Часть 23

Кортни проснулась от того, что её щека прилипла к грубой ткани свитера Баки, а в нос упорно лез пряный, тёплый запах его кожи, смешанный с пылью старого пледа. Она замерла, не открывая глаз, пытаясь осознать, где находится и почему её шея так затекла. Память вернулась обрывками: вечер, диван, непроизвольное падение в сон. Она осторожно приподняла веки. Баки спал. Или, по крайней мере, находился в состоянии глубокого покоя. Его дыхание было ровным, лицо, обращённое к ней, расслабленным и без привычной жёсткой складки между бровями. В полумраке предрассветного часа он выглядел моложе. Уязвимее. Её собственная голова по-прежнему покоилась у него на плече, а его голова лежала поверх её волос. Между ними, прижавшись к Кортни боком и уткнувшись лбом в её руку, сладко посапывала Дана. Это была картина такой интимной, такой невероятной простоты, что у Кортни перехватило дыхание от ошеломляющей странности этого. Она медленно, чтобы не потревожить их, попыталась приподняться. Металлические пальцы, лежащие поверх пледа на её талии, слегка сжались, удерживая её на месте. Не силой, а скорее инстинктивным жестом спящего. Баки глубоко вздохнул, его веки дрогнули, и синие глаза открылись, встретившись с её взглядом в сантиметре расстояния. Наступила тишина. Ни один из них не дёрнулся, не отпрянул. Он смотрел на неё, его взгляд был мутным от сна, но постепенно прояснялся, осознавая близость, положение, её широко раскрытые глаза. Его собственная рука — та самая бионическая — медленно разжалась, отпуская её, и опустилась на плед. — Прости, — прошептал он, его голос был низким и хриплым от сна. — Всё в порядке, — так же тихо ответила Кортни, и её губы сами собой дрогнули в смущённой, растерянной полуулыбке. Она наконец смогла сесть, поправив свитер. Баки осторожно приподнялся, стараясь не потревожить Дану. Девочка что-то пробормотала во сне и крепче прижалась к маме. Он встал с дивана, потом взглянул на окно, где за стеклом начинало сереть небо. — Разведу огонь, — просто сказал он и вышел из комнаты, оставив Кортни с давящим чувством неловкости и странного, глубокого спокойствия, которое перевешивало эту неловкость.

***

День прошёл в тихих, почти ритуальных хлопотах. Баки чинил завалившийся забор у старого сарая, Кортни пыталась навести подобие порядка в доме, Дана, полная энергии, бегала между ними, то подавая «нужный» инструмент (чаще всего не тот), то задавая бесконечные вопросы о каждой найденной ржавой вещице. Но в какой-то момент девочку перестали интересовать найденные на ферме вещи, она подбежала к Баки и, одёрнув его за рукав кофты, спросила с той же лёгкостью, с которой задавала любой вопрос : — Баки, — позвала она и уставилась на мужчину снизу вверх. — Да, юная леди. — Когда мы были в бункере, мама сказала, что ты мой папа. Это правда? Они стояли у полуразобранного забора сарая. Баки только что вытащил прогнившую доску, и теперь в руках у него был гвоздодёр. Вопрос девочки застал его врасплох. Гвоздодёр замер в воздухе. На мгновение в его синих глазах мелькнула чистая растерянность. Он медленно опустил инструмент, поставив его на землю, будто это было что-то хрупкое. Взгляд его скользнул мимо Даны к дому, ища Кортни, но её нигде не было видно. Он остался с этим вопросом один на один. — Да, — сказал он наконец. — Это правда. Дана кивнула, словно что-то обдумывая, её маленькое личико было серьезным, а глаза, такие же карие, как у матери, смотрели на него без тени сомнения, только с жадным любопытством. — Почему ты не жил с нами раньше? — последовал следующий вопрос, прямой и неумолимый. Баки вздохнул. Этот ребёнок умел задавать такие простые и одновременно самые сложные вопросы на свете. Он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Теперь он смотрел не сверху вниз, а прямо в эти доверчивые глаза. — Потому что я долгое время был очень болен, Дана, — начал он, подбирая слова с невероятной тщательностью. — Не той болезнью, от которой кашляют или поднимается температура. Моей головой управляли плохие люди. Они заставляли меня делать ужасные вещи и не позволяли мне быть тем, кем бы мне хотелось. Дана слушала, не мигая. Потом спросила: — А теперь ты вылечился? Ты победил плохих людей и они больше не вернуться? Баки посмотрел прямо на неё. В его груди, под слоями шрамов и льда, что-то ёкнуло и потеплело от этого «ты победил». В её мире всё было так просто: есть хорошие, есть плохие, и добро должно побеждать. И в этот миг он бесконечно захотел, чтобы её мир оставался именно таким. — Да, малышка. Теперь моей головой управляю только я. И даже если плохие люди вернуться, я никогда не дам вас с мамой в обиду. — И себя? — И себя, — пообещал Баки. Дана обдумала это. Её детский ум схватывал не детали, а суть: Баки был у плохих людей, но, как и подобает человеку с железной рукой, он всех победил и теперь вернулся к своей семье. — А можно я буду называть тебя папой? Вопрос, прозвучавший так естественно, обжёг его изнутри теплой волной, которая растопила последние остатки льда где-то глубоко в груди. Он почувствовал странное сжатие в горле и внезапную влажность в уголках глаз, которую тут же отогнал. Это тепло, простое и ясное, было настолько чуждым его обычному состоянию, что на секунду он просто не знал, как на него реагировать. — Можно, юная леди, — наконец выдохнул он, и его губы дрогнули в самой настоящей, неуверенной, но искренней улыбке. — Ты можешь называть меня, как тебе будет удобнее. — Хорошо, — сказала она наконец, как будто ставя точку в важном деловом обсуждении. И тут же, с присущей детям способностью мгновенно переключаться, спросила: — Можно я погуляю во дворе? Баки не мог сдержать усмешки. Эта лёгкость, это умение принять сложное и сразу же перейти к простому, повседневному — это был дар, которым обладала только Дана. Он смотрел, как она стоит перед ним, вся в ожидание и нетерпение, и его сердце сжалось от нежности и лёгкой, горьковатой зависти. Вот бы и им с Кортни дано было такое простое решение. — Можно, — кивнул он. — Но только в разрешённом месте, которое я тебе показывал. И чтобы дом всегда был в поле зрения. — Угу! — Девочка уже развернулась, готовая бежать. — И давай сигнал, если что-то покажется странным! — добавил он ей вслед, но Дана, уже мчась к зарослям малины у дальнего угла дома, лишь махнула рукой в знак того, что услышала. Баки выпрямился, следя за ней взглядом, пока она не скрылась за углом сарая. Потом его взгляд встретился с другим. Кортни стояла на пороге дома, прислонившись к косяку. Она, должно быть, наблюдала за ними последние несколько минут. На её лице была лёгкая, уставшая улыбка, и в её глазах он прочитал то же самое, что только что крутилось у него в голове. — Жаль, — тихо сказала она, делая шаг к нему, — что мы не можем просто взять и решить всё так же легко, как она. Баки сократил дистанцию, оставшуюся между ними, одним плавным шагом. Теперь их разделяли лишь сантиметры. Его левая рука поднялась медленно, давая ей время увидеть, осознать. Пальцы правой руки нашли у плеча скрытый механизм. Раздался тихий, но чёткий щелчок, затем мягкое шипение расцепляющейся гидравлики. Бионическая конечность замерла, потеряв связь, и он бережно снял её, убрав с пути между ними, положив на ближайшую колоду для дров. Металл глухо стукнулся о дерево. Затем его правая рука — тёплая, живая — обхватила её за талию, притянула к себе уверенно, но без резкости. Он наклонился и почувствовал, как её дыхание смешалось с его, как её глаза широко раскрылись, но не от испуга, а от сосредоточенного внимания, когда его губы коснулись её. Она не отстранилась. Поцелуй был нежным, почти вопросительный. В нём была вся осторожность человека, который боится сломать что-то хрупкое, и вся решимость того, кто больше не может ждать. Она не отстранилась. Её веки дрогнули и закрылись. Через мгновение она ответила. Её руки поднялись, одна легла на его грудь, над бешено колотящимся сердцем, другая — на его щеку, пальцы вплелись в волосы у виска. Она отвечала взаимностью — медленно, глубоко, с тихим стоном облегчения, который вырвался у неё где-то из глубины груди. Он снял руку ради её спокойствия. И этот жест, этот немой акт уважения к её страхам, означал для неё в этот момент больше, чем любые слова. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, их лбы остались соприкасаться. Дыхание было сбившимся, неровным. В тишине, нарушаемой лишь далёким щебетом птиц, Кортни прошептала, глядя куда-то в сторону его подбородка: — Знаешь, а печь ты и вправду хорошо починил. Слова прозвучали так нелепо и неуместно по сравнению с тем, что только что произошло, что она сама фыркнула — коротким, сдавленным смешком. Звук был таким неожиданным, что Баки отстранился на пару сантиметров, чтобы взглянуть ей в лицо. И увидел, как по её щекам, ещё растянутым в смущённой улыбке, уже катятся две тяжёлые, блестящие слезы. Он не засмеялся. Его лицо стало серьёзным, внимательным. Он следил за этими слезами, будто они были самой важной вещью на свете. Потом осторожно, большим пальцем правой руки, коснулся её кожи под глазом и провёл вниз, стирая влажную дорожку. Движение было медленным, почти робким, но без тени неуверенности. Он повторил то же с другой щекой. Кортни закрыла глаза, позволив ему это, и ещё одна слеза выкатилась из-под ресниц прямо под его палец. Её смех окончательно перешёл в тихое, прерывистое дыхание, но в нём не было истерики — только огромное, давящее грудь облегчение. Потом она снова прижалась к нему, уткнувшись лицом в основание его шеи, в то место, где бился пульс. Её руки обхватили его за спину, крепко, держась, как за якорь. Его рука — живая, тёплая — легла ей на затылок, пальцы запутались в её волосах, а щека прижалась к её виску. Они стояли так, не шевелясь, пока её плечи не перестали вздрагивать, а дыхание не выровнялось, слившись с его.