Глава 2

По дороге из воронки с брокколи на пути оказалось столько же камней и пыли, как по пути внутрь. Солнце давно начало садиться, оставив в качестве света лишь скудный луч, слабо помогавший рассмотреть пустые окрестности. Шо чуть не споткнулся о кусок асфальта и подумал, что остаток пути было бы легче пролететь; впрочем, он смертельно устал, и Фукуде бы вряд ли понравилось, если бы он оказался вне досягаемости. Серизава возглавлял их небольшую группу, решительно продвигаясь через обломки вместе с парящим впереди Папашей. Минегиши следовал за ними на почтительном расстоянии с другого конца. Порой он останавливался и глядел на гигантскую капусту, словно до сих пор пытался понять, что же с ней не так. До квартиры, последние две недели игравшую роль оперативной базы Шо и остальных, оставалось идти и идти — с их скоростью путь грозился занять несколько часов. Они не могли позволить, чтобы кто-либо увидел летающего в воздухе Папашу после того, как его лицо ранее этим днем было показано всем жителям города, так что все согласились, что остаток пути лучше провести в машине. Вне воронки было полно заброшенных автомобилей, но большинство либо раздавило камнями, либо перевернуло вверх тормашками из-за шоковой волны впоследствии взрыва. Хигашио наткнулся на что-то, похожее на парковочную площадку, затем решил осмотреть кладбище автомобилей в поиске чего-нибудь полезного. Шо не знал, что именно он искал, но в обычную машину семь человек влезть не могли. Хигашио оживился при виде избитого, заржавелого фургона, который вряд ли-то работал и до взрыва. Шо поплелся за ним, наблюдая, как он менял форму замка на двери у водительского сидения, пока вся поверхность не скривилась под его пальцами, вытянувшись в непонятную, скрюченную форму. — Эта штука ездить-то может? — подумал Шо вслух, шагая кругами вокруг фургона. На капоте лежало дерево, нехило раздавившее его под своим весом. — А с этим что не так? — Он указал на другой фургон в нескольких метрах от них, с видом гораздо менее покоцанным и на котором не было никаких деревьев. Хигашио даже не удосужился взглянуть, слишком занятый разрыванием пластика на руле. — Эту древность я хотя бы смогу взломать, — объяснил он. — Мне казалось, ты хорошо в таком разбирался, — пробубнил Шо. — Ты, должно быть, шутишь, мне не приходилось угонять тачку без ключа уже двадцать лет. Это не так легко, как показывают в кино. — Он бросил взгляд через плечо, махнув на Шо рукой. — Чего стоишь? Лучше бы убрал то дерево вместо того, чтоб на меня пялиться. Шо рассеянно сдвинул верхушку дерева, так, чтобы оно упало рядом с фургоном. — Может, ты когда-нибудь меня научишь. Скорее всего, ему не помешало бы научиться заводить машину без ключа зажигания. Хигашио знал много полезного. Не включая всего связанного со взломом и проникновением. — Так и быть. — Хигашио бегло улыбнулся в его сторону, прежде чем сесть в водительское сиденье. Он поиграл с некоторыми проводами, пока из них не брызнула вспышка огня и не заработал мотор. Шо освободил пассажирское сиденье Фукуде, так что другим оставалось только расположиться сзади. Фургон закряхтел, словно ему не хватало какой-то необходимой части, и мотор не по-доброму запыхтел, но сам автомобиль не развалился. Их всю дорогу трясло, пока они не выехали дальше в город, где на пути больше не встречалось обломков разрушенных зданий. Сзади было не так уж много места. Шо вплотную прижался к Ооцуки, чтобы не сидеть слишком близко к Серизаве или Минегиши. Снаружи доносились звуки сирен полицейских машин и машин скорой помощи, спешащих к зоне бедствия. Мигающие красные огни порой проглядывали в щель между задними дверьми, освещая Папашу, который лежал на спине, безжизненный, окруженный всеми. Шо отключился, наблюдая за лицом отца, думая о том, что не мог вспомнить, видел ли хоть когда-либо его спящим. Он только осознал, что заснул, когда Ооцуки легонько потряс его за плечо. Фургон к тому времени уже остановился, и вокруг, не считая урчащего на фоне мотора, царствовал необычайный покой. Хигашио с громким щелком отпер задние двери, и в грузовое отделение проник бледный свет уличного фонаря. Шо последовал за остальными наружу, протирая глаза, пытаясь привыкнуть к свету. Улица, на которой располагалась квартира, была изолирована и с едва удовлетворительным освещением, вокруг практически не было магазинов, которые могли бы привлечь людей. Довольно подозрительное местечко, но это играло им на руку. Нести бессознательного Папашу по лестнице было далеко не первым подозрительным делом, которым им пришлось здесь заниматься. Дабы избежать всяких неприятностей, Шо попросил Фукуду найти квартиру, где они бы не привлекли внимания. Подобно той, которую обычно арендуют приезжающие надолго туристы или люди, задержавшиеся по контрактной работе. Когда они уйдут так же быстро, как пришли, никто не будет задавать вопросов. Хигашио оперся на стену фургона, положив руку на пояс, рассматривая Папашу, словно он был какой-нибудь рояль или крупный буфет. Тот до сих пор лежал без сознания на полу заднего отделения; сто восемьдесят пять сантиметров, и каждый — как мертвый груз. Серизава бездумно протянул свою ауру, чтобы снова его поднять. — Никакого телекинеза, — обругал его Хигашио. — Ты так и ходишь по улицам, показывая всем свои силы? Мы же пытаемся не высовываться. — Не знаю, — пробормотал Серизава, неловко задергав рукава, и его аура втянулась в себя и поблекла. — Я не так часто бываю на людях… Хигашио махнул рукой, чтобы взамен он помог понести Папашу на руках. Решение не левитировать ничего было мудрое, ибо в тот же момент, как они вытащили Папашу из фургона, из жилого дома вышла женщина. Она застыла на пороге, бросая на каждого из них полный подозрения взгляд, наклонившись к двери и сжав рукой дверную ручку так, словно думала, убежать ли сейчас же обратно. Это было справедливо. Скорее всего, их нельзя было описать иначе, чем «подозрительные». Один ребенок в грязной одежде, пятеро взрослых, по-разному всклокоченных людей, старый, подозрительный фургон, и, разумеется, полумертвый мужчина в самом уродливом свитере, который только мог смастерить для него Хигашио. — Подвыпил родной! — сообщил Ооцуки, хлопнув Папашу по груди, словно напиваться вдрабадан для того было обычным делом. Женщина вышла из-за порога, стараясь не отрывать от них глаз. Когда она наконец отвернулась, то тут же поспешила прочь, громко зацокав каблуками по асфальту, и бросила на них взгляд еще по нескольку раз, пока окончательно не пропала за углом. Хигашио выдохнул через нос как-то уж очень отрешенно. Переместив руку Папаши так, чтобы та висела у него на плече, он дал Серизаве знак, чтобы тот пошел за ним. Нести Папашу до третьего этажа было не трудно, когда на лестнице не замечалось никого из посторонних. Шо побежал вперед, чтобы впустить остальных, держа дверь, пока Хигашио и Фукуда тащили Папашу через объединенную с кухней гостиную, составляющую основную часть квартиры. Учитывая, какой дешевой была аренда, место выглядело вполне прилично. Простая, непримечательная мебель, деревянные полы, скромные белые стены, украшенные парой безынтересных абстрактных картин. Чисто, но скучновато. Можно было подумать, что тут никто никогда не задерживался. Ни у кого из них не выдалось слишком много времени, чтобы подолгу здесь остаться — не считая последних нескольких дней, Шо в основном приходилось находиться в поле зрения отца, чтобы не вызывать подозрений. — Куда нам его положить? — спросил Хигашио, глядя вокруг в поиске места. Фукуда уже исчез в мелком коридоре по направлению к ванной и трем отдельным спальням. — Я достану один из свободных футонов. — Хорошо, но куда нам его положить? — снова спросил Хигашио. Тот не ответил, пока не вернулся со свернутым футоном, подушкой и одеялом, сложенными друг на друга. — Здесь, чтобы мы его видели, — сказал он. Хигашио с презрением глядел на одело. — Серьезно? Фукуда решительно смотрел ему в глаза, когда уронил вниз футон, открепил сцеплявшие его резинки и разложил на полу. Он кинул подушку в один конец и махнул рукой, дав остальным знак пройти. Ооцуки облокотился о кухонный стол напротив. — Получается, Сузуки Тоичиро теперь реально будет лежать у нас на полу, да? Никто не произнес ни слова. Папаша лежал, подпертый у стены между кухней и гостиной, где его тело никому бы не мешало. Его невозможно было избежать, куда ни посмотри: малоприятное напоминание, что им предстояло еще много работы. Хигашио почесал свои непослушные волосы, взъерошив их еще пуще прежнего. — Честно, плевать, хоть бы на полу у нас лежал премьер-министр; я помираю с голоду. Он бесцеремонно отвернулся и пошел искать чего-нибудь в кухонных шкафах. По другую сторону комнаты, Серизава стоял, прижатый к стене, разглядывая свои ладони, будто они были любопытными незнакомыми предметами. Даже на расстоянии нескольких метров Шо еще видел, как сильно они тряслись. — А я встретил премьер-министра сегодня, — пробормотал Серизава, разговаривая сам с собой. — Я даже не знал, как он выглядит… — Ребята, вы будете есть или как? У нас есть рис и болгарский перец, — Хигашио вынул единственный перец из пустого холодильника, в котором осталось только что-то похожее на бутылку вина. Кто угодно, кому не повезло делить с Хигашио кухню, знал, что он был абсолютно ужасным поваром. Наверное, никто из знакомых Шо людей не умел готовить хуже. Когда он не смешивал спонтанно ингредиенты, которым никогда, никогда не стоило быть вместе, он управлял кухней, словно потерял всю способность сосредоточиться: забывал снять пластиковую упаковку, оставлял горящей плиту, путал соль с сахаром. Напортачить у него удавалось всеми возможными способами. Но Фукуда лишь кивнул, когда Хигашио пошел наполнять рисоварку на столешнице. Шо слишком устал, чтобы его останавливать, как, похоже, и все остальные. Ооцуки сел за кухонный стол и стал завязывать свой хвост, наблюдая за Серизавой с Минегиши. Он молчал так долго, что Шо почти забыл о его присутствии. — Не хочу никого из вас выгонять, но куда вы теперь пойдете? — Ооцуки чуть наклонил голову, его тон немало подразумевал, что он-таки собирался их выгонять. — Не знаю, — пробубнил Серизава. Он с самого начала выглядел не слишком подобающе, но нынче темные синяки под глазами, пыль от асфальта в волосах и помятая черная кофта, единственная оставшаяся у него после жертвования своим хантэном, не делали ему милости. Шо понимал, что у остальных тоже был не наилучший вид, но вокруг Серизавы витала атмосфера человека, который только что потерял все в жизни и уже опустил руки. — Я не знаю, могу ли куда-то пойти, — заключил он с унылой покорностью. Фукуда посмотрел на него такими печальными глазами, что Шо тут же преисполнился тоскливого предвкушения, что он сейчас сделает что-то идиотское, например, предложит Серизаве остаться с ними. Фукуда был рожден с нездоровым количеством сострадания. Он мог пожалеть самых мерзких людей, лишь бы в их лицах отразилось достаточно печали и сожаления. — Разве тот Рейген не сказал, что тебе поможет? — вырвалось из Шо, прежде чем Фукуда что-то сказал. Серизава нахмурил брови и уставился в пол, словно с трудом мог вспомнить, кто Рейген вообще был. Это был довольно странный диалог; Рейген на удивление живо предложил свою помощь кому-то, кто был ему врагом всего пару часов назад. Конечно, Серизава спас ему жизнь. Он поставил на кон свою, чтобы это сделать. Рейген лишь оплачивал ему долг. Он спас и Шо… Папаша отпустил его, но он вернулся. Зачем? Шо раз за разом проигрывал прошедшие события в своем сознании, чувствуя тошноту с каждым новым представлением о них. Серизава не вернулся ради человека, которого никогда не видел раньше. Не вернулся за братом Рицу, который пару минут назад прорвался прямо через него. Он вернулся за Шо. — Рейген-сан… — подумал Серизава вслух. Шо больше не слышал своих мыслей, заглушенных прилившей к ушам кровью. Шо никогда не хотел его помощи. Он не хотел думать, как наитупейший человек во всем Когте оказался более находчивым, чем он. — …да. Он так сказал, — Серизава звучал так, словно сдался. Благодарность, вызволившая из него слезы еще тогда, когда Рейген отдал ему визитную карточку, не ответила ему на неясность его положения или на вопрос, как он мог положиться на незнакомца за ночлег. Шо было все равно. Он не хотел чувствовать себя иначе. Он не мог вынести идею о том, чтобы еще хоть секунду смотреть на этого человека, чтобы его нервная энергия продолжала висеть в воздухе черт знает сколько. К счастью, скоро заговорил Минегиши. — Я знаю пару людей в городе, — сказал он. — Можешь пойти со мной, пока мы не придумаем еще что-нибудь. Хигашио едва позволил Минегиши докончить предложение, пока не ввязался со своим. — Будет лучше, если ты останешься здесь, — сказал он. — Вряд ли кто-то еще будет искать виновника так далеко, тем более, мы можем остаться здесь по крайней мере до конца месяца. Шо предупредительно на него уставился, но тот лишь поднял перед собой руки. — Ты главный, но он-то нам помог. Думаю, мы ему должны. — Слышать от него такую филантропическую причину было довольно странно. Стало понятнее, когда он кивнул в сторону Папаши. — Вспомни, кто еще остается. Шо даже не додумался до такого. Хигашио был прав. Они не знали, что случится, когда Папаша проснется. Если он разозлится, если он попытается еще что-то провернуть, Шо с досадой понимал, что не сможет его остановить. Он неохотно повернулся к Серизаве. — Ты сможешь вырубить Папашу, если он нападет? Ни за что, но Шо просто хотел услышать, что тот мог сказать в свою защиту. — Я не позволю ничему с тобой случиться, — ответил Серизава с удивительной уверенностью. — Я был телохранителем Президента три года. Я не подведу. Шо серьезно сомневался, что Серизава их не подведет, если не считать его умение безукоризненно следовать приказам, но вряд ли он хвастался просто так. Шо глубоко вдохнул и еще больше выдохнул, подавленно закрыв лицо рукой. — Хорошо, значит, твоя новая работа — защищать всех от Папаши. Если просто сделаешь это и заткнешься, и не будешь стоять на пути, можешь оставаться. — Конечно, — горячо закивал Серизава. — Спасибо, Шо-кун, я не дам никому тебя обидеть, особенно Президенту, обещаю! На его глаза снова накатились слезы, до того он был рад иметь крышу над головой. — Только не заплачь еще, — сорвался Шо. Серизава выпрямился, вытирая лицо руками, которые до сих пор била неконтролируемая дрожь. Шо не успокаивала мысль, что между ним и его отцом, возможно, оставался лишь этот человек. Минегиши сзади отклонился от стены и выпрямился, засунув руки в карманы. — Полагаю, вам не понадобится моя поддержка, — сказал он. Прозвучало весьма ехидно, но, как всегда, с ним было трудно угадать. — Ты просто уйдешь? — спросил Шо, глядя на него скептически. — А что, ты меня остановишь? Не то чтобы он был у них в долгу. Какое-то время Минегиши лишь глядел на него, и Шо не нашел никакой подсказки к тому, о чем тот думал, в его пассивном, пустом выражении лица. — Ты умный мальчик, Шо-кун, но не более. Тебе бы запомнить это. — Может, завалишь с этим криптическим дерьмом и пойдешь домой? — не выдержал Ооцуки. Минегиши медленно повернул голову, уставившись на Ооцуки пугающе холодным взглядом. — Разве я сегодня уже не заставил тебя заткнуться? Фукуда чопорно поклонился в попытке срочно разрядить ситуацию. — Спасибо за все, Минегиши-сан. — За что его благодарить-то, — фыркнул Ооцуки. Игнорируя его, Минегиши повернулся со своим вечно гнусным лицом к Серизаве. — Удачи, — сказал он. Серизава открыл было рот, словно хотел что-то сказать, но Минегиши уже открыл дверь и ушел в коридор. Серизава нервно провел рукой по волосам, взяв в охапку спутанные кудри. Вдруг он выскочил наружу. Шо попытался и не успел схватить его за кофту прежде, чем сам оказался на лестничной площадке. Минегиши успел спуститься лишь по первой лестнице. Казалось, его душа выскочила из тела, когда он увидел бегущего за ним Серизаву, но его выражение тут же сменилось скучающим раздражением, когда тот схватил и заключил его в удушающие объятия. Шо стоял на пороге квартиры и наблюдал. Он не хотел вмешиваться, но не желал выпускать Серизаву из поля зрения. В определенный момент Серизава отпустил Минегиши и принялся рыдать в собственные руки. Минегиши не двинулся, остался на месте, лишь наблюдая, как тот плакал. Продолжалось это очень долго. Шо начал волноваться, что подумают соседи. Серизава наконец упал на первую ступеньку за ним, дрожащими пальцами хватаясь за волосы. — Скоро ты поймешь, что это к лучшему, — сказал Минегиши низким, монотонным голосом. Он остался еще на пару секунд, пока не отвернулся и не ушел прочь, оставив того позади. Его прощальные слова были холодным утешением; Серизава свернулся, покрыв голову руками, как щитом, будто боялся, что весь мир тотчас упадет на него. — Я могу?.. — Фукуда появился в дверном проеме позади Шо. Вопрос прозвучал неуверенно, словно он ожидал отрицательного ответа. Шо освободил путь, не зная, что думать по поводу того, что Фукуда мог посчитать его слишком жестокосердным, чтобы даже допустить кому-либо успокоить Серизаву. Фукуда спустился по лестнице и присел возле Серизавы, ради его комфорта положив руку ему на спину. Шо попытался подавить горький привкус во рту и пошел обратно. Может, он действительно не хотел, чтобы кто-либо жалел Серизаву. Может, действительно так, но о чем тому было плакать? Все обращались к нему нежнее, чем он того заслуживал. Ему стоило лишь состроить глазки, и все вокруг падали ниц, лишь бы помочь. Фукуда вернулся, еще держась за Серизаву, словно он бы потерялся, если бы ему поручили найти диван самостоятельно. Шо угрюмо глядел на них, пока Фукуда провожал его до дивана в гостиной, вежливо уговаривая присесть. У Серизавы был кошмарный вид. Шо подумал, стоило ли снова приказать ему прекратить рыдания, но сомневался, что в этот раз оно сработает. — Разве рис не должен быть готов? — спросил Ооцуки, не обращая и капли внимания на рыдавшего на диване человека. Коли то было возможно, Хигашио глядел на Серизаву с еще большим осуждением, чем Шо, крепко скрестив на груди руки. Он бросил один взгляд на рисоварку на столешнице. — Рис еще готовится. Ооцуки с подозрением взглянул на мелкий фонарик, мигавший без устали. — Сколько ты добавил воды? — Достаточно, — проворчал Хигашио, одним щелком по кнопке открыв крышку. — А, — сказал он и отключил механизм вовсе. — Ну. Все не так уж плохо. Шо не знал, что не так уж плохо должно означать. Он опасливо дожидался, пока Хигашио накладывал рис для четверых, сыпля сверху скромное количество нарезанного ранее перца. В то время к столешнице подошел Фукуда и уставился на него укоризненным взглядом. Хигашио уставился в ответ, взяв четыре миски в обе руки и поставив их на стол. Тем не менее, Фукуда наложил риса в пятую миску, достав из буфета свободные палочки, и предложил ее Серизаве. Он положил все на кофейный столик у дивана, так аккуратно, что едва издался звук. Шо попытался не дать этому себя взбесить, вместо этого выдвинул себе стул и попытался сосредоточиться на горстке мокрого риса, которым Хигашио его одарил. — Вам стоит что-нибудь поесть, — сказал Фукуда позади него. Шо оглянулся через плечо, и Серизава не выглядел так, будто хотел что-либо есть. Он практически не замечал еду. Фукуда вскоре сдался и с обескураженным вздохом присоединился к остальным за кухонным столом. «Обескураженный», возможно, было лучшим словом, чтобы описать каждого из них — никто не нашелся, что сказать. Ужин был переварен и пересолен, но съедобен. Пока Шо пытался заставить себя его проглотить, он глянул в сторону, где Папаша еще лежал на полу, укутанный в одеяло, словно они все оставались на ночевку, и вдруг вся эта ситуация показалась ему настолько смешной, что он засмеялся в голос и чуть не подавился рисом. Фукуда уставился, его палочки замерли на полпути ко рту. — Ничего, — сказал Шо, еще кашляя. Он спрятал лицо в ладонях, не в силах объяснять. В очередной раз неловкая тишина повисла над ними, но едва продержалась минуту, прежде чем Ооцуки хлопнул по столу, заставив всех остальных вздрогнуть. — Мы победили, а вы сидите такие тихие и печальные, — заявил он. — Знаете, что нам нужно? Выпить! Ооцуки резко поднялся и пошел к холодильнику. Он вытащил бутылку вина, последнее, что там было, будто она хранилась именно для этого дня. — Ты оставил красное вино в холодильнике? — спросил Хигашио, словно Ооцуки совершил преступление против человечества. Ооцуки вернулся к столку с четырьмя стаканами и поставил один перед Шо, затем открутил крышку бутылки с вином и налил немного в стакан. — Ему тринадцать, Ооцуки-сан, — пробормотал Фукуда. — Ладно тебе, — сказал Ооцуки и налил вино остальным. Он поднял стакан и ожидающе посмотрел на всех за столом. — Тост за спасение мира! Шо глотнул свой напиток. Тот был крайне горьким, со странным, искусственным послевкусием. Шо понятия не имел, каким хорошее или плохое вино должно быть на вкус, но, судя по выражению Хигашио который скептически перечитывал этикетку, это было плохое. — За твое здоровье, Серизава, — подразнил Ооцуки, чересчур громко и чуть презрительно. Серизава слегка подскочил при упоминании своего имени. Когда он поднял голову, Ооцуки в знак приветствия поднял стакан. — Просто хочу убедиться, что ты еще с нами. Ооцуки выпил содержимое стакана одним залпом и ударил им по столу с таким отвращением, что рассмешил Хигашио. — Где ты это достал? — усмехнулся тот. — В продуктовом? — Ооцуки вытер рот, словно надеялся таким образом избавиться от гадкого вкуса. — Извините, но я планирую поспать впервые за, наверное, неделю, и если для этого мне придется одному выпить целую бутылку поганого вина, то не обессудьте. Хигашио придвинул бутылку вместе со стаканом к Ооцуки. — Развлекайся. — Вот-вот. — Ооцуки наклонил стакан в сторону Хигашио, пока не проглотил содержимое так же быстро, как сделал с первым. Он поставил его поверх другого и указал на тот, что был у Шо. — Наш прекрасный лидер со мной выпьет, или мне об этом тоже позаботиться? Шо выдавил кривобокую ухмылку. — Да бери уже. Ооцуки изо всех сил старался поднять всем настроение, и Шо бы с радостью это принял, но трудно было повеселиться, когда Фукуда не отрывал взгляда от его профиля. Он беспокоился, и по хорошей причине, но Шо просто желал, чтобы его переживания не передавались ему. Видимо, Ооцуки тоже заметил, ибо не стал просить вино Фукуды, лишь снял руки со стола и неуверенно их скрестил. — Лидер, нам нужно решить, что делать с твоим отцом, — сказал Фукуда. Шо уже пытался об этом думать — серьезно пытался проанализировать их положение как техническую проблему, которую им стоило исправить, но все в его голове спуталось с разочарованием и другими эмоциями, с которыми он не хотел иметь дело. Отец даже не смог соответствовать его худшим ожиданиям. Это настолько выбило Шо из колеи, что теперь невозможно было предугадать, что случится дальше. — Я не думал, что все так пойдет, — пробубнил он. От изумления у Фукуды поднялись брови. — И что ты думал? — Что я умру, и вам придется с этим разбираться? — Шо засмеялся, но все остальные молчали. Они не смели даже взглянуть на него. Он знал, чего ожидал, но признавать это вслух казалось глупо и по-детски. Так или иначе, он всегда просил членов своей небольшой команды об искренности. Не быть же ему лицемером. — Наверное… я думал, что если смогу доказать, насколько сильнее я стал, то он поймет, что я больше не ребенок. И, может, тогда мы бы поговорили, и… он бы увидел, что я теперь понимаю, как все устроено, и, может, он бы понял, что мое мнение чего-то стоит. В комнате царила полнейшая тишина. От этого Шо наполнила еще большая неуверенность. — Я и так знаю, что звучит тупо, — сказал он заранее, пожав плечами. — Ну, да… — ответил Хигашио, будто не знал, как окончить предложение. Правда оказывается неприятной, когда ее бросают в лицо, а не оставляют вариться в твоем собственном мозгу. — …но вполне нормально быть немного глупым. Без рисков нельзя сделать прогресса. Он нахмурился и отодвинул полупустую миску риса, чтобы поставить руки на стол. — Иногда людям нужен кто-то достаточно тупой, кто в них бы поверил. Иначе они тебя разочаруют. Ты не можешь предугадать, как все пройдет. — Но я должен, — сказал Шо. — Он мой отец. Я знал его всю жизнь. Ооцуки налил еще вина в стакан, который изначально был у Шо. — Приятель, мне кажется, Серизава знает его лучше, чем ты. — Нет, неправда. — Неправда? — Ооцуки дал Шо многозначительный взгляд, наполовину спрятанный за вечно скрывающей глаза челкой. — Ты практически не виделся с отцом с тех пор, как я с тобой познакомился. Всего за полдня Серизаве удалось убедить всех в его, очевидно, героической, добродушной и всезнающей натуре. Какая чушь — он не представлял собой ничего из этих вещей. Никогда. Шо не моргнет глазом, если Серизава предаст их, как только Папаша проснется. Он едва мог существовать, не цепляясь за кого-то поумнее. Шо повернулся лицом к нежеланному гостю, который до сих пор сидел, сгорбившись, беспрестанно глядя на свои дрожащие руки. — Серизава! — рявкнул Шо. Серизава мгновенно выпрямился, словно его торкнуло током. Он тут же вспотел при понимании, что взгляд всех остальных в комнате тоже был прикован к нему. — Раз ты так хорошо его знаешь, что ты предлагаешь сделать с Папашей? — сказал Шо. Он слегка понурил головой. — Я… — начал он и не вымолвил больше не звука. — В чем вообще заключался план? Когда вы захватили бы мир. Что он тебе обещал? — Ничего, — спохватился он, — я… — То есть если бы вы правили миром, ты бы с радостью продолжил быть его телохранителем, просто делая все, что он скажет? — Шо казалось, что чем больше говорил, тем больше свирепел. — Серьезно? Ты только это и умеешь? Серизава осторожно взглянул на него. — Это так плохо?.. Шо не знал, что сказать, лишь повернулся к остальным, указывая на Серизаву одной рукой, без слов подчеркивая, что да, это было так плохо. Его сбило с толку, когда Серизава за его спиной без спросу заговорил. Шо не ожидал, чтобы он ответил, да еще и не бессвязным бормотанием. — Был человек, который говорил, что он из правительства. — Голос Серизавы был низкий, слова — медленны и извилисты. — Он работал у Президента в качестве наемника, но предал нас… Шо уставился на Серизаву, облокотившись о спинку стула. Для него это были новости. — Кто? — Джозеф. По-моему, так его звали? — Серизава нахмурил брови, словно его мыслительный процесс занимал много сил. — Да. Иностранец. Джозеф. Это что-то напоминало. Шо видел его в штабе пару раз за последние несколько недель. — Тот парень, который все время курил, так? Серизава живо закивал. — Думаю, правительство следило за Когтем. Я думаю… я думаю, мы должны отдать Президента им. Серизава лишь секунду имел уверенность в своем утверждении, затем потерял ее при пристальном взгляде Шо. Его плечи поникли, он продолжил нервно глядеть в пол, пока не набрался уверенности, чтобы снова посмотреть ему в глаза. — Я тут думал, и… — Он взглянул Шо в глаза, но зрительный контакт продержался лишь миг. — Я… все то, что он тебе наговорил. Это неправильно. Говорить так с собственным сыном, это… это ужасно. Он ужасный человек. Серизава покачал головой, бормоча, словно говорил уже с самим собой. — Он не может выйти на свободу. Он опасен. Серизаве понадобилось три года, чтобы понять то, что ему стоило осознать в первую неделю после встречи с Папашей. Шо про себя подумал, каково быть таким тупоголовым, но даже не мог представить, что все это время происходило в голове у Серизавы. Что заставило его прийти в себя именно сегодня до сих пор оставалось загадкой. — Думаешь, Джозеф с этим поможет? — скептически спросил Хигашио. — Как нам с ним связаться-то? — Не знаю… — Серизава в глубокой задумчивости ковырял кожу на ладонях. — Президент должен знать. Разумеется, его самостоятельности хватило лишь на две минуты. Шо сразу потерял интерес к тому, что он еще собирался сказать. Ооцуки налил себе очередной стакан вина. — Разве мы не можем отдать его полиции, чтобы они с ним разобрались? — Отдать его кучке бесполезных полицейских? — Хигашио глянул на бутылку вина, словно теперь думал конфисковать ее. — Отлично сработает, когда он проснется и решит взорвать все в округе. — Действительно. — Ооцуки допил содержимое без особого энтузиазма. Серизава теперь смотрел Шо прямо в глаза, или, скорее, сквозь него, бессознательно качая головой. — Тебя не должно здесь быть. Это нечестно. Что это вообще значило? Шо всегда был здесь. Это была его жизнь с тех пор, как ему исполнилось восемь, его мать ушла и Коготь вырос во что-то еще более извращенное, чем уже было. Это была его жизнь три года назад, когда Серизава впервые появился у них и ничего не сделал, ничего не сказал, не сказал Папаше, что его действия, его слова, его упования на единственного сына были нечестны. — Ну а я все равно здесь, — прошипел Шо. Он ненавидел этого человека. Ненавидел его не так, как недолюбливал каждого члена Когтя, который ранил или предал его. Серизава мог бы что-то сделать. Он мог бы проявить интерес, но решил делать этого. Серизава был одним из самых сильных эсперов, которых Шо знал, и, где-то за всей этой тупостью, Шо знал, что он был наблюдателен. Он соображал, когда хотел. Но никогда, никогда не пытался. Он провел всю жизнь, делая хрен знает что, закрывая глаза на весь мир и позволяя ему скатиться в тартарары. — Я пытаюсь все уладить, — продолжил Шо, — может, тебе стоит хотя бы поблагодарить меня. — Тебе не нужно с этим разбираться, — сказал Серизава. — Я тоже наговорил ужасных вещей, я даже не понимал, что делаю. Это неправильно. Мне так… — Не говори, что тебе жаль, мне насрать! Шо стоял посередине комнаты, сжав кулаки, его силы заполыхали по своей воле. Вместе со скрипом ножек стула о паркет Фукуда тоже поднялся. Он положил руку на плечо Шо, либо чтобы остановить его, либо чтобы успокоить и сказать, что он слишком резко реагирует, Шо не знал, он просто не хотел ее там. Он сорвал руку с плеча, и на лице Фукуды отразился настоящий страх. Он пропал в тот же миг, но был, без сомнения. Серизава нисколько не испугался, лишь глядел на него с расстроенным видом. Спокойным — спокойнее, чем он был на протяжении всего дня, и Шо ненавидел его так сильно, что едва ли мог сдержать эти чувства в себе. Он должен был его бояться. Он был сильнее Шо, но медленным и без должной подготовки. Шо с легкостью мог причинить ему боль; вбить его голову в кофейный столик и разбить ему череп, разрушить все здание и раздавить его, как он должен был быть раздавлен своим любимым Президентом, он мог— Шо дернулся, когда бутылка вина позади лопнула и раскололась на части, пролив свои остатки на поверхность стола. Он даже не осознал, что оказывал такое давление на квартиру. Фукуда снова ступил вперед. — Шо-кун, остановись. Тот даже не повысил голоса. Фукуда никогда не звал его по имени, но Шо все понял. Он не являлся в этот момент лидером, лишь избалованным ребенком, закатывающим истерику, пытающимся начать ссору без причины. Шо поднял подбородок, отвернулся и прошел между Фукудой и отцом, ни на кого не глядя, и, заставляя себя не бежать, обошел кухонный стол и сбежал в свою спальню. Он закрыл за собой дверь так учтиво, как только мог, и замер, стараясь набрать в грудь воздуха. Он сам напросился. Если бы он был предусмотрительнее, если бы был умнее, сегодняшнего дня бы не произошло. Он был опрометчив, нетерпелив и глуп. Класть вину на Серизаву было незачем. Винить было некого, кроме себя. Шо оставили в покое, и этому он был рад. Какое-то время он позволил себе посидеть на двуспальной кровати и ничего не делать. Из кухни доносился голос Ооцуки, но в здании была практически полная тишина. Он не знал, были ли у них сверху соседи вообще. Если да, то они не привлекали к себе внимания. Шо не знал почти ничего об остальных жильцах. Они все равно скоро уедут, так что это не имело значения. Хотя они задержались в квартире на две недели, никто не стал распаковывать чемоданы. Шо делил свою комнату с Фукудой, и большинство их вещей до сих пор лежало в чемодане и большой спортивной сумке. После путешествий по всей Японии, когда они последние пару лет только и перескакивали из одного отделения в другое и выискивали одного эспера за другим, у них стало хорошо получаться брать с собой только самое необходимое. Когда на всех не хватало пространства или кроватей, Шо обычно спал вместе с Фукудой. Он ни за что бы не признался в этом, ибо ему уже давно не было одиннадцати, но так ему нравилось больше всего. Он спал рядом с Фукудой в стольких непонятных и незнакомых местах, что так просто было спокойнее. Заднее сидение машины, аэропорт в четыре утра, заброшенные дома и подозрительные отели, даже полицейский участок не один раз — пока Фукуда находился в поле зрения, Шо мог спать где угодно. Когда того не было, он просыпался от каждого звука, часто в панике и смятении, и практически не смыкал глаз. Самой крупной вещью, которую Шо носил с собой, была клетка для хомяков. Сейчас она стояла на комоде прямо у двери — его крохотная обитательница сидела в углу с напуганным видом. Шо надеялся, что его силы не затронули хомячиху; она была такая маленькая и хрупкая, а Шо был не самый нежный. Долгое время он вообще боялся брать ее на руки. Он открыл дверцу клетки и протянул руку к крохотному зверьку. Он вздохнул с облегчением, когда тот его не укусил, лишь позволил себя взять; идеально ровный серый шарик шерсти. Шо сел на кровать и прижал хомячиху к груди. Он был рад, что та не знала и капли о том, что случилось. Она наверняка проспала весь день, зарывшись в деревянной стружке на самом дне своей клетки. Фукуда кротко постучал в дверь, прежде чем войти внутрь. Шо закинул ноги на кровать и сложил их перед собой, соорудив для хомячихи некий забор, чтобы дать ей чуть-чуть побегать внутри. — Серизава-сан проследит за твоим отцом, — мягко сказал Фукуда. — Думаю, остальным лучше поспать, день был очень длинный. Шо кивнул. — Тебе лучше сходить в душ, — сказал Фукуда. — Мне нужно покормить Незуми, — Шо опустил ладонь, чтобы хомячиха на нее забралась. Фукуда вздохнул. В этом вздохе был намек на раздражение. — Хорошо, тогда я пока приму душ. — сказал он. Он порылся в чемодане в поиске ночной одежды и вышел из комнаты. Шо вернул Незуми в ее клетку. Он пожалел, что не оставил для нее перца, но на сегодня ей придется довольствоваться одним кормом. Он едва наполнил миску для зверька и убрал упаковку с кормом для грызунов, когда в приоткрытую дверь сунул голову Ооцуки. — Эй, Шо, эй… — Он проник в комнату и закрыл за собой дверь, в то же время заговорщически держа у губ указательный палец. Довольно странно было это видеть, учитывая, что Шо молчал. — Раз Фукуда никогда ничего по-человечески у тебя не спросит, я спрошу вместо него. — Ооцуки глубоко вдохнул, будто готовился выступить с речью, затем выдохнул через нос. — Ты в порядке? — Вопрос прозвучал до разочарования скучно. — Типа… ты как? Какой бесполезный вопрос. «В порядке» по сравнению с чем? Шо устал до смерти, мысль о том, что он чуть не умер, не выходила из его головы, он не знал, что случится с остальными, и впервые за долгое время у него не было под рукой плана. Впрочем, учитывая все, ему могло быть гораздо хуже. В итоге в качестве ответа он лишь пожал плечами. Шо не успел увернуться, как Ооцуки подошел и прижал ладони к его щекам. Он выкатил глаза оттого, как близко оказалось чужое лицо, когда тот встал над ним. — Ты ведь знаешь, как сильно, сильно мы тебя любим? Ты ведь знаешь. Шо пытался отодвинуться. От Ооцуки веяло бетонной пылью и дешевым вином, и он был чересчур близко. — Пускай ты отдаешь приказы и все такое, но ты, типа… наш ребенок, блин. Понимаешь? Ты… У Ооцуки был пьяный вид, и он облокотился руками о комод. — Хм, — сказал он и решил опуститься на пол, приложившись спиной к ящикам. Он поднял перед собой ладонь. — Не волнуйся, меня не стошнит на ковер. Шо тихо, слабо засмеялся, обрадовавшись, что никто больше не посягает на его личное пространство. Ооцуки понурил головой, уставившись на него через переросшую челку. Он улыбался так нежно и так непохоже на себя, что Шо про себя подумал, делал ли он это специально — заключалось ли в его планах перед походом в кровать доставить Шо столько дискомфорта, сколько по-человечески возможно. Улыбка Ооцуки дрогнула. — Ты самый храбрый парень, которого я знаю, и твой отец тебя не заслуживает, — сказал он. — Если он проснется и хоть что-то сделает не так, я сам его убью. Шо не знал, куда устремить взгляд. — Спасибо, — выдавил он. Казалось, ему стоило сказать что-то еще, но он нередко забывал о благодарностях; он надеялся, Ооцуки поймет, что он говорил от чистого сердца. Ооцуки наблюдал за ним в задумчивости, поставив локти на колено, подперев рукой подбородок. — Я не думаю, что ты в порядке, — заявил он. — Ты не стесняйся этого говорить, кстати. Мне или Фукуде. Или Хигашио. Босс ты или нет, неважно, говори с нами когда душе угодно. Он подождал, чтобы Шо успел переварить им сказанное, и, когда стало ясно, что тот не будет отвечать, поднял голову. — Что ж, — вздохнул он, — думаю, я пойду спать. — Ооцуки помешкал и, казалось, поднялся с великим трудом. — Я… — Он схватился за верх комода и подпер себя вверх. — Немного пьян. Он неровной походкой дошел до двери, за которой, только открыв ее, обнаружил Фукуду. Ооцуки просто молча обошел его, хлопая по плечу. — Видишь, все сделал за тебя, — сказал он. Фукуда отпрянул от его прикосновения и подождал, пока тот не направился к собственной комнате. Медленно выпрямляя осанку, он принялся ломать руки, словно готовил себя к трудному разговору. — Я не хочу об этом говорить, будет только хуже, — сказал Шо прежде, чем тот смог начать. Фукуда неспешно кивнул головой, хотя не было похоже, что он с этим согласен. Его решимость, должно быть, погасла окончательно, когда он обошел кровать и присел, повернувшись к Шо спиной и сложив руки на коленях. — Я уверен, завтра все будет к лучшему, — тихо сказал он. — Тогда мы поймем, что можно будет сделать. Шо сомневался, что все будет так просто. Он оставил слишком много свободных концов. Слишком много раз просчитался. — Я все испортил, — сказал он. Фукуда повернулся к нему и нахмурился. — Без твоего отца Коготь больше ничего не держит. Мы все вернулись целыми. Шо опустил взгляд. А могли и не вернуться. — Я ни за что бы не подумал, что смогу уйти. — Фукуда наклонил голову. В его голосе не замечалось радости, теперь как все изменилось. В лучшем случае неуверенная надежда. В большинстве своем он звучал шокированным. — Это ты сделал. Все это благодаря тебе. — Брат Рицу это сделал, — сказал Шо. — И вы тоже. Я тут ни при чем. — Никого из нас не было бы там, если бы не ты, — отрезал Фукуда. — Ты дал всем сыграть свою роль. Разве не так делает лидер? Когда Шо не ответил, он положил на кровать ногу, чтобы вновь тщательно рассмотреть его лицо. — Я делал все, что ты от меня просил, так что выслушай меня хоть сейчас, — сказал Фукуда с упорством, чуть не перераставшим в злобу. — Мы пережили самое страшное, так что сходи в душ. Поспи. На сегодня ты сделал более чем достаточно. Шо не знал, что сказать; он остался стоять на месте, когда Фукуда повернулся к нему спиной и накрыл себя одеялом. Может, Шо должен был и его поблагодарить, тоже. Он заслуживал это больше остальных, но слова просто не выходили наружу. Шо принял душ. Шо пошел спать. К тому времени, как он вернулся, Фукуда уже заснул. Он тоже устал до смерти. Шо очень хотелось спать; просто забыть обо всем, что случилось, и ненадолго кануть в небытие, но очень скоро стало ясно, что этого не произойдет. Он долгое время глядел в потолок и продолжал размышлять о том, что чуть не умер. Как же эгоистично было забивать этим голову, когда он не имел понятия, сколько мирных жителей погибло или получило ранения, когда было разрушено полцентра города. Невинные люди, которые не знали ни Шо, ни его отца, ни ужасных террористических организаций. Бесчисленное количество людей рискнуло жизнями, чтобы завершить за Шо его работу. Даже кто-то вроде Рейгена, у кого не было суперсил или места в войне между эсперами. В наихудшие минуты он оставался спокоен и собран. Пускай это был лишь фасад, он вел себя как настоящий лидер, в отличие от Шо. Рейген тоже там был. Рейген стоял без защиты, когда Папаша нацелил на них свои силы с намерением убить. Он тоже чуть не умер, но даже не заикнулся по поводу. Шо перестал пытаться заснуть — оставаться наедине со своими мыслями еще дольше было бы мучением. Пользуясь тусклым светом уличных фонарей, просачивающихся через окно, он переоделся во что-то чистое, затем неслышно проник в коридор. Серизава не двинулся с дивана; на его месте теперь было видно лишь слабый темный силуэт. Шо не понимал, почему тот просто не включил свет, но не желал начинать беседы. Он почти дошел до входной двери, когда тот сзади чуть слышно заговорил. — Шо-кун, куда ты идешь? Шо уже сжал рукой дверную ручку. — Погулять. Прошла пауза, прежде чем Серизава вновь подал голос. — Я знаю, что ты зол, но я просто хочу помочь… мне не хочется, чтобы с тобой случилось что-то плохое. В середине предложения его голос дрогнул, и Шо понял, что его пересилит ярость, услышь он еще хоть слово от этого бесполезного идиота. — Со мной уже случилось много плохого, — сказал Шо. Он вышел в коридор прежде, чем у Серизавы выдался шанс ответить, тихо закрыв за собой дверь.