — Но Вань, я прошу… Ванька закусил губу и приготовился, старательно удерживая себя на месте, оставаясь Ванькой, не прячась в фантазиях. Он же не маленький уже, он должен уметь слушать! — Если плохо — говори, — попросил папа. — Или если страшно. И когда обижен. Это же важно все, понимаешь? Лучше тут помириться, чем там спрятаться, а потом забыть. Фантазировать лучше, когда и без фантазий мир. — Я постараюсь, — шепнул Ванька. — Прости. Плакать больше не хотелось. И обижаться и бояться тоже. И стыдно не было, хотя Ванька и понимал, что должно быть. Он виноват, а наказывать его не стали. Но папа же всегда все делает честно, значит, и в этот раз тоже? Хотелось бы верить. И стараться, чтобы больше двоек не получать.