Глава 1

Саундтрек: Bill Withers - Ain't No Sunshine

      

Два года спустя.

             Свеча оставляла на стене свой желтый свет, и пах он, как жасмин. Тепло пламени, что горело уже больше получаса, мягко гладило ровную кожу Гермионы, которая сидела напротив туалетного столика, и щедро натирала свои предплечья ароматным маслом. Тонкая бретелька шёлковой сорочки бесстыдно спала с тонкого плеча, но пока из патефона, что стоял неподалёку на журнальном столике, доносился мягкий, приятный голос исполнителя, отчего Грейнджер прикрыла глаза, эта маленькая непослушная деталь одежды ее никак не смущала. Когда акустические звуки гитары, словно присоединяясь к тёплым прикосновениям свечи, проходились по телу Гермионы, ее губы сами приоткрылись в такт любимой песне, подхватывая ритм и разливая в ее груди приятное ощущение спектра эмоций и чувств, что дарила ей эта мелодия.              — Без нее мне свет не мил.        Холодно, когда ее нет рядом.              Ее тело покачивалось из стороны в сторону, когда нежный голос слился с чувственным исполнением певца, который завладел этой комнатой, светом этой свечи и Гермионой.              — Солнце не светит, когда она уходит,        И всякий раз она уходит так надолго.              Весенний дождь неуверенно постукивал по окну, словно боясь спугнуть Грейнджер, словно упиваясь ее голосом и плавными движениями ее тела, когда эта мелодия полностью захватила ее, позволяя неописуемому восторгу спуститься к животу. Гермиона мягко улыбнулась этой песне, сосредотачиваясь на своих эмоциях и ловя себя на мысли, что купить патефон было самой лучшей идеей, которая когда-либо посещала ее голову. Трепет, что ощущала Грейнджер этими вечерами, она сравнивала с тёплыми волнами Средиземного моря; ловила себя на мысли, что это чувство похоже на летний, тёплый дождь, под который вы попадаете в три часа ночи, возвращаясь с прогулки с близкими друзьями. Капли этого дождя мягкие, нежные и ласковые: обнимают вас со всех сторон, сливаются с вашей кожей и впитываются в трепещущую душу, которая с радостью ныряет с головой в этот момент, которая кричит и умоляет не останавливаться.              Эта песня дарила ей те чувства, которые Грейнджер не испытывала в реальной жизни.              Рональд всегда качал головой и беззлобно усмехался, уверяя Гермиону, что подобный транс до добра не доведёт, и ей стоило бы сосредоточиться на реальности, которая, хоть и бьёт порой под дых, была всяко лучше прикрытых век и странных покачиваний девушки.              Может поэтому она и любила одиночество?              Когда музыка замолкла, Гермиона незамедлительно поднялась на ноги, приближаясь к патефону. Она приподняла тонарм над крутящейся пластинкой и, двинув его к нужной дорожке, плавно опустила иглу, сразу же ловя уже знакомый, и даже родной, звук гитары.                     — Она тебе не надоела?              Гермиона обернулась, слегка вздрогнув от голоса, который перебил первое слово ее песни.              Рон, улыбнувшись в ответ, оттолкнулся от дверного косяка, приподнимая руки и стягивая с себя домашний халат, под которым была пижама красного оттенка, и Гермиона, каждую ночь смотря на эти цвета, неосознанно вспоминала их факультет.              Гриффиндор.              — Нет, я серьезно, — продолжил парень, пожав плечами и опускаясь на мягкую кровать. — Иногда мне кажется, что ты любишь ее больше, чем меня.              Гермиона тихо рассмеялась, покачав головой и, сделав несколько шагов вперёд, вновь села за свой туалетный столик. Ее длинные пальцы обвили стеклянную бутылку с маслом, и девушка, с характерным хлопком откупорив крышку, нанесла на ладони пару капель.              Грейнджер старательно избегала подобных тем, а фразу, которая для многих людей была чуть ли не самой главной, она произносила крайне редко.              Она любила Рональда. По-своему. По крайней мере, так говорила себе сама Гермиона, когда каждый раз думала об этом, или когда сам Уизли буквально возводил перед ней эту неприступную стену, заставляя девушку врезаться в нее своим лбом.              Она любила Рональда. Любила его уют, любила его простоту, и любила, когда он произносил что-то наподобие такого.              Если бы не любила, не встречалась бы с ним уже год, и не согласилась бы съехаться с ним три месяца назад, но вот если бы Гермиона умела признавать свои ошибки, это предложение могло бы закончиться совсем по-другому. Грейнджер думала в другом направлении, думала так, какой она всегда хотела быть. Думала правильно. Возможно, Виктор Крам, который по итогу спился и завершил свою блистательную карьеру в мире спорта, оставил на Грейнджер неизгладимый след, после которого Гермиона решила:              Я буду поступать правильно.              Бросить своих друзей, семью и карьеру в Британии было безрассудным решением (но не ошибкой, нет, Грейнджер никогда не ошибается), после чего девушка вбила себе в голову одну простую и всеми понятную истину: семья важнее всего. Гарри и Рональд были частью ее жизни, и после своего эпического возвращения и месяца в депрессии из-за своего «безрассудного решения», она принялась заглаживать свою вину перед друзьями, которые изначально были против этих непонятных отношений. Гарри и Рон не изменились: были все такими же добрыми, светлыми и уютными людьми, не сказали ей ни слова по поводу ее маленького путешествия по Болгарии, и даже не спросили о цыганах, песни которых Грейнджер ещё долго напевала, греясь ими в сером Лондоне.              Гарри и Рон не изменились. Изменилось время, которое стукнуло троицу по головам, сообщая, что теперь они взрослые. Гарри окунулся в работу, помогал Андромеде с Тедди, и часто посещал Молли и Артура, которые всегда встречали его широкими объятиями, улыбками и различными блюдами, отчего Поттер заметно поправился, и были эти изменения ему к лицу: мальчик возмужал. Точно также, как и Рональд. Он помогал Джорджу с магазином, много трудился и говорил все меньше глупостей, которые Грейнджер тоже любила.              Но вот взгляд Уизли стал другим, точнее, смотрел он на Гермиону совсем по-другому.              Сначала Грейнджер сомневалась, думала и анализировала, анализировала и думала, но после продолжительного времени в сомнениях и многозначных взглядах Рона, она сдалась. Потому что отношения с ним были правильным решением, потому что держать его за руку, видеть счастье и радость в глазах Молли и Артура, которые клялись, что всегда были уверены в магической химии между двумя, было правильно, потому что сам Рональд был правильным. Уизли не курил, не употреблял спиртное, не злился без причины, не дрался, не смотрел на других девушек, не обижал Грейнджер, как делал это случайно и по глупости в Хогвартсе, хотел построить дом, родить сына и посадить дерево, трудился, не сквернословил и не кусался, и даже в постели у них все было правильно, так, как показывали в романтических фильмах: ночью, в кровати и под одеялом.              Она любила Рональда, потому что это было правильно.              Но вот когда она произносила эти три слова, внутри неё что-то замирало, останавливалось и скрипело. Словно эти три слова были… неправильными?              — За что ты ее любишь? — начал Рон и его голос заставил Гермиону отвлечься от потока собственных неправильных мыслей. — Песня. Слова — обычные, музыка — обычная, голос — обычный, и…              — И я люблю ее, — перебила Грейнджер, оборачиваясь на Рона, который оперся руками о широкую кровать, вопросительно изогнув брови.              — Иногда с людьми тоже так: вроде бы ничего особенного, но любишь, не так ли?              Улыбнувшись, Гермиона вновь повернулась к зеркалу, уставившись в своё отражение: локоны волнистых волос, выбившись из низкого пучка, плавно спадали на ее лицо. Свеча, что проживала свои последние мгновения, оставляла на лице девушки тени, которые танцевали в такт звукам, что звучали из колонки и которые, подобно этой свече, вели к концу песни. Карие глаза поблёскивали, как и чувственные губы, которые Грейнджер перед этим быстро облизнула.              Кровать за ее спиной скрипнула, когда Рон, закинув ноги на мебель, натянул на себя одеяло, и предпринимал попытки устроиться поудобнее. Вдохнув запах масел, что впитались в бархатную кожу, Гермиона тихо прошептала в ответ замолкающему патефону последние строчки:              — Всегда, когда она уходит.       

***

             Размеренный стук шагов и резкий запах сырости. Если бы кто-нибудь подошёл к Джинни Уизли, игнорируя строгий взгляд девушки и цвет огненных волос, которые Гермиона сравнивала с языками пламени, и спросил, ненавидела ли она свою работу из-за этого, рыжеволосая бы в ту же секунду кивнула головой. Каждый раз, гуляя по отделу обеспечения магического правопорядка, в котором она работала уже второй год, Джинни не упускала возможности внести в свой список: «тысяча и одна причина, почему я ненавижу свою работу» новую строку, и в сегодняшний мартовский день именно этот запах занял своё место, соседствуя с пунктом, который она внесла в прошлый раз: «толстый живот мистера Филсера», который сейчас шёл впереди неё, тяжело дыша и поселяя внутри Уизли страх, что сердце ее начальника в один прекрасный день точно сдастся и перестанет биться. Джинни тяжело выдохнула.              Несбывшиеся мечты — как много отчаяния, наивности и боли в двух словах. Уизли была уверена, будь эта фраза человеком, она бы точно была психически нестабильной особой, которая бы бегала по улицам Лондона с ножом, и била в самое сердце, нанося травмы на всю оставшуюся жизнь, и вынуждая сотни, нет, миллионы людей тратить своё время на нелюбимой работе.              Как выглядел этот удар для Уизли? Выглядел он, как дождь, который безжалостно колотил по плечам зрителей, которые собрались на трибунах, когда Джинни в последний раз играла в квиддич в составе команды Холихедских Гарпий. Выглядел он, как последний забитый квоффл, а по ощущением он был, как холодный ветер, который хлестал ее по щекам каждый раз, когда она виртуозно уклонялась от бладжера.              Какой голос был у этого удара? Звучал он, как крики толпы и восторженные аплодисменты, что доносились с трибун. Вначале он был гармоничным, подзывал Джинни к себе, манил и завораживал, сводил с ума и вдохновлял. Он вторил ей не останавливаться, приказывал ускориться на дрожащей метле, уверял и молил игнорировать предупреждающие выкрики остальных игроков по команде, и если бы этот голос не овладел Уизли в тот момент, испуганный взгляд капитана команды точно бы ее отрезвил.              Каков был этот удар на вкус? Ощущался он, как вкус алой крови, когда Джинни, упав с метлы, рухнула на сырую землю, согнувшись пополам, и увидев на мгновение перед собой целые галактики от острой боли в спине. Он был горьким, неприятным и тошнотворным, и пока лекари суетились вокруг Джинни, вкус этот отравлял ее изнутри, растекался чёрным ядом по внутренностям и насмехался. Девушка ещё долго ощущала его во рту: пока лежала в больнице святого Мунго, пока смотрела в сожалеющие глаза своих друзей, пока слышала вздохи лекарей и видела их разведённые руки. Когда ей сказали, что она больше никогда не сможет вернуться в квиддич.              Вот таким вот был удар несбывшихся мечтаний стать охотником сборной Англии.              Вот таким вот был первый пункт в списке Джинни «почему я ненавижу свою работу».              Дверь в кабинет Джонсона Филсера со скрипом распахнулась. Мужчина сорока лет, зацепившись глазами за спасательное кожаное кресло, широкими шагами направился к своему рабочему столу, на котором в ужасном беспорядке были разбросаны фантики от ирисок и испачканные в жиру салфетки: мистер Филсер часто обедал жаренными рёбрышками, которые Джинни, в славные времена своего стажа, часто заказывала для него в местной маггловской забегаловке неподалёку, и девушка часто задумывалась, ненавидит ли она это блюдо из-за воспоминаний тягостных времён ее стажировки в Министерстве или из-за любви к здоровому образу жизни, который был привит ей со времён игры в квиддич?              Спустя несколько минут размышлений про один из пунктов из личного списка Джинни, Филсер, отдышавшись, хлопнул ладонями по столу, отчего одна салфетка, элегантно закрутившись в воздухе, упала на пол.              — Мне понадобилось два года в управлении, три в секторе и ещё пять в качестве заместителя отдела, чтобы занять эту должность. Чтобы сидеть здесь, на этом кресле, — лицо мужчины покрылось красными пятнами, когда голос, что больше походил на визг, отскочил от стен тёмного кабинета.              Джинни стояла с прямой осанкой, сдерживая свои руки, чтобы те в высокомерной манере не сомкнулись на ее груди. Девушка терпеливо ожидала продолжения фразы, которую она слышала миллионы раз, и если бы вы разбудили ее в три часа ночи, она, помимо игроков сборной Англии по квиддичу, наизусть бы произнесла каждое слово, ни разу не запнувшись, и не тратя времени на одышку, которая настигала Джонсона каждый раз, стоило ему пройти хотя бы пять метров. Филсер откинулся на спинку кресла, отчего мебель жалостливо скрипнула, и если бы у несчастной была жизнь, то сейчас она бы с ней распрощалась, будучи задавленной мужчиной, который весил не менее трёхсот фунтов. Джонсон прищурился, медленно покачав головой и направив свой указательный палец в сторону Уизли, которая при все своей ненависти к занимаемой должности и к своему начальнику в частности, находила пальчик Филсера милым и нежно сравнивала его с толстенькими сардельками, которые так искренне любил ее старший братец Рональд.              — Я потратил столько времени не для того, чтобы такая мелюзга, вроде тебя, омрачала мои рабочие будни, — по слогам произнёс мужчина, и Уизли искренне удивилась.              Потому что обычно ее обожаемый начальник вместо слова «мелюзга» произносил другое существительное, из-за которого Джинни пару раз получала по губам, когда в порыве эмоций выкрикивала это ругательство в компании своей матери.              Джонсон, видимо, пожалев бедное кресло и стиснув зубы, выпрямился и потянулся к тумбочке своего рабочего стола. Справившись с выдвижной деталью, которая, вслед за своим соседом, жалостливо простонала, мужчина достал скомканный пергамент коричневого цвета, и Джинни, заметив пару жирных капель, не сдержала усталого вздоха.              — Ратильда доложила мне, что ты проводишь расследование о «загадочных самоубийствах» среди работников Министерства, — издевательски протянул Филсер, усмехнувшись и шмыгая носом.              Продажная мышь.              Джинни глубоко втянула воздух, сжимая кулаки и сдерживая смешок.              А чего она ожидала?              Ратильда Тропсон была заместителем ее начальника, и по возрасту она была всего лишь на год младше Джинни. Высокая блондинка с красными ногтями, которая была на занимаемой должности точно не благодаря своим выдающимся способностям и трудолюбию, и об этом знал каждый сотрудник отдела обеспечения. Вначале Уизли буквально задыхалась от возмущения, потому что терпеть несправедливость явно не было частью пылкого характера Джинни, но благодаря суровой взрослой жизни, девушка лишилась всякого желания доказать каждому, что у Тропсон отсутствуют мозги, в то время, как у легкомысленного заместителя в чёрной юбке были свои планы насчёт Уизли. Наверняка Ратильда, смотря на Джинни и ее тяжёлый взгляд, решила, что рыжеволосая девушка недостаточно ненавидит свою работу, и блондинке стоит отдать должное: то, с каким усердием она наблюдала за Уизли точно заслуживало похвал.              — Мало того, что ты подделала мою подпись на фиктивном документе о возбуждении расследования, так ты еще донимаешь близких людей погибших своими бессмысленными расспросами! Что ты ожидаешь от них услышать? — пропыхтел Филсер, вновь ударяя огромной ладонью по столу. — Мой друг был слабым человеком и не выдержал натиска этого сурового мира. Расследуйте это дело, и накажите судьбу в Визенгамонте по всей строгости закона. Это?              — Три самоубийства в короткий промежуток времени — это не случайность, мистер Филсер, — жестко произнесла Джинни, замечая, как светлые брови начальника начинали хмуриться ещё больше.              — В Министерстве работают как минимум тысяча сотрудников, Уизли, — устало выдохнул Джонсон, приподнимая руку и пальцами начиная массировать свои веки. — Какова вероятность, что среди такого большого количества сотрудников кто-то решит наложить на себя руки?              — Во-первых, низкая, а во вторых — три самоубийства среди магглорожденных волшебников! — дополнила Уизли и, заметив, как Филсер замер, девушка подумала, что это ее шанс.              Когда Джонсон, опустив руку и безысходно взглянув на свою подчинённую, вздохнул, Джинни подбежала к деревянному столу. Она нагнулась над мебелью, беря скомканный пергамент в руки, который изначально принадлежал ей, пока Ратильда не позаимствовала протокол у Уизли.              Конечно же без разрешения, но Джинни не обижалась.              Какие обиды на людей без мозгов?              — Двадцать восьмого января миссис Теддильсон была найдена в заброшенном доме в маггловской части Лондона. Ей было чуть больше сорока, двое детей и любимая работа, и многие связали ее решение с проблемами в личной жизни. Ее муж изменял ей, однако, после разговора с близкой подругой погибшей, я узнала, что и сама миссис Теддильсон верностью не отличалась. С чего бы ей сводить счёты с жизнью, если такое положение в семейной жизни ее более чем устраивало?              Джинни бросила быстрый взгляд на начальника и, не услышав возражений, девушка, опустив свой палец чуть ниже к следующему абзацу, продолжила:              — Мисс Джексон — работала в качестве вспомогательного персонала, отличалась особым трудолюбием и своими амбициями. Пятого февраля ее тело было найдено на берегу Темзы в Милионе. После прошедшего квартала, она не получила желаемого повышения, и можно подумать, что для человека, вроде Джексон, это был веский повод, чтобы умереть в тридцать лет, однако ее коллеги уверяют, что девушка наоборот была нацелена работать ещё усерднее, чтобы в марте начальство точно не смогло отказать ей в повышении, — Джинни быстро облизнула губы, отрывая глаза от пергамента, и заглядывая в хмурое лицо Филсера. — Кроме того, лекари обнаружили в ее крови точно такой же яд, что и у Теддильсон. Яд неизвестного происхождения.              Джонсон, прочистив горло, протянул свою руку к галстуку, принимаясь резкими движениями ослаблять петлю, но копошение начальника никак не отвлекло Уизли, которая на секунду поверила в то, что ей удастся убедить Филсера в догадках. Указательный палец девушки спустился ниже, натыкаясь на дату, на которой была отпечатана жирная капля чёрных чернил.              — Двадцать четвёртое февраля. Молодой парень — Джин Томсон из отдела магических происшествий и катастроф. Он был практикантом, имел хорошие характеристики и был полон жизни. Ни один из его друзей не верит в то, что такой парень, как Джин, пойдет на самоубийство, потому что он был жизнерадостным, амбициозным и имел много планов на будущее. Его смерть стала для всех неожиданностью. Смотрите, в заключении лекари указали, что смерть наступила из-за яда. Тот же самый яд, что и у двух предыдущих жертв!              Джинни, в порыве эмоций хлопнув по столу, выпрямилась, выжидающе уставившись на Филсера. Замечая на поблёскивающем лице начальника усталость и отрешенность, Уизли, опустив руки, тяжело вздохнула.              — Конечно опрашиваемые тобою люди будут уверять, что смерть их друга была неожиданностью, — низко сказал Джонсон, вновь облокачиваясь на спинку кресла. — Люди никогда не признают, что их близкий человек…              — Все три жертвы были магглорожденными волшебниками. В крови каждого был обнаружен один и тот же яд неизвестного происхождения, а то, что друзья жертв…              — Прекрати называть их жертвами, Мерлина ради! — Джонсон яростно ударил кулаком по столу, отчего семейный портрет, что покоился в дорогой рамке, испуганно подскочил и упал.              Джинни застыла с приоткрытым ртом, ощущая очередное тошнотворное чувство у себя в груди, когда ее глаза наблюдали за нежеланием начальника докопаться до истины. Возможно, Ратильда была права, и Уизли в самом деле недостаточно ненавидела свою работу, чтобы закрыть глаза на происходящие странности и, как выражался Рональд, «забить», но чувство справедливости и страх за человеческие жизни застрял у неё комом в горле, перемешиваясь с ощущением надвигающейся катастрофы, которая была неизбежна, если Джинни последует примеру своих коллег и махнёт рукой. Но разве недружелюбный настрой по отношению к своему положению мог заставить Уизли не беспокоиться? Убить в ней тягу к правде?              Пока ее лучшая подруга Гермиона была в такой же опасности.              Три коротких стука и скрип старой двери. Слушая цоканье тонких каблуков, Уизли, не поворачивая головы, закатила глаза: такой звук могли издавать только овцы и каблуки Ратильды Тропсон, и для Уизли не было абсолютно никакой разницы между ними.              — Мистер Филсер, я принесла вам отчёт итальянского посла, как вы и просили, — протянула Ратильда, хлопая накрашенными ресницами, и бросая в Джинни самодовольный взгляд.              — Спасибо, мисс Тропсон, — лицо Филсера озарилось светом, и Уизли могла на секунду подумать, что ум Джонсона посетил высший Свет, никак иначе, но стоило начальнику вновь взглянуть на Джинни, глаза его вновь наполнились раздражением и недовольством. — Уизли, это мое последнее предупреждение. Затеешь ещё что-нибудь за моей спиной, то вместе со своими жалкими протоколами не забудь захватить и остальные вещи. Свободна.              Ратильда, хихикнув, показательно прокашлялась в кулак и выпрямилась. Джинни шумно втянула кислород, медленно считая до десяти и думая, что не будь она заложницей финансовых трудностей, она бы точно произнесла то самое ругательство в адрес Филсера, за которое получала в детстве по губам.              Развернувшись на пятках и строча очередной пункт в злосчастном списке, который Джинни желала разорвать на куски, она уверенным шагом направилась к выходу.              — И ещё, Уизли, — ее остановил визг Джонсона, который больше походил на звук свиньи, которую готовили на убой, когда рука Джинни коснулась липкой дверной ручки. — Паранойя — это болезнь.              Скрип двери в кабинет Филсера — ещё одна причина ее ненависти к своей работе.       

***

             Будни главы подразделения выявления и конфискации поддельных защитных заклинаний и оберегов, и все та же неприязнь к старому знакомому мистеру Филсеру, который, помимо овощей и жидких блюд, не любил делится и связывал Грейнджер по рукам и ногам. Полтора года на новом месте ей вполне хватило, чтобы привыкнуть к процессу своей работы: сектор, в котором она занимала главенствующую должность, ей нравился. Бывшая гриффиндорка (Грейнджер обязательно бы обиделась, услышав данную формулировку) всегда любила разгадывать головоломки и была в этом лучше всех в Министерстве: внимательность к деталям, хорошая память и терпение подходили к проявлениям ошибок и недоработок магических предметов, которые Гермиона находила вполне занятными. Изучив несколько десятков иностранных книг, ее все больше привлекали тёмные, загадочные и утерянные артефакты, но (к счастью) время на дворе было спокойным, и поэтому с чем-то подобным Грейнджер давно не сталкивалась.              Разбирая очередную кипу наваленных бумаг и борясь с желанием разорвать эту макулатуру на куски, девушка продолжала поглядывать на копию коричневого пергамента, на которым ровным рядом был расположен хаотичный почерк Джинни.              Возможно, заниматься делом, которое тебя не касается, было у Гермионы в крови.              Спустя несколько дней раздумий и разговоров с Уизли, размышлений по поводу происходящих странностей вокруг становилось все больше и, судя по изменениям в жизни Гермионы, сказывались эти мысли не лучшим образом на ее работе, личной жизни и винограде, который Грейнджер так безжалостно уничтожила, сидя в своём маленьком кабинете.              Гермиона устало вздохнула, поднимая голову и уставившись на часы: двенадцать часов.              Секундная стрелка, заметив на себе внимание девушки, замедлила свои шаги, словно издеваясь и насмехаясь над Грейнджер. Спустя мгновение тонкий метал остановился, словно испугавшись три ровных стука в дверь.              Ритмично.              — Да?              Деревянная дверь скрипнула, впуская в кабинет немного свежего воздуха, сопровождаемый запахом сырости. Гермиона выпрямилась, медленно приподнимаясь со своего кресла и удивленно вскидывая брови: красивая девушка, чей рост был заметно выше, а волосы — прямые, остановилась посредине кабинета. Незнакомка доброжелательно улыбнулась, прижимая толстую папку к груди, попутно заправляя выбившуюся прядь за ухо. Голубые глаза смотрели на Гермиону с таким же неподдельном любопытством, однако девушка, как отметила сама Грейнджер, рассматривала ее более тактично, и стоило этой мысли промелькнуть в голове, Гермиона тотчас отдернула себя, выпрямившись и улыбнувшись в ответ.              — Астория Гринграсс, здравствуйте, — брюнетка сделала пару шагов вперёд, протягивая руку Гермионе.              Грейнджер сдержалась, чтобы не ударить себя по лбу: новый работник в ее секторе. А она забыла.              — Гермиона Грейнджер, привет, — девушка, обогнув свой стол и приблизившись к Астории, протянула свою руку в ответ. — Мистер Филсер предупреждал меня о новом сотруднике, прости, я не встретила тебя.              — Ничего страшного, найти ваш кабинет было несложно, — Гринграсс, проследив за ладонью Грейнджер, что указала на рядом стоящее кресло, элегантно в него опустилась.              Пройдя к своему рабочему столу, Гермиона поспешила спрятать разбросанные пергаменты в тумбочку, суетясь и пытаясь привести рабочее место в порядок, пока светлые глаза Астории внимательно изучали каждую деталь кабинета ее начальницы. Захлопнув выдвижной шкафчик, Грейнджер выпрямилась, складывая руки перед собой в замок и широко улыбаясь.              — Мистер Филсер упоминал, что ты недавно вернулась из Франции, где проходила годовой стаж, — начала мягко Гермиона, и Астория коротко кивнула головой.              — Опыт, что я получила во французском Министерстве, просто бесценен, — ответила Гринграсс, и, замечая выраженное любопытство на лице Гермионы, она продолжила: — Мое начальство было довольно открытым и принимало любые изменения, которые я предлагала, а если сравнивать со слаженной системой Министерства в Британии, менять там было что, поверьте мне.              Гермиона кивнула головой, выпрямляясь и кидая быстрый взгляд на папки, что были сжаты в руках Астории. Проследив за взглядом Грейнджер, Гринграсс аккуратно опустила пергаменты на стол, лёгкими движениями руки придвигая их ближе к Гермионе. Шатенка благодарно улыбнулась, внимательно вчитываясь в печатные буквы, что расположились на резюме Астории.              — У тебя отличные характеристики, Астория, — заявила Гермиона, и Гринграсс с гордостью улыбнулась. — Такие работники, как ты, могут помочь упростить процесс оформления бумаг на тот или иной артефакт, что ввозится на территорию Британии.              — Спасибо, мисс Грейнджер, — Гринграсс слегка склонила голову, отчего заправленная прядь вновь упала на бледное лицо.              — Просто Гермиона, — поправила Грейнджер, мягко улыбнувшись. — Я не люблю формальностей, и ты вполне можешь обращаться ко мне на ты.              Брюнетка вновь кивнула головой.              Гермиона слышала, что Гринграсс, будучи чистокровной аристократкой из знаменитой семьи, будет обладать исключительными манерами, и наблюдая за прямой осанкой, элегантными движениями кистей ее рук, Грейнджер задумалась, насколько далекой она выглядит на ее фоне? Грейнджер неосознанно выпрямила свою спину.              Дверь в кабинет распахнулась, с силой ударяясь о стену, отчего Гермиона испуганно подскочила на месте, устремляя обеспокоенный взгляд на вошедшую девушку, чьи волосы пылали ярким пламенем, а взгляд мог испепелить всё на своём пути.              Астория была спокойна. По-аристократически.              — Ты мне нужна. Сейчас! — быстро проговорила Джинни, приблизившись к столу, словно и не замечая сидящую девушку.              — Джинни, у меня новый сотрудник. Это может подождать?              Уизли замерла, поворачивая голову в сторону Астории, которая, заметив на себе карие глаза Джинни, дружелюбно улыбнулась. Рыжеволосая шумно сглотнула.              — Мерлин, простите, — быстро пролепетала девушка, приподнимая ладони в воздухе. — Я… Я подожду с…              — Нет, нет, все в порядке, — перебила Гринграсс, вставая с кресла и быстрым движением рук поправляя чёрный пиджак. — Ратильда уже показала мне моё рабочее место, думаю, на сегодня этой информации мне будет вполне достаточно.              Гермиона кивнула головой, поднимаясь следом. Она подошла к Астории, вновь протягивая свою ладонь вперёд:              — Легкой работы, Астория. Я надеюсь, что наше сотрудничество совсем скоро даст свои плоды. Если тебе что-либо понадобится, ты можешь смело спрашивать меня, я не кусаюсь.              Гринграсс широко улыбнулась, пожав руку Гермионы в ответ, и на удивление Грейнджер, ее ладонь была невероятно холодной.              Или же это Гермиона была слишком горячей?              — Тогда до завтра, Гермиона, — мягко попрощалась Астория.              Дверь тихо захлопнулась. Грейнджер шумно вздохнула, упирая руки в бока и укоризненно уставившись на Джинни, чей пыл заметно остыл.              — Красивая, — отметила Уизли, падая на освободившееся место, и устремляя глаза в потолок. — Надеюсь, мистер Филсер не сожрёт ее.              Гермиона села на край стола, бросив быстрый взгляд на часы и устало выдыхая: да, эта секундная стрелка действительно отказалась двигаться.              — Что случилось на этот раз? — наконец поинтересовалась Грейнджер.              Услышав вопрос, Джинни вновь ожила, выпрямляясь, и ожесточая свой взгляд.              — То дело о самоубийствах. Ты была права, Гермиона, здесь что-то нечисто, — ответила Джинни, и Грейнджер наклонилась вперёд, чтобы лучше расслышать подругу. — После нашего последнего разговора, я опросила близких друзей погибших. Эти смерти были неожиданностью для всех, и они также полагают, что…              — Что это было убийство, — закончила Гермиона, поднимая глаза, и устремляя задумчивый взгляд в стену, на которой висел портрет Кингсли Брувстера — нынешнего Министра Магии. — Три смерти, три маглорожденных волшебника, и один и тот же яд.              Джинни закивала головой, не решаясь произнести слова, пока ее глаза наблюдали за мыслительным процессом подруги.              Помимо ума, умения построить логическую цепочку и любви к книгам, у Грейнджер было хорошо развито предчувствие. Девушка изначально почувствовала неладное: слишком уж странными были эти смерти.              Гермиона спрыгнула со стола, проходя к середине кабинета, начиная ходить по нему кругами и, сложив руки в замок, она прислонила их к своему подбородку:              — Самоубийства. Что тебе известно о них?              Гермиона остановилась, повернув голову в сторону Джинни.              — Большинство людей подают предупреждающие сигналы, — ровно произнесла Джинни и, замечая выжидающий взгляд Грейнджер, она продолжила: — Люди, совершающие самоубийство, в большинстве случаев не страдают никаким психическим заболеванием. Для них это всего лишь временная ситуация, из которой они не видят другого выхода.              — Как можно отнести это к нашему делу? — Гермиона сделала шаг вперёд, наполняя тяжёлый воздух стуком своих каблуков. — Были ли наши жертвы в безвыходных ситуациях? Судя по тому, что ты узнала, ответ — нет. Вопрос в другом, скрывали ли они что-то? Может, их связывало общее дело?              Шаг. Ещё один. Низкий каблук отбивал ритм в такт секундной стрелке, которая явно имела желание перебить, нет, перекричать каждое слово нелюбимой Грейнджер.              — Человек, самовольно ушедший из жизни, слаб или силен? Как он решается на это? Для большинства людей самоубийство просто не представляется возможным. Но почему это происходит? Как правило, ответы кроются в предсмертных записках, — Гермиона вновь замерла посередине кабинета, уставившись в стену напротив себя, словно в ней она могла найти ответы на интересующие её вопросы. — Почему они не оставили ничего?              — У нас нет никаких зацепок, помимо яда, — выдохнула Джинни, поднимаясь на ноги и забираясь на стол, чтобы было удобнее наблюдать за Гермионой.              — Яд, состав которого лекари так и не смогли определить. Откуда он появился у жертв? — произнесла Грейнджер, и Джинни уверенно кивнула головой. — Найдём поставщика — найдём очередную зацепку.              Девушки одновременно повернули головы к двери, когда кто-то аккуратно в неё постучался. Джинни слезла со стола, поправляя свою рубашку, пока Гермиона вопросительно изогнула брови, когда перед ней вновь предстала Астория Гринграсс.              Девушка выдохнула.              — Кажется, мой первый рабочий день будет длиннее, чем я ожидала.       

***

             — Салазар тебя дери!              Эту фразу Драко Малфой слышал от своего друга чаще, чем доброе утро. Устало выдохнув и умирая от головной боли, парень жалостливо простонал, вновь опускаясь на мягкую, белоснежную подушку, и позволяя своей голове, что сейчас весила, судя по ощущениям, несколько сотен фунтов, утонуть в ней.              — Забини, хватит визжать, как девчонка. У меня мигрень.              — У тебя отсутствие совести, ума и стыда.              Стоя посередине большой спальной комнаты Малфоя, и лицезря недовольное выражение его лица, мулат всерьёз задумывался о переезде в Британию, подальше от Драко, где серость погоды отпечатывалась на лицах угрюмых англичан. Возможно, если бы не флорентийская команда по квиддичу, для которой он был спонсором, он бы давно собрал свои вещи, купил чёрный зонт и длинное пальто. Его близкий друг, который был занозой в том месте, о котором аристократы не говорят, ехидно напоминал, что тратить свои деньги на команду идиотов, которые не в состоянии выполнить примитивные подачи, можно и на расстоянии, но Забини считал это полным бредом, потому что дело было не только в деньгах.              Дела в команде шли не очень: один тренер сменялся другим, а огонь в глазах игроков медленно, но верно, угасал. Ни пламенные речи Забини, ни миллионные вложения в новые мётлы не могли исправить положения, и если бы Блейз, наплевав на свою должность заместителя Министра Магии в Италии, что была передана ему после смерти матушки, он бы давно сел на метлу.              Но Министерство само себя не спасёт, а в помощи оно остро нуждалось.              Блейз, досадно качая головой и сложив руки на груди, напоминал Драко о той аристократической жизни, которой он давно лишился. Забини напоминал ему о прошлом, от которого блондин так бесстыдно убежал и продолжал игнорировать, и смотря на вздёрнутый подбородок мулата и его взгляд, Малфой не мог наверняка сказать, скучал ли он о своём прежнем статусе или нет. Наблюдая за хмурым лицом друга, Драко издал очередной вымученный стон, словно все тяготы этого мира были скинуты на него с высоты птичьего полёта.              Тёплый и гостеприимный итальянский ветер вошёл в приоткрытое окно, играя с занавесками и заставляя те грациозно затанцевать в воздухе. Драко уставился на атлас, как зачарованный, игнорируя подступающую тошноту и очередное желание сбежать, на этот раз от разгневанного Забини, который, как назло, продолжал стоять над другом и напоминать тому о прошлом.              Чёртов аристократ.       — Я только что из Министерства. Мистер Галло в ярости: ты послал его к чёртовой матери на глазах всей верхушки Италии, ты в своём уме?              Драко устало выдохнул, поморщившись от боли и выпрямляясь на кровати. Встав на ноги, Малфой на ватных ногах подошёл к приоткрытому окну и повернулся лицом к Блейзу, который продолжал смотреть на своего друга взглядом, что требовал объяснений сейчас же, и был он схож с тем, который принадлежал любимому Люциусу Малфою, отчего Драко пару раз задумывался, не платит ли его отец Забини за каждый такой укоризненный взгляд.              Как иначе можно было объяснить толстый кошелёк Блейза?              — Послушай, я не пустое место, и я требую уважения. Я не виноват, что вся семейка Галлицини — полные идиоты.              — На протяжении двух лет всё итальянское Министерство терпело твои капризы, потому что лучшего специалиста по артефактам им не найти, — покачал головой Блейз, устало прикрыв глаза.              — Я делал свою работу: если Галлицини безмозглые идиоты, что потеряли древнейший артефакт Италии, то я не понимаю, какие ко мне претензии.              — Они родственники испанского короля, чёрт тебя дери! Ты не можешь выражаться при них. Особенно если выражения эти направлены в их адрес.              Драко нахмурился, делая шаг вперёд, и теперь настала очередь Забини отступать и вспоминать, что Малфой был человеком невероятно сложным, а подобные попытки вразумить парня могли быть чреватыми. Блейз тяжело вздохнул, складывая руки на груди, и смотря на потрепанного друга, который явно собирался повторить те же самые ругательства, только теперь в лицо Забини, который тоже был не из робкого десятка. Замечая выражение лица мулата, Малфой не нашёл в себе ни сил, ни желания признать собственное поражение и собственное безрассудство.              Если бы Малфой умел признавать свои ошибки, звучала бы эта фраза совсем иначе.              — Забини, Гестион подменили. Я знаю этот артефакт вдоль и поперёк, ошибки быть не может, — серьезно произнес Малфой, и Блейз, улавливая в голосе друга нотки беспокойства, заметно напрягся. — Это единственное, о чем ты должен сейчас волноваться.              — Министерства остальных стран уже были уведомлены о пропаже, — ответил Блейз, но судя по выражению лица Малфоя, это его не успокоило. — Когда Гестион пропал, в Италии была британская делегация. Мистер Галло всерьёз подозревает англичан в краже, и я бы на твоём месте держал язык за зубами.              — Ещё скажи, что я подозреваемый, — фыркнул Драко, складывая руки на груди.              Блейз отрицательно покачал головой.              — Темной магии, что содержит в себе Гестион, мир не видел со времён смерти Реддла.              Малфой промолчал, поворачивая голову в сторону и, зацепившись взглядом за патефон, что был накрыт пластиковой крышкой, он широкими шагами подошёл к нему. Длинные пальцы аккуратно поддели прозрачный материал, приподнимая его; аккуратно скользят по граням тонарма, пока серые глаза ищут чёрную пластинку. Драко с особой осторожностью берет ее за торец, размещает на поворотный диск так, чтобы штырь на диске попал в отверстие на пластинке. Немного надавливает, чтобы она плотно прижалась к поверхности:              Одно аккуратное касание. Второе и третье.              Первые аккорды гитары медленно заполнили пространство. Хриплый, низкий голос смешивался с тёплым воздухом, и лунный свет, пробираясь сквозь колыхающиеся занавески, плавно гладил крутящуюся пластинку, которая наслаждалась прикосновениями тонкой иглы, что заставляла ту петь. Тянуть ноты, отбивать ритм барабанами и пальцами танцевать по струнам акустической гитары.              Тяжело вздохнув, Забини прошёл мимо Драко, оставляя друга наедине с этой музыкой и лунным светом, пока пальцы Малфоя ритмично отбивали на поверхности стола каждый звук гитары, каждое пропетое слово и каждый удар барабанов. Его губы приоткрылись, подхватывая, витающую в воздухе, нирвану, что дарила ему эта песня уже второй год.              Лунный свет, ещё один аккорд и голос исполнителя, что отчаянно пропел очередную строчку:              — Мне следовало бы оставить ее в покое,        Но солнце не светит, когда её нет рядом,        Только тьма все время.              Громкий хлопок аппарации, и очередной вечер в компании с этим голосом, строчками и пачкой итальянских сигарет:              — Солнце не светит, когда её нет рядом.              Драко пятится назад, и когда его ноги упираются в кровать, он обессилено падает на неё, и устремляет свой взгляд в высокий потолок, пока тёплый ветер нежно гладил его по щекам. Делает глубокий вдох и медленно выдыхает, прикрывая глаза и тихо, словно боясь спугнуть своим голосом низкий тембр певца, шепчет:              — И это жилище перестает быть домом, когда она далеко.