3. Рубеж.

«Прикосновение предшествует зрению, предшествует речи. Это первый и последний язык, и он никогда не лжет». ©Маргарет Этвуд. — Нет, Паш, так дело не пойдёт! Я устала бегать от своей кровати к твоему матрасу. Теперь мы будем спать вместе! — Но!.. — Никаких «но»! Что ты как маленький, ей Богу! Я ведь тебя не укушу, из-за твоих ночных припадков ни ты, ни я не высыпаемся, а нам, вообще-то, завтра на работу рано вставать! Я над учебниками засыпаю после библиотеки сижу, ты саботируешь своим поведением моё обучение! — Таня буквально тащила его за ворот рубашки за собой, не позволяя упереться ногами в пол или как-то оттянуть момент неизбежного. Никогда ещё так точно она не озвучивала главную возникшую проблему и свою мысль, как это было сейчас. — Паша. — Её глаза предостерегающе блеснули, она резко развернулась. — Не спорь. Тебе же лучше станет, почему ты сопротивляешься??? — Я не знаю, я просто!.. — Он встал на месте, возвышаясь над ней, и выглядел таким же упрямым в своём желании позволить ей сохранить личный угол, сколько и она сама в своём желании этот угол с ним разделить. — Пашенька, родной. — Таня терпеливо заговорила и прикрыла глаза, делая глубокий вдох. — Если ты сейчас же не ляжешь сам, клянусь, я тебя скручу и утащу в постель, как какая-нибудь сирена непутевого матроса в воды морские! Угроза была весомая. И сравнение с сиреной — дельное и очень точное, хотя в его представлении Танечка, скорее, походила временами на Жанну Д`арк или Тургеневскую Асю, чем на жительницу морских глубин. Но именно это его и заставляло вцепляться в своё решение так, словно, отпусти он его, Павел позволит чему-то случится, что произойти было не должно. — Таня, у тебя должно быть своё место, — молебно произнёс он, словно не зная, как ещё до неё достучаться. — Это я уже сотню раз слышала. Мое место там, где ты. — Она взяла его руки в свои и успокаивающе погладила по тыльной стороне большими пальцами. — Идём же. Они вот уже как несколько месяцев жили вот так. Таня взялась за ум и начала заниматься по составленным им спискам образовательной литературы, грызя всесторонне гранит науки как в дневные рабочие часы, так и в вечерние. Увидеть без книги в руках её сейчас было настоящей редкостью. Она помогала ему в библиотеке обслуживать клиентов и подбирать для них чтиво, давала советы и рекомендации по тому, что её саму глубоко трогало, училась вести регистрацию периодических изданий и, как они когда-то давно договаривались, по вечерам разыгрывала с ним сценки из художественной литературы, которую они читали вдвоем в свободное время. На памяти Павла самым ярким проявлением артистичности у неё стала роль леди Макбет, которую, впрочем, Таня критично разнесла в пух и прах под конец чтения. Она извратила жизнь и себе, и мужу своей неуемной жаждой власти — так рассудила Татьяночка, когда последняя страница оказалась перевернута и закрыта вместе с самой книгой. Беда была в том, что нагрузка по делам на Танечку сильно выросла, но она перестала нормально высыпаться. И главным ключом к решению этой проблемы она видела в смене раздельных спальных мест на общее. Павел смущался. И да, ему было неловко! Но Таня была права — своим детским «не хочу», «не могу», «не буду» он осложнял жизнь как ей, так и себе самому тоже. Нужно было проявить гибкость и уступчивость. Вздохнув, он сдался и наконец последовал за ней. Его внутренний иррациональный страх не оправдал себя — катастрофы не случилось, когда он оказался позади неё. Её и не случилось тогда, когда Павел позволил себе придвинуться ближе, а Таня, взяв его руки в свои, ими же себя и обняла. Её тело за несколько месяцев успело измениться в лучшую сторону — следы вынужденных голодовок постепенно ушли, уступив место округлости и большей плавности изгибов. И Павел, сколько бы старался не заострять на этом внимание, не мог этой перемены не заметить. — Наталья Ивановна сказала, что может помочь оформить попечительство над тобой, чтобы мы спокойно получили потом паспорт… Это всего лишь формальность, чтобы у тебя не возникало никаких проблем с устройством в будущем, — забормотал он ей в затылок, стараясь удерживая руки в том месте, куда их положили. То есть на её животе и не выше. — С наступлением твоего совершеннолетия ты будешь вольна заниматься оформлением самостоятельно, без получения её согласия. — Опасно это. Вдруг органы опеки всё пронюхают и меня заберут? — Я им этого не позволю, не переживай. — Павел сжал её в руках невольно сильнее, прижимая теснее к своей груди, и Таня заерзала. Веки рядом с ней стали сами собой наливаться свинцом и закрываться под тяжестью прошедшего дня. — Если бы я мог, я оформил бы его на себя. Но наблюдение у психиатра, увы, не позволяет мне такой роскоши. — Наталья Иванова хорошая женщина, ничего страшного. — Таня отвечала, уткнувшись носом в подушку, уже совсем сонным голосом. — Если дальше оформления бумажек ничего не пойдёт, я спокойно два года посижу под её присмотром. В конце концов, плохой человек не стал бы два месяца подряд выяснять этот вопрос, чтобы просто помочь нам. — И то верно. — Он почувствовал, что она сжала его длинные пальцы своими пальчиками. — Ты ей очень нравишься. И не только ей. Наши посетители от тебя в восторге. — У меня хороший учитель. — Таня издала нечто близкое к кокетливому смешку. Развернулась к нему лицом и переместила его ладони себе на спину. Дыхание от столь близкого нахождения её лица к его спёрло. Кончики холодных пальцев выписывали на внутренней стороне сгиба его локтя щекотливые узоры. — Куда пойдём завтра после работы гулять? — Павел чувствовал, что всем своим существом сконцентрировался на её легких игривых манипуляциях. — Когда я жила на улице, бывали случаи, что приходилось выбивать себе место в ночлежках возле Литейного моста. Ужасное зловонное местечко, скажу я тебе, но когда у меня не получалось этого сделать, я летом подыскивала себе места под открытым небом. Например, я спала как-то с неделю на старинных крышах МПВО и слушала, как гиды водили там людей. Память у меня хорошая, запомнила я много, так что устрою тебе экскурсию в районе треугольника улицы Рубинштейна в обход покупке билета. Он осторожно поймал её руку и сплёл их пальцы. Обычно теплая и даже горячая, сейчас Таня явно мерзла. Павел притянул её ближе к себе, тихо шумно выдыхая в изгиб девичьего плеча, когда она оплела его тонкие длинные ноги своими. — Не хочу, чтобы ты когда-нибудь снова попала на улицу. — После той жизни, что я узнала с тобой, я тоже не хочу. Так что…пожалуйста, не пропадай неожиданно никуда, хорошо? — Она устроила свободную ладонь на его спине, сминая ткань спальной рубашки пальцами, и ткнулась лицом в гладкую грудь. Таня слышала и чувствовала — сердце у Павла билось быстрее обычного. Оно всегда так отрывисто стучало, как у запыхавшейся птички, когда она его обнимала. — Я тебя никогда не оставлю, обещаю. — А я от тебя никогда не сбегу. Обвив её стан аккуратно длинной рукой, Павел смог наконец-то спокойно провалиться в сладкое временное забытье.

***

Во вторник в библиотеке не наблюдалось особой оживленности. Студенты, обычно посещавшие их ближе к вечеру, находились сейчас на занятиях, Паша ушёл проверить перед прибытием проверки условия хранения книг и заняться подшивкой периодических изданий, так что Танечка сидела пока вместо него за стойкой и следила за загрузкой цифровой копии базы последних данных по посетителям на компьютере, паралелльно дочитывая «Дневник лишнего человека». Заметив потерянного человека в потрепанной спортивной куртке и худи, Таня, с любопытством перегнувшись через стойку, попыталась рассмотреть его лицо. Какие интересные у него были татуировки вокруг глаз… — Здравствуйте? — Здравствуйте. Я у вас тут в первый раз и… — Не знаете, как оно у нас делается и ищете помощи, да? — протянула она с улыбкой чеширского кота. — Да, именно. — Он натянул капюшон на лицо сильнее. — Ищу что почитать. — Хм… Проза, поэзия? — Над чем вы бы не заснули? — В лоб спросил он её, и Таня на секунду даже растерялась. Едва подавив смех, она отобрала ладонь ото рта. Родственная душа практически нашлась. — До недавнего времени я спала буквально над любой книгой, так что мне нужно подумать. Одну секунду. Она стала перебирать в голове то, что вызвало у неё в последние недели чтения наибольший эмоциональный отклик. — Хм… Пожалуй, вам стоит начать с чего-то пронзительного, но не очень сложного… Ахматовой, например. — Я не особо люблю женскую поэзию, — хмуро отозвался он. — Как и я тоже, — легко и спокойно ответила она. — Однако я начала её читать и, как видите, втянулась. Вас тоже может затянуть. Излучаемая Таней уверенность заставила Владимира аккуратно взять томик поэтессы в свои перебинтованные руки. Их мизинцы перекрестились на середине корешка. Мужчина вздрогнул и растерянно вскинул на неё глаза. Таня уставилась на него в ответ и аккуратно убрала руку. — Потом приходите и делитесь, как вам. Уж больно интересно, угадали ли я или нет. — Она весело проследовала к компьютеру и открыла окошко записи. — Как вас записать? — Владимир Щербаков. — Владимир всё ещё смотрел на неё будто пуганно исподлобья. — Вы очень молодая для Ахматовой. Удивительно, что она вам понравилась. — М-м-м, девушки в 16 лет разные бывают, знаете. — Она постаралась пропустить его слова мимо себя, однако её брови едва заметно дрогнули. — Вы вот тоже не выглядите как большой любитель литературы. Однако вы здесь. — Так оно и есть. — Он скупо улыбнулся и издал тихий смешок. — По совету одного человека зашёл. Он сказал… Это может мне помочь. Иногда то, что кажется, оказывается тем, что оно есть. — Быть может, он был прав? В конце концов, мы с вами познакомились. — Таня протянула ему руку. — Я Таня, если что. — Благородное имя. — Но в одно время Татьян было как грязи. А сейчас почти нет. Как думаете, повезло жить здесь и сейчас? — Она засмеялась. Владимир пожал её руку, заострив внимание на том, что за ними уже давно наблюдают. — Это уж как посмотреть. Был рад знакомству, Таня. Спасибо за помощь. — Это взаимно, Владимир. Когда мужчина наконец отправился к выходу, он задержался рядом со вторым библиотекарем, затормозив. — Ваша? — Он кивнул на стойку с компьютером. — Племянница, — уже на автомате ответил Павел, чувствуя странный, несвойственный ему прилив раздражения к человеку, который ему ничего плохого не сделал. Его зелёные глаза пристально смотрели на посетителя сверху вниз. — Хорошая. Далеко пойдёт она у вас. — Да, Таня… — Он, резко переменившись в лице, мягко нежно на неё посмотрел. — Она славная. Иногда мне кажется, что она вот-вот меня самого с поста библиотекаря сместит. Но, как видите, работаю ещё. Владимир проследил этот взгляд, но никак его не прокомментировал. Дяди все разные и смотрят на своих племянниц по-разному, хотя… Конкретно этот взгляд охарактеризовать как семейный у него никак не получалось. Привидится ещё такое. Бог с ним, это маловероятно. — Загляну к вам ещё, как дочитаю. — Он продемонстрировал взятый сборник и, запихнув тот подмышку, наконец вышел. — Будем ждать. — Донеслось ему в спину. — До свидания.

***

— Ты какой-то молчаливый сегодня после работы. Всё нормально? Они с первых минут погрузились в таинственный мир чердаков и крыш, когда она помогла ему обойти систему охраны. Выбрались на свет высоко над землей, и перед ними предстала небесная линия Петербурга с видом на главные архитектурные доминанты: Казанский и Исаакиевский соборы, храм Спаса на Крови, шпиль Адмиралтейства, Александровскую колонну и небоскреб Лахта-центра. Вид был необыкновенным, и Павел даже завидовал, что Таня имела больше времени им любоваться, чем он сам, пускай и вынужденно. Таня живым языком рассказывала о строительстве зданий и стилях архитектуры парадного Петербурга, которые запомнила сама. Нередко вставляла шутки для разряжения обстановки, когда касалась эпохальных событий, и внимательно следила за реакцией Павла. Он словно слушал её, но в то же время и нет, погрузившись частично в себя и свои мысли. — Да, все хорошо. — А, по-моему, не хорошо. Что с тобой? Тебе здесь не нравится? Он не хотел её обидеть своим поведением, но ничего не мог сделать со своими чувствами. Боже, что с ним происходило? Неужели он приревновал Танечку к клиенту? Нельзя же было надеяться, что всё её внимание будет абсолютно его! Однако ему бы этого хотелось. Вениамин Самуилович мельком в своих записях отмечал, что у Павла патологическая потребность во внимании… Он явно не желал, чтобы Тихонов эти записи увидел, однако, отвлекшись в один из приемов на телефонный звонок, сам того не ведая предоставил Павлу возможность заглянуть в них. Да, одним глазом, но и этого хватило, чтобы Тихонов узнал много нового о себе, чего знать (или признавать) никогда не хотел. Поиск правды многих людей приводил только к горечи. Таня всё ещё настаивала, чтобы он перестал посещать его. Несмотря на то, что доктор выказывал положительное отношение к появлению девушки в жизни Павла, ей он не нравился. Она не могла объяснить своё отношение рационально, — можно было сказать, что у неё била тревогу интуиция, — но, в отличие от Тихонова, была убеждена, что что-то с этим докторишкой было не то. Павел поднял на неё прямой взгляд. Она ответила ему таким же. В заходящих лучах солнца небо раскрасилось тревожным бронзово-жёлтым цветом, градиентом переходя всё больше к красному. Словно надрывная рана, из которой постепенно вытекала кровь, оно заставляло чувствовать сильнее давящий груз неизбежности на своих плечах. — Таня, я хотел тебя спросить про того мужчину…не то чтобы это было моё дело… Таня склонила голову к плечу. Её глаза озарились пониманием. — Ты серьезно? Нет. Нет-нет-нет, Паша, да брось! Я просто нашла его интересным клиентом, ничего больше. Он не смог скрыть выдох облегчения. — То есть…он тебе не понравился? — Ты приревновал меня к клиенту? — Она неожиданно широко улыбнулась, чем ввергла его в глубокое смущение. — Боже, ты такой милый. Меня ещё ни разу никто не ревновал. Он попал. Захотелось пропасть резко с этой планеты, с этой крыши, из этого мира, лишь бы не чувствовать, как уши кусает смущение вместо холодного мартовского ветра. — Нет, я просто…он ведь тебя старше, а ты так с ним общалась…я за тебя пережи… Не дожидаясь его полноценного объяснения, Таня успела подобраться ближе. Иногда Павел забывал, что по рамкам девочек своего возраста она считалась высокой, просто он был заметно её выше. Крепкой, даже сильной. Это особенно чувствовалось, когда она его обнимала порывисто поперек талии, прижимая к себе. Вот как сейчас. Её ладони скользнули по его шарфу. Она подтянулась на нём (склонив его вниз), и её губы врезались в его уголок губ, оставляя теплое смазанное прикосновение. Оставляя его самого в полнейшем смятении, с тяжело раскрывающимися крыльями острого носа и возбужденно бьющимся сердцем в груди. — Мне, может, нравятся люди старше меня, — многозначительно произнесла она, смешливо щурясь. — Только Владимира это не касается. Он, скорее, мне мог бы стать другом. Идём, а то закат сейчас пропустим. Я тебя ради него сюда привела. Протянув Павлу руку, Таня потащила его на скос одной из крыш. Скинув куртку с плеч, она расстелила её и устроилась вместе с ним на ней. Чтобы Танечка не замерзла в одной тонкой флисовой кофточке, Тихонов мгновенно утащил её под свой плащ, грея непосредственно близостью своего тела. — Знаешь, мне сразу одна цитата вспомнилась… — Какая же? — Он говорил так тихо, словно боялся, что мираж вот-вот рассеится, и он останется вновь один. Не станет ни крышки, ни Тани, ни этих горячих рук, обнимающих его вновь за талию. — У счастья нет завтрашнего дня; у него нет и вчерашнего; оно не помнит прошедшего, не думает о будущем; у него есть настоящее — и то не день, а мгновенье. — Сразу видно, кто-то недавно углубился в Тургенева. — Он растянул губы в улыбке. Скользнув кончиками пальцев по его руке в незатейливой ласке, Таня заметила длинную белую полоску шрама, уходящую далеко к сгибу локтя. Странно…как она ночью могла его не увидеть? — Он ужасен, да? — Павел стыдливо прикрыл запястье тканью свитера. — Нет. — Она медленно задумчиво поморгала. — Нет, ничего он не ужасен. У меня тоже есть. Вот, смотри. — Таня приподняла волосы над лбом, показывая ему белый шрам, уходящий к корню волос. — Бутылкой ударили в ходе драки. Мужские пальцы бережно изучающе повторили края грубой белой кожи, словно касались чего-то настолько интимного, чего остальным было увидеть не дано. — Ты всё равно очень красивая. Она смущенно усмехнулась. Поднесла его запястье к своим губам и оставила на нём бережный поцелуй. — Ты тоже. И я пыталась сказать, что я с тобой счастлива. А ты со мной счастлив? Разряд электричества забежал от того места, к которому она прикоснулась губами. Так его ещё никто не касался. Никто не относился бережно к памяти о том, что Павел из своей жизни хотел бы сам вычеркнуть. — Счастлив. — Его бархатный волнообразный голос вызвал у неё мурашки вдоль спины. — Впервые за столько лет я наконец-то счастлив, Танечка.