3.2 Моё солнце

      Захлопываю дверь, наваливаясь на неё спиной, и медленно сползаю безжизненной кляксой к грязному придверному коврику. Саске ушёл, а его следы — нет. Они повсюду: на моей коже, что помнит его прикосновения, на измятой кровати, где мы в последний раз были вместе, на этом чёртовом коврике…       Когда-то мы смеялись, что его пора выбросить. «Он видел всё», — говорил Саске, бросая мне ключи. А я смеялась, перекатываясь с носков на пятки и обратно, ловила их на лету.       Теперь коврик и правда видел слишком много. Он стал свидетелем двух смертей: смертей душ, одна из которых больше не в этом мире, но второй суждено в нём остаться. Я застряла здесь между жизнью и чем-то невыносимым.       Руки всё ещё дрожат, и я не перестаю их растирать, машинально пытаясь согреться. Но этот холод — другого рода. Он не уходит от трения кожи о кожу, не уйдёт и после чашки горячего чая или не менее горячей ванны. Этот холод обволакивает меня липким туманом, душит своей густотой и медленно сковывает, лишая возможности пошевелиться.       Они уходили по одному. Я слышала, как шаркают ноги по гравию, как вдалеке хлопает калитка.       Кто-то спешил, кто-то курил, кто-то хранил торжественную тишину, будто всё это хоть чем-то могло помочь. Кажется, кто-то взял меня за руку — лёгкое касание тёплыми пальцами, слова поддержки.       Но внутри меня всё тонуло: день, слова, люди, лицо, которое я не успела запомнить в последний раз.       Кажется, мне сказали, что пора идти.       Я кивнула. Наверное.       Но продолжала стоять. Просто стоять.       Невозможно было поверить, что он там, а я — здесь.       Что мы больше никогда не скажем друг другу ни одного слова.       Ни одного взгляда.       Ни одного «всё будет хорошо», даже если это было неправдой.       И я стояла.       А день шёл своим чередом. Солнце продолжало светить упрямо и равнодушно, и это было страшнее всего: земля не остановилась. Мир может жить, не зная, что мой мир умер.       Пальто пахнет ладаном и землёй — сырой, свежевырытой. Я чувствую этот запах даже сильнее, чем запах сигаретного дыма, которым пропитались мои кожа и волосы; чем такой привычный и родной воздух квартиры, который пахнет… им. Не его одеколоном или кожаной курткой, а им, рядом. Его улыбками, признаниями и усталыми вздохами, когда приходилось работать допоздна.       Дышать для меня сейчас сродни предательству. Как будто с каждым вдохом я краду остатки его присутствия.       Но я всё равно дышу. Медленно. Глубоко.       Потому что пока он в моей памяти — я жива.       Я найду тех, кто это сделал. Я стану для них тем холодом, что не отпускает.       И тогда, быть может, внутри меня станет хоть немного теплее.