4. Ариадна.

Это наблюдение родилось случайно, но складывалось оно из мелких, менее существенных, но вместе составляющих одну единую картинку деталей. Первое, Таня была очень красивой. И ему самому удалось в этом убедиться, когда она в очередной раз по неосмотрительности (или из-за типичной дурацкой привычки не закрываться) не заперла на замок в ванную дверь. Павел просто хотел в то утро спросить, долго ли она собиралась быть ещё в душе, когда медная ручка из-за даже лёгкого прикосновения и толчка его плеча дёрнулась, а дверь следом открылась. Он застыл, как вкопанный. И она его, видимо, не услышала. Шум воды перебил звук скрипнувшей двери, и Павел должен был (обязан!) в тот раз кашлянуть или как-то обозначить своё присутствие, извиниться и пулей вылетить обратно в комнату, но он не смог по итогу сделать ни первого, ни второго. Он стоял и с нескрываемым благоговением, отразившимся на его лице, любовался ею, как если бы смотрел на цветы в парке или на птиц в саду. У Тани со времён пребывания подле него планка веса постепенно пришла в норму, и он уже замечал это. Запавшие части тела стали округлыми, и вся она, бледно-розовая, кажущаяся тонкой и нежной, манила его как нельзя сильно. Это было странно. Более того, это было нехорошо и неправильно, потому что… Он был её опекуном? Отцом? «Дядей»? Не одно из этих определений не охарактеризовывало Павла по отношению к Тане, да и она сама называла его так больше в шутку или при людях, чтобы не возникало лишних вопросов. Они так договорились. Он сам её попросил. Но то, как она, порой, на него смотрела… Нет. Павел старался не заканчивать эту мысль, потому что иначе бы она для него обернулась тогда катастрофой. И всё же он позволил себе непростительную в то утро слабость — безмолвное наблюдение и совсем неприличное всеговение перед ней. Смотрел, впитывал в себя каждую деталь (капли на бледной коже, розовеющей от горячей воды, нежные девичьи изгибы, пар, окутывающий загадкой то, что видеть ему было не положено), а потом тихо, с выбивающим изнутри грудь сердцем прикрывал дверь обратно, словно его там и не было. Павел не думал, что в один момент станет так трудно. Что однозначность потеряется между ними и даже нить Ариадны не выведет к ней обратно. Что ему было делать? И главное как не навредить ей со всеми своими копящимися мыслями и желаниями? Игнорирование проблемы не приравнивалось к её решению. И если бы в один момент Таня не подошла к этому вопросу ответственно сама, он бы взорвался. И кризис наступил бы намного раньше, чем должен был. — Ну, что стоишь? Думаешь, я не знаю, что ты на меня оттуда часто смотришь? Она повернулась в одно утро к нему. Совершенно не стесняющаяся ни своей наготы, ни его наблюдения — пронзительно глядящая на него, вся в мыльной пене, освещаемая светом из маленького окошка, среди пара и продолжающей литься водицы, — Таня была так прекрасна в это мгновение, что он застыл, проглотив язык, и не знал, куда ему деться. Ни шагу вперед, ни шагу назад он не мог сделать. — Если хочешь, смотри. Я не против. У неё улыбка была сладкая-сладкая, дразнящая и чуть насмешливая, ручка протянулась вперёд, и он себя осознал лишь в том моменте, когда подошёл вплотную и сам ту поймал. Мягко подобрал перегиб пальчиков и оставил на них щадящий осторожный поцелуй. — Помоги голову домыть, раз здесь всё равно находишься. Она протянула ему шампунь и мыльную губку, словно так оно было и надо. Словно ничего странного между ними не происходило, и это было… Хорошо. Естественно. Её молчаливое одобрение и принятие так резонировали с тем, что в приличном обществе считалось догмой между взрослым человеком и только созревающим цветочным созданием, что он невольно вспомнил Набокова с его жестокой правдой в лице Гумберта Гумберта и Лолиты. Такая любовь ничем хорошим не закончилась, и она была губительна для обоих. Это стоило признать, этим необходимо было себя вразумить. Но стоило Тане повернуться к нему спиной, он не ощутил ничего неправильного внутри себя, когда скользнул длинными пальцами в её намыленные волосы, а потом коснулся мыльной кожи в районе шейных позвонков. Таня прерывисто вздохнула. — Скажи, Паш, я тебе нравлюсь? Ему стоило ожидать этого вопроса. Более того, иной раз он подумывал его задать ей сам. Она присела рядом с ним в розовом махровом халате, закинув длинные ноги на кровать и подобрав те под себя. То ли специально, то ли «не» прижимаясь бедром к его бедру, и это было невыносимо. Павел ощущал, что напряжение в его теле росло, и он не знал, куда деть глаза. Таня понимающе заглянула в них, заставляя остановить его внимание на себе. — Ты мне нравишься, — вставила она в густую вязкую тишину, разбавляемую лишь ударами ветра в расшатанное окно. — Не как мой опекун или наставник. Или как дядя, отец…а как мужчина. Его сердце дрогнуло. Он испуганно на неё смотрел, словно винил в случившемся себя, но рук из её рук не убирал. Это уже было хорошо. — Таня, послушай… Он сглотнул волнение, пытаясь подобрать слова. Пытаясь спрятать взгляд и не смотреть ей в глаза, потому что в них он уже пропадал не один раз. А когда они горели неотступной решительностью, Павел чувствовал себя так, словно его загоняли в угол. Было ли это хорошо или нет, он не знал, потому что эта беспомощность приносила и боль, и странное наслаждение. — Я ведь тоже тебе нравлюсь, — спокойно констатировала она. — Не надо этого бояться или отвергать, я же вижу. Вижу и чувствую. — И тебя это не отталкивает? — Тихонов поднял на неё волнительный взгляд. — А почему должно? Я с первого дня нашего знакомства смотрела на тебя, как на мужчину. Просто…мне казалось, спроси я тебя об этом раньше, ты бы быстро замял разговор. А сейчас прошло уже столько времени, мы знаем друг друга достаточно, можно наконец-то и обсудить. — Таня…я желаю тебе лучшей судьбы, чем библиотекарь в моём возрасте и с моими ментальными проблемами… — Он осторожно сжал её руки в своих. Слова давались с трудом, произносить их было очень-очень больно. — Я не думаю, что это хорошая идея. — Мне, кроме тебя, никто не нужен, — решительно ответила она. — И я не боюсь, что могут про нас говорить злые языки. Я тебя люблю, Паш. И я с тобой хочу быть, а не с каким-то сопливым мальчишкой своего возраста. — Я тебе надоем. Поверь мне, я с этим не один раз встречался, — в его бесцветном голосе снова засквозила горечь. — За полгода, значит, не надоел, а сейчас вдруг должен надоесть? — Она вскинула брови. — Ты говоришь глупости. — Эти полгода мы не были… — «вместе» он проглотил, словно его посетило озарение. А ведь она была права… Да, они соблюдали некоторую дистанцию, но даже так они с Таней друг о друге заботились, были своего рода близки и показывали те стороны, которые никому другому были недоступны. Она мягко улыбнулась, когда он молча поднял на неё блестящий взгляд. — Чувствую себя старым извращенцем… — тихо пробормотал он, издавая тихий смешок. — Не веди себя, как Челкатурин. Сам же потом себя возненавидишь, если меня упустишь. Тургенев писал, что «несчастье людей одиноких и робких — от самолюбия робких — состоит именно в том, что они, имея глаза… ничего не видят…». Но я человек не робкий. Я вижу, чего я хочу, и я хочу стать ближе к тебе. Я не Лиза, которая при первом же волнении, полученном из-за офицера, от тебя сбежит. Таня говорила проникновенно, как была способна лишь одна она — со знанием дела и непоколебимой волей. Невольно он стал свидетелем тихого брожения, которое предшествует превращению ребёнка в женщину. — Я, скорее, как Гумберт Гумберт… — Он пытался отшучиваться, стыдливо щурясь. — Лолите было 13, когда она соблазнила Гумберта, это раз, два, он насильно потом её принуждал к близости и три, у нас, черт возьми, не так, потому что мне 16, я сама этого хочу, и ты не какой-нибудь клинический любитель нимфеток, умеющий вводить людей в заблуждение и обладающий искусством быть обаятельным кому-то во вред. Я тебе понравилась не из-за возраста, разве не так? Она пытливо искала глазами в его лице ответа. — Таня, ты самая молодая девушка на моей памяти, которая мне понравилась. Были и другие люди, намного старше тебя, и, если честно, ты со своей самобытностью и эксцентричностью… оказалась лучше их всех, — последнее он произнёс, зажмурив по-детски глаза, словно до последнего от этой мысли отворачивался. — Я боялся себе в этом признаваться, потому что…не знал, взаимно ли это. Я не хотел тебе навредить. Павел робко на неё посмотрел. Неожиданно приблизившись, Таня мягко коснулась его губ своими. — Я тебя люблю, — повторила она на выдохе. — Правда, люблю. Поэтому, пожалуйста, не бойся того, что ты ко мне испытываешь. Её слова утопили его тревогу в сладостной поточной реке, когда поцелуи от губ перешли к уху, а от него — к шее. Павел, разомлев, устроил неуверенно ладонь на её спине, поглаживая по ней. — Я тебя…я тебя тоже очень люблю. Таня осторожно потянула ремешок халата в сторону и махровая ткань соскользнула с её плеч, бесхозно оставшись висеть на сгибах локотков. Лицо Павла сильно покраснело. Таня, приглушенно посмеиваясь с его реакции и того, как вытянулось его лицо, мягко погладила его по груди. Его сердце вновь барабанило, как сумасшедшее. — Я хочу, чтобы ты ко мне прикоснулся. — Как? — Вопрос был неуместным, поскольку и без него было понятно, чего Татьяночка просит, но Павел всё же решился его задать. — А как люди друг к другу прикасаются, когда они влюблены? — Таня, взяв его ладонь в свою, повела ею осторожно по своему гладкому животу в самый низ, где можно было заметить лобковые редкие вьющиеся волоски и влажный блеск, осевший на них. Павел завороженно наблюдал за тем, как её тело ярко на него реагировало. Создавалось впечатление, словно вся она была как одна большая эрогенная зона — куда не прикоснись, Таня мгновенно отзовется стоном и показательным движением. Запах женского естества ударил в ноздри. — Пожалуйста, Паш… — Она ткнулась с заметной дрожью лбом в его плечо, и та передалась ему. Застыв в возбужденном оцепенении, он и не думал теперь отдернуть направленные на клитор пальцы. С видом изучающего новую область в науке ученого, он наблюдал за своим «экспериментом», раздвигая розовые блестящие складки. Комок волнения в горле стал ощутимее. Она была такой красивой, даже здесь, в сосредоточении своей рано расцветшей женственности. — А откуда ты… — О Боже, — Таня засмеялась, — мы в каком веке живем? Интернет — вещь доступная, фильмы давно уже ещё с детства заставляют задаваться детей вопросом, что такое секс, который в дальнейшем те либо глубже изучают, либо открещиваются от него, как священник с ладаном от черта… Шутка разрядила напряженную атмосферу. Что ж, уже было хорошо, что она частично понимала, на что шла и о чём его просила. — А ты? — Она посмотрела на него блестящим взглядом. — Естественно, я занимался сексом. — Бледные скулы расчеркнула сильнейшая краснота. Словно от оплеухи. — Просто…давно. Моё либидо на какое-то время заглушили таблетки, но сейчас я с них слез и… Последнее слово съел жадный вздох и аккуратное движение по пульсирующему комочку нервов. Таня заелозила и перекинула ногу через его острые колени, нависая над ними. Полностью открытая, горячая, бледно-розовая, с нежными, цвета внутренней стороны морской раковины напряженными сосками, вся она трепетала, ожидая продолжения его действий. В рубашке и штанах становилось жарко. Казалось, градус собственного тела подскочил до такой степени, что мог обжечь саму Таню, прижмись она к нему даже через его одежду. — Я вижу. — Она потерлась о его пальцы сама, закусив нижнюю губу, и её рот приоткрылся в тихом новом стоне. — Вижу, как ты на меня реагируешь. Я давно думала об этом моменте. Особенно когда смотрела на твои пальцы. Они сводили меня с ума…и сводят до сих пор. — Как ты себе это представляла? — Его голос страстно захрипел, на лице проступила озабоченность заданным вопросом и её удовольствием. Павел опустил глаза уже более безбоязненно вниз, наблюдая за тем, как манипуляции с крайней плотью увеличивали количество природной смазки на его пальцах. Мысль, что она давно хотела этого, как и оказаться на них, сводила его с ума. — Мне тебе выдать подробную инструкцию? — Снова смешки. — Я просто…хочу, чтобы тебе было комфортно. Одно дело, когда прикасаешься к себе сам, но совершенно другое, когда кто-то касается тебя… Таня растерялась, видимо, не ожидав, что Паша настолько серьезно подойдет к происходящему. — Ты слишком нервничаешь, Паш. Успокойся. Я представляла их внутри себя, когда себя касалась. — Взяв вновь его руку в свою, Таня направила аккуратно указательный палец в тугое лоно. Павел её инициативу подхватил — обведя вход подушечкой, он надавил на него, постепенно начав проникать. Она с нежным высоким стоном выгнулась в спине. Закатила глаза и запрокинула голову, вцепившись в его плечи. Её дыхание стало более частым, тяжелым и рваным, лицо по-девичьи раскрасилось розовым цветом. У Паши были длинные тонкие пальцы с четко проступающими фалангами. Таня при постепенном поступательном движении чувствовала трение о внутренние стенки каждой из них — вверх-вниз, вверх-вниз — теряясь в избытке ощущений, когда на клитор лег большой палец, растирающий его по кругу. Павел был очарован. Её эмоциональностью, красными щеками, даже тем, как растрепались высушенные волосы, уложенные до этого — он мягко припал губами к пульсирующей венке на шее, целуя основательно Таню под подбородком. Она туго сжимала его палец, который уже начинал скользить в ней свободнее. Осмелев, Тихонов постарался погрузить в её лоно второй. Таня, всхлипнув от удовольствия, как коршун, согнула пальцы и ноготками подобрала зеленую ткань. — Всё хорошо? — Он спросил её с тяжелым выдохом через нос, заглядывая в красное лицо. — Продолжай, прошу. — Она ответила ему возбужденным диким взглядом, от которого у него побежали горячие мурашки по спине, выстрелившие сначала в поясницу, а от неё добавившись ощутимой тяжестью в паху. Продолжив насаживать уже на два пальца девичье тело, Тихонов, казалось, хотел попробовать её всю — он влажно целовал её ключицы, пробовал накрывать ртом розовые соски, вбирая их и с тихим хлюпающим звуком облизывая; её ребристые стенки одобрительно в ответ на новые манипуляции сжимались вокруг пальцев, заставляя голову кружиться от чувства тесноты и жара. Его зеленые сверкающие глаза наблюдали за каждым отликом — за чувственно выгибающимися бровями, округляющимся в стоне ртом, за её попытками ускорить неторопливые движения, которые Паша мягко сводил на нет. Нужно было быть осторожнее, если они не хотели причинить ей много боли. — Я читала…что если девушка достаточно возбуждена, это не должно быть больно… И как раз ненормально, когда очень больно и большое обилие крови при проникновении возникает… Он гудяще ей в грудь усмехнулся, прижимаясь к мягким небольшим островкам щекой. — Ты, смотрю, готовилась заранее. — Если тебя это так смущает, можешь думать, что я тебя соблазнила. — Таня, не изменяя себе даже в такой момент, скорчила нос и показала ему язык. Поймав его губами, Павел, удивив самого себя, втянул тот между губ, позволяя ей поцеловать его более глубоко и горячо. Чиркнув острым носом по щеке Тани, он с пыхтящим звуком выдохнул в порозовевшую кожу, медленно ласково потираясь о неё и ускоряя движения пальцев внутри. — Я не хочу так думать. Не хочу больше скрываться. Я…я хотел тебя, но не до конца это осознавал. — И когда ты это понял?.. — Вопрос затерялся в более громком, заливистом стоне. Она задвигала на его ладони тазом быстрее. — Когда мы начали вместе спать. Ты не представляешь, насколько по ночам было невыносимо думать о том, что мне хотелось тебя разбудить и коснуться, пока ты до конца не проснулась… — Прижимаясь вновь щекой к ее оголенной груди и прислушиваясь к стуку громыхающего сердца, Павел оставил глаза полуприкрытыми, наслаждаясь ощущением приближающегося чужого оргазма. — Ждешь, что я обвиню тебя в «растлении моей цветущей невинности?» — Таня захохотала, ойкнув, когда он завалил неожиданно её на постель. Нависнув сверху и подарив Самойловой возможность почувствовать себя зайцем перед удавом, Павел вжал по самое основание ладони в неё пальцы, неотрывно глядя в её расширившиеся зрачки. Молодое тело под ним подбросило, и Тихонов, словно прочувствовав её оргазм, как свой собственный, удержал пальцы внутри вплоть до полного утихания пульсации. В голове мелькнула мысль, что ему хотелось бы ощутить её такой иначе, но пока он не собирался подвергать Таню тому опыту, к которому она, по его мнению, не была готова. Вытянув пальцы, он поцеловал её во внутреннюю сторону бедра, потом оставил свой поцелуй на её влажных половых губах, раздвигая их игриво самым кончиком языка. Таня, видимо, не ожидавшая продолжения и дезориентированная ярким оргазмом, ответила ленивой пораженной реакцией. Голос её был приглушенный, будто осипший от долгого крика. — Паш?.. — Оставим на потом. — Он поцеловал её ещё раз, после выпрямляясь и осторожно собирая оставшуюся влагу с пальцев языком. Таня ощутила мгновенно, как вновь завелась. — Ты, чёрт такой, значит, завел меня, и думаешь теперь уйти безнаказанным? Его оставили в сидячем положении. Она соскользнула к его ногам бледно-розовой змейкой, дергая нетерпеливо ремень брюк и потягивая тот на себя. Накрыв девичью ручку сверху ещё влажными горячими пальцами, Паша с плохо скрываемым желанием произнёс: — Если ты не хочешь, я не буду тебя принуждать. — Я хочу. — Она высвободила его рубашку из штанов, недолго провозилась с бельем и ловкими пальчиками извлекла напряженную эрекцию, глядя на неё голодным алчущим взглядом. — Я тебе тоже хочу сделать хорошо. Так что расслабься и, пожалуйста, не мешай мне. Если небеса и существовали, то он оказался на них именно здесь и сейчас. Впервые в жизни он занимался сексом с тем, кому полностью мог доверить и сердце, и душу, и весь тот копящийся мрак внутри его головы, который, словно недружелюбный зверь, был способен разорвать неприятеля на кусочки. Павел не знал, но догадывался, что Таня его считывала, как открытую книгу, базируя свои действия на дрожи в его теле, срывающихся с губ стонах и аккуратным попыткам толкаться в её рот. Он был такой же тугой и горячий, как она сама, и хотелось невольно спросить, как, черт возьми, ей удавалось вмещать в себе и невинность, и то, что склонило его к самому желанному из всех смертных грехов. Его маленькая дьяволица иногда заходилась кашлем, чуть останавливала его, пытаясь приноровиться, а потом уже сама подталкивала двигаться быстрее. Туго, влажно, болезненно-хорошо — Танечка с закрытыми глазами и очаровательным румянцем на щеках вбирала его член, и Павел, не удержавшись, устроил ладонь на её щеке, затем на волосах, взлохмачивая их ещё больше, а потом за них хватаясь. Забытое ощущение возбужденного напряжения вытесняло все посторонние мысли. Он кончил раньше, чем сам того желал. Таня, хлопнув его по бедру, широко распахнула глаза, когда семя горячо обожгло горло. Она оставила его на какое-то время ещё в своём пленительном сладком рту, прежде чем позволила члену выскользнуть, а себе обронить тихое: «вау…». — Переборщил? — Павел почти виновато на неё смотрел. Его глубокое жаркое дыхание часто покидало раскрытый рот. — Нисколько. — Она утерла тыльной стороной ладони губы. — Мне даже понравилось. Ты такой покорный подо мной был, что я снова завелась. — С твоим аппетитом, боюсь, я начну рано сдавать позиции. — Тихонов с доброй улыбкой устроил ладонь поверх глаз, наблюдая под закрытыми веками разрыв маленьких звёзд и их движение. Таня устроилась на нем сверху, сдвигая ткань зеленой рубашки и оставляя на шее кусачий поцелуй. — Чуется мне, аппетит у тебя тоже неплохой. И мы скоро в этом наверняка оба убедимся.

***

Таня оказалась кармически права. Интуиция или дедукция привели её к этому заключению (может, обыкновенная наблюдательность), но она попала прямо в точку, когда пошутила, что это Паша скоро не будет давать ей нормально спать по ночам, а не наоборот. Павел уже успел и забыть, что внутри него жила страстная натура артиста, загубленная реальностью, которая умела проявлять любовь пылко, жадно и безбоязненно. Он осторожно касался её, когда она спала. Поглаживал по внешней стороне бедра, следя за тем, как ровное спокойное дыхание покидало её приоткрытый рот, потом позволял себе совсем немного зайти дальше — скользнуть по внутренней стороне, поглаживая нежную кожу, покрывающуюся мурашками под холодными подушечками пальцев. При положительной реакции Павел смелел и вел ладонью выше. И натыкался к своему удивлению на отсутствие преграды в виде хотя бы мало-мальских трусиков или шорт, которые Таня обычно под рубашкой носила. Она его провоцировала, и он с готовой покорностью на это вёлся. Разворачивал её хитрющее лицо к себе назад, протягивая ладонь к подбородку, и целовал изгибающиеся пухлые розовые губы, снимая пробу языком с её солнечной улыбки. Вениамин Самуилович заметил, что Павел на сеансах сильно изменился. К нему вернулся аппетит, здоровый сон, бодрость духа и открытость в движениях — раньше язык тела его был обеднен скованностью, но сейчас Тихонов словно заново ожил. Его зеленые глаза горели лихорадочным блеском, и делился он с доктором подробностями протекающей жизни буквально взахлёб. Вывод проступал из этого только один — мужчина был без оглядки влюблен и счастлив. — Мне, кажется, становится лучше, доктор. Я…давно себя так не чувствовал. — Павел не мог даже усидеть на месте! Он вскакивал со стула, начинал ходить из стороны в сторону и запускал пальцы в кудри, лохматя их, словно находился наедине с собой, а не рядом с лечащим врачом. — Что вы хотите этим сказать? — Скоро мы с вами расстанемся. О, не удивляйтесь, я тоже буду по вам скучать! Но нужно уметь двигаться дальше. Моё депрессивное состояние…оно…ушло. Это не те «качели», о которых вы говорили, совсем нет! Это…совсем другое. Ему показалось, или добрый доктор оказался недоволен высказанной им мыслью? — Давайте не будем спешить, — сдержанно проговорил он, сцепляя руки в тесный замок вокруг ручки. — Сядьте, пожалуйста, обратно. После такой радости может случится сильный откат назад, вы понимаете? Вдруг это всего лишь проблеск… Павел его решительно перебил, и его глаза словно вспыхнули. — Нет, доктор. Я могу отличить перемены в лучшую сторону и «всего лишь проблеск». Это не он. Мне и правда становится лучше. Мои прошлые отношения оставили зияющую дыру в моём сердце. Я и не думал, что смогу вновь с кем-то настолько сблизиться. Но у меня…получилось. А вы будто и не рады совсем. — Павел, я безмерно рад, что вы чувствуете себя лучше. Но нередко бывали в моей практике случаи, когда период подъема радости быстро заканчивался и сходил на нет. После этого всё возвращалось на круги своя. — Что же вы предлагаете? — Павел сузил недоверчиво глаза. В голове всплыли слова Танечки насчёт того, что доктор, быть может, и не хочет совсем ему помогать. — Продолжить лечение и пронаблюдать за вашим состоянием. Кстати, задам нескромный вопрос. Вы говорили, что девушка, которую вы встретили, молодая. Насколько? Павел почувствовал, что его сердце словно обхватило холодной пятерней. — Какое это имеет отношение к моему лечению? Вы пытаетесь приписать мне к депрессии ещё и корофилию? — О, так она, получается, очень молода. — Доктор сделал упор голосом на слове «очень», заставив Павла застыть посреди его кабинета. Тот чувствовал себя так, словно его поставили перед стеной во время расстрела. — И давно вас тянет именно к молодым девушкам? — Я не собираюсь это с вами обсуждать. — Павел схватил свою зеленую ветровку. Доктор отметил, что после встречи с «неизвестной» в нём словно стало больше непокорности. Раньше Павел критически не анализировал ход проводившейся терапии, но сейчас Рубинштейн начал терять над ним контроль. Этого не должно было случиться. Эта девчонка всё испортила. — Простите, я не хотел вас обидеть. — Вениамин постарался придать голосу больше глубины и мягкости. — Но этот момент важно будет обсудить на следующей встрече. Вы можете сейчас…стесняться, но, поверьте, я не собирался вас осуждать. Моё отношение к вашим пристрастиям нейтрально. Даже сам выбор слова «пристрастиям» заставил Павла внутренне вскипеть. — Вы сводите моё отношение к ней до низменного набора качеств, отвечающих определенному фетишу, — процедил Тихонов злобно сквозь зубы. — Но это не так. Эта девушка меня зацепила не своим возрастом, уж поверьте. Она во многом мудрее взрослых людей, сильная, светлая… Да и чего я перед вами распинаюсь? Если вы намерены меня очернить в своих глазах, разубедить я вас своими доводами не смогу. И знаете, что самое забавное, доктор? Павел с резкой улыбкой добавил: — После встречи с ней мне стало лучше, в то время как наша с вами терапия усугубляла и без того печальное состояние. Я приду к вам на последнюю встречу в четверг, но после этого мы с вами больше не увидимся. — Хорошо. Если вы уверены в своём состоянии, мы проведем с вами последний заключающий сеанс. И если результаты скажут за себя, я выпишу вам заключение, что вы совершенно здоровы, — ровным голосом отозвался доктор, не изменившись совершенно в лице после высказывания Павла. Павел удивился такому змеиному спокойствию. Но ничего не стал дополнительно уточнять и, коротко кивнув, вышел за дверь. Вениамин Самуилович с тихим смешком закрыл свои записи. Теперь он знал, на что можно было надавить. Оставалось мобилизовать план и начать приводить его в исполнение. А Павел…что ж, Рубинштейн знал — вся эта агрессивная полемика была нацелена на защиту: как себя, так и его возлюбленной. И всё же он ещё обязательно вернется и сыграет отведенную ему роль, как хороший актер старой школы.

***

Наталья Ивановна замечала это и за Таней. Она и раньше была девочкой яркой, но сейчас ее работоспособность выросла, она словно светилась недоступным многим светом, как припекающее солнце в период приближения жаркого лета. — Неужто появился кто на примете, а, Танечка? — Со смехом спрашивала женщина, а Таня все отмахивалась, фырчала беззлобно и лукаво закусывала нижнюю губу в улыбке. — Ничего не появился. Просто…лето приближается. И я обвыклась здесь у вас. Мне нравится помогать Паше и вам, Наталья Ивановна. — Ты просто в последние недели прямо… — Женщина всплеснула руками, обводя Танечкину фигуру ладонями. — Расцвела! Светишься, с клиентами говоришь, как со старыми друзьями, одеваешься даже не в черное теперь, а в жёлтое и оранжевое… Что-то с тобой происходит. Наталья Ивановна ласково прищурилась и улыбнулась. Таня, смутившись, захохотала. — Если что, вам расскажу первой, как сама узнаю, что это со мной. — Ох, загадочное девичье сердце… — покачала головой Наталья Ивановна, провожая удаляющуюся фигуру в жёлтом брючном костюме теплым взглядом. Павел чувствовал, что у него на сердце была весна. По дороге обратно в библиотеку он перебирал в голове все романтичные факты, которые про Татьяночку успел узнать: от её лютого пристрастия к сладкому (в особенности к советскому шоколаду) до того, что она обожала захватывать его окно для своего личного использования по вечерам. Она носила его рубашки, целовала до первых искр в глазах, всегда заламывала во время чтения уголки страниц и была до неприличного осведомленной для девственной девицы в сексе, заставляя невольно самого Павла задумываться, не подрастерял ли он сноровку и не слишком ли много пропустил мимо себя, что стоило тоже намотать на ус? В конце концов, сфера близости тоже предполагала рост и развитие. И в этом не было ничего такого…зазорного. Когда он вернулся в библиотеку, по дороге Павел купил для неё её любимую коробку конфет «Медный всадник» с цукатами и миндалем, цветы, шампанское и подумал, что наступление лета нужно было отпраздновать, как и получение Танечкой паспорта. Павел был ободрен чувством, что всё совсем скоро изменится и станет лучше — для него уже стало, но он беспокоился ещё о судьбе своей Татьяночки. Ох, вот бы её отдать куда-нибудь учиться… Ему стоило поднакопить денег для её будущей учебы. Домашнее обучение — это хорошо, но Павел хотел ей дать больше возможностей и перспектив в будущем. Она их заслужила как никто другой. — Пашенька, привет! — Она бросилась ему на шею ещё в проходе, по привычке повиснув, как мартышка на раскидистой высокой пальме. Щек коснулись горячие пылкие поцелуи. — У нас сегодня пусто, я основную волну людей приняла ещё в четыре. Как прошёл твой приём? — Давай лучше обсудим его позже, Танюш. Я не хочу омрачать ни тебе, ни уж тем более себе настроение. — Павел осторожно опустил её на пол и вручил купленные подарки. Таня охнула и с сияющими глазами их приняла. — Это…мне? — Я подумал, сегодня особенный день. Июнь уже близко, ты наконец получила паспорт и официально оформлена, я…попросил у Натальи Ивановны отпуск для нас на месяц и, возможно, скоро перестану находиться на учете у психиатра. Таня радостно издала тонкий пищащий звук и подпрыгнула. — Это потрясающе! Ты послушал меня и решил уйти от него? Куда мы поедем??? Когда пойдем забирать паспорт??? — Таня-Таня-Таня, стой, погоди, я не успеваю отвечать. — Павел накрыл её рот ладонью, и она игриво куснула его за пальцы. Тихонов со смешком скорчил нос. — Паспорт заберешь сама завтра, куда поедем…я ещё не решил, но есть на примете одна деревенька, где мы можем снять дом. Не очень дорого, будем только ты да я, природа вокруг… Я уже давно хотел туда съездить, чтобы поправить здоровье, но всё никак руки не доходили. Теперь я серьезно настроен нас с тобой туда вывезти. А что про доктора… — Павел отвёл взгляд и вздохнул. — Остался ещё один сеанс, потом я от него ухожу. Он согласился меня выписать, если я пройду у него психическое освидетельствование. Сформируется медицинское заключение и…я буду свободен. Таня захватила молча ртом воздух. Её взгляд наполнился беспокойством. — Не иди к нему. Чует мое сердце, это ничем хорошим не закончится. — Таня, послушай… — Нет, Паша, это ты послушай. — Она начала на него наступать. — Ты меня не слушал и не слушаешь сейчас. Моё чутье меня обычно не подводит. Говорю же тебе, случится что-то плохое! Но Павел, нахмурившись, добавил более твёрдо: — Чтобы стать свободным, мне нужно будет через это пройти. И я не хочу больше это обсуждать. Пожалуйста, давай не будем ссориться, хорошо?.. Он погладил её по волосам, притянув к себе и мягко поцеловав в лоб. Таня, фыркнув, вывернулась и отправилась к стойке с компьютером, положив там букет из маттиолы и ранункулюсов, «Новый свет» и коробку конфет. Павел, вздохнув, потянулся за ней. — Ты злишься на меня? — Да, злюсь. — Она буркнула. Павел, обняв ее своими руками и тенью со спины, не позволил ей вновь выкрутиться. — Я тебя очень люблю, — прошептал он ей в шею. — И доверяю твоему мнению. Но мне хочется спокойнее быть рядом с тобой. Без старых якорей из прошлого. — Неужели это нельзя никак обойти? Тихонов покачал головой. — Боюсь, нет. Она поджала губы и хмуро уставилась в компьютер. Было видно, что Таня не принимала отсутствие иного выхода в этой ситуации. Павел осторожно, игриво даже проскользил кончиками пальцев по оголенной коже её живота между топиком и брюками. — Я тут подумал…ты знала, что у нас есть коридор со слепой зоной? — тихо спросил он её. Таня скосила взгляд назад. Она выглядела заинтересованной. — Не хочешь туда…сходить? — Сердце колотилось как сумасшедшее. Павел, затаив дыхание, жадно поймал легчайший кивок головой, обхватив девичий локоток пальцами. Обычно он не был склонен к риску. И к экспериментам. Но с Таней в нём словно пробудилась запоздалая юность — он хотел этого. Хотел разнообразия, хотел подарить себе больше раскованности… Над ней приходилось ещё работать, но Павел очень старался. Его чувственная артистичная натура училась заново себя проявлять, шаг за шагом. Он прижимает её к одному из книжных шкафов. Пыль летит, светит закатное солнце. Его косой оранжевый свет проникает через одно из западных окон, доходя до них лишь одиноким острым лучом. Таня обнимает его крепко за шею, целует напористо в губы. Он падает перед ней на колени. Утыкается лбом сначала в грудь, потом ведет от неё ртом через тонкую ткань светлой одежды до самого низа живота. Его ладони плавно скользят и оглаживают по бокам вдогонку к за губами. В этом сокровенном движении есть что-то трогательное, интимное, почти обожествляющее. Она задыхается, когда он целует её между бедер. Когда спускает брюки ниже, оголяя влажную вязкую щель, и припадает к ней губами. Мычит от удовольствия, приподнимается на самые носочки и хватает его за волосы — её лицо, пылающее единственным ярким цветом среди пастельно-грязных тонов библиотеки, кажется ему самым прекрасным, что он когда-либо видел. Ему хочется запечатлеть её в памяти, как фотографии на обложках книг Бротигана запечатляли очаровательную самобытную сюрреалистичность. — Паш… Задыхается. Её голос дребезжит, словно зной, идущий от раскаленного асфальта. Хватка пальчиков усиливается. Она терпко-сладкая, острая, и её одежда наталкивает его на сравнение с апельсиновым портвейном. Кончиком языка он описывает долгую большую дугу сначала на ней, потом «в» — у Тани подкашиваются ноги, и она едва не падает на пол. Павел прикрывает глаза, дышит сбивчиво в её лобковые волосы и учащает движение языка. Подхватывает под ягодицы и помогает устоять. Он медленно долго смаковал её вкус, насколько им позволяло время и оттягивание момента первого оргазма. Поднялся ветер и окна задребезжали — сахар часто крошится на ветру.* — Что это? — спросила она, когда наконец смогла перевести дух и постепенно выпрямить округлившуюся спину. — Ветер, — ответил Павел, утирая рот тыльной стороной ладони, когда ветер неожиданно стих и раздался пикающий звук вошедшего человека. Таня, судорожно натянув на себя штаны, помогла Паше встать и смачно поцеловала его в ещё влажные губы. — С меня дома должок, — прошептала она, притянув его к себе крепче за талию и целуя уже более развязно и горячо. Когда возле стойки раздался знакомый голос Владимира, зовущий её, она выбежала из запутанного коридора между книжными шкафами, на ходу поправляя прическу, одежду и, самое главное, ремень с солнышками на штанах. — Я не вовремя? — Щербаков со слабым удивлением оглядел с головы до ног краснющую девушку. — Нет, что вы! Я просто…отходила пить чай. — Любите горячее даже в жару? — Жары пока ещё нет, а у нас тут ужасно холодно с кондиционерами. Вот и согреваемся, чем можем. — Таня очень ловко перевела тему, когда заметила, что мужчина пришел не с пустыми руками. — Дочитали? Будто вспомнив, зачем пришёл, Владимир неловко положил на стойку сборник. — Да. Вы оказались правы, Ахматова — это…нечто. — Что больше всего запомнилось? — Таня мягко прищурилась, принимая книгу и снимая долг с Владимира из базы. — Песня последней встречи. — Владимир дёрнул уголком рта, словно ему было неловко. — О, я даже учила её для тренировки памяти. Прекрасное, пускай и очень грустное стихотворение. — Помолчав, она следом добавила: — Вам посоветовать что-нибудь ещё? — Что-нибудь из прозы в этот раз. — Дам вам произведения О.Генри. Его рассказы во многом юмористические, но, на самом деле, очень серьезные. Не обходят социальные мотивы и простые человеческие горести. Уверена, они дадут вам пищу для размышлений и не сильно загрузят голову. Он был мастером коротких рассказов. — Заметив, что мужчина задумался о чем-то своем, Таня привлекла его внимание уже после того как принесла саму книгу. Хлопнув ею о стойку, она будто вывела Владимира из транса. — У вас…все в порядке? — Таня, будьте аккуратны по вечерам, — неожиданно произнёс он. — В последнее время у нас здесь неспокойно. — Я умею за себя постоять. — Меж бровей пролегла едва заметная недоумевающая складка. — На вас…напали? — Всё же старайтесь не оставаться одна надолго. — Забрав книгу, Владимир сразу же отправился на выход, не ответив на её последний вопрос. — Вам, кстати, жёлтый очень к лицу. И спасибо за книгу. — Владимир. — Таня его остановила своим голосом. — Если вам вдруг нужна будет…помощь или что-то близкое к тому, обращайтесь сюда. Сделаем все, что в наших силах. Его дегтярно-черные глаза словно заручились искрой от неё. Он подошёл обратно к стойке и, взяв один из желтых стикеров, написал на нём свой номер. — Спасибо. Вы очень добры. Это…на всякий случай. Если что-то случится, вы всегда сможете мне позвонить. — Спасибо… — Таня растерянно приняла стикер, положив его сразу же в сумку. — До встречи! Когда Паша вышел к ней и пришла пора закрываться (короткий рабочий день, Слава Богу), Таню не отпускало нехорошее колючее ощущение, поселившееся глубоко внутри её живота.