​Глава 2. ​Всяк ремесленник на выучку берет, да не всяк доучивает

«Хочешь поиграть со мной в прятышки? Я все равно тебя разыщу».

      Вышагнул кручинный Мирко на звучно скрипнувшее половицей крыльцо покинутой харчевни и тихонечко притворил за собою добротную резную дверцу, тотчас же развернувшись обличьем к раскидистому раздольному надворью да с тревогой на сердечке обратив свои всполошенные глазки в пугающую темноту. Залив своим холодным сиянием огороженную околицу, парил высоко над округой бледнолицый недвижимый месяц, безмолвно зависнувший серебристым светящим серпом на усыпанном искристой россыпью многочисленных звезд ночном вороненном небосводе. Непоколебимо стоял без движения и прохладный осенний воздух: исчезли доселе безжалостно налетавшие на околоток порывы неистового терзающего ветра, и усталая коломень с каждым ее сухменным поветьем теперь погрузилась в беспробудный незыблемый сон, отдавшись во власть вступившей в свои права ужасающей злонамеренной ночи. Мирко всегда беспрестанно страшился сего зловещего в своей таинственной тишине полуночного часа: притуляясь к спасительной растопленной печи да застращанно укрываясь тоненьким крестьянским одеяльцем из ватолы, неизменно замирая от каждого пугающего шороха, робел он по наступлению оной поры даже и в родной отеческой хате. Мерещилось ему, несмышленому да устрашенному стариковскими кошмарными предостережениями и приметами, что словно бы показывалась в сию чудовищную полночь из всякого темного угла всевозможная лютая нечисть — и тогда не успевший вовремя уснуть мальчонка, невзирая на умиротворенное посапывание братьев да отцовский раскатистый храп, застывал и страшился даже лишний раз двинуться, как если бы пребывал он в относительной безопасности, единственно лишь находясь в нерушимой неизменной неподвижности… И никто не мог его укрыть от оного ужаса.       Однако же за загородой милого подворья он тем не менее пребывал не один: разгоняли ведь сию зловещую полуночную темноту, ставшую пристанищем для алчущей развоплощенной нечисти, спасительные огоньки небогатых батрачьих хибар, стоявших в отдалении от украшенного чертога харчевни. Гостевой же чертог — так и вовсе представал подобием всамделишной господской усадьбы, затерянной в глубинах непролазного страшного бора. Видел неспокойный Мирошек и стоявших на значительном отдалении от невысокой постройки харчевни прежних склочных постояльцев, собравшихся в кругу своих сподвижников: повздоривших со сварливым мастером да нетерпимых ко всему непривычному баронетских челядников, жестоких гонителей нелюдей, какие ныне лишь возбужденно размахивали руками да в исступлении вещали собравшимся обапол сотоварищам о своем невыразимом невзгодье — мог сирый мальчишка отчетливо видеть их взбудораженные нервные движения да слышать неразборчивый да разъяренный злостный гомон… И не нужно было обладать никоей выдающейся проницательностью, дабы распознать наверняка, о чем они вели сей непраздный раздраженный разговор — смекнул бесхитростный себемиров сынок, что растолковывали нынче оные лиходеи, оставшиеся уязвленными исходом разгоревшейся в стенах корчмы дрянной простоволосицы, о том, что пожаловал нежданно в вечорошний час на засыпающее ладное подворье кошмарный богопротивный выродок, бродячий стращавый ведьмак! Не приходилось сомневаться ни на миг: поутру о прибытии нежеланных выгостей должна была узнать вся округа…       Никак не мог взять в толк неразумный салажонок, почему же так яростно прогоняли их вместе с суровым мастером буквально отовсюду, куда они только заявлялись, ведь даже несмотря на ужасающее брыдкое обличье да несносный стервозный характер, жил мрачный Освальд по неким малопонятным для мальчишечьего разумения собственным негласным правилам поведения, и одной из таких установок являлось непреложное уложение николиже не совершать настоящего зла первым. И вовсе то не означало, впрочем, что не мог он совершить кровопролитного лиха уязвившему его вопречнику в ответ — становился несчастный мальчишка свидетелем подобных страшных вещей за время своих безрадостных странствий уже не единожды, а уж в мести злопамятный ведьмак так и вовсе был до педантичности последователен и жесток — однако же, творил он то, лишь вынужденно защищая себя иль собственные убеждения, и никак иначе. Но даже так николи не давали ему шанса подозрительные, исполненные предрассудками да изведенные бесхлебицей несчастные люди: ежели только не нуждались в ведьмачьей услуге, терпеть подле себя малоприятного мутанта не желали вобыден ни мгновения! Помнил себемиров сынок даже то, как подозрительно и недобро встретили сурового мастера, явившегося выполнить свою кровавую работу, и в его родной оголодавшей деревеньке — в далеком обнищавшем Лихолесье: попрятались тогда бездольные крестьяне по захудалым дворам, присыпали преддверия солью — как будто то могло остановить занесенный над порогом кожаный сапог страшного выродка — и даже самого пытливого мальчонку держали под засовом в отчей покосившейся хатке едва ли не целые присные сутки, не пуская за порожек ни на миг… Все страшились, что уморить иль увести его может ведьмак… И терпели присутствие постылого страхолюда в деревне исключительно лишь дотоле, покуда не избавил тот окрестных мужиков по уговору от заевшего их кровожадного болотного чудовища. Однако же если настороженное и даже враждебное отношение к безобразному ведьмаку бедный Мирко понять еще мог — уж по жуткому облику Освальда его и самого по незнанию можно было принять за чудовище — осмыслить, отчего в умах случайных незнакомцев вызывал столь резкую неприязнь поныне он сам, себемиров сиротливый сыночек был уже нисколько не способен. Не был он даже отдаленно похож своим умильным личиком на мерзкого наставника, и были его лучистые глазоньки голубыми и светлыми — как само ясное небушко в пригожий весенний денечек. Уж такого несчастного осиротевшего дитенка принять за окаянное чудище нельзя было, вестимо, никак — и все равно клеимили его «нелюдем» да поганым «ведьмачьим ублюдком» уже за один только факт нахождения под крылом у убийцы чудовищ. Хотя бы не били, по счастью — но как догадывался Мирко, даже тем он был обязан исключительно лишь близкому присутствию владетеля, какого разошедшиеся вздорщики при всей своей лютой ненависти все же в немалой степени благоразумно опасались.       Теперь же хладнодушного заступника с ним рядом больше не было, а потому и попадаться на глаза жестоким баронетским челядникам бедному Мирко в сложившихся обстоятельствах было весьма нежелательно… Постоял мальчонка эдак на крыльце, опасливо бросая по сторонам растревоженный взгляд — по крайней мере, пока что стоявшие на почтительном расстоянии злодеи его дрожащую душонку не заметили, — и засим с кручинным вздохом поплелся обреченно на конюшню, покорно исполняя наказ наставителя. Лишь приблизившись к огороде стойла, взглянул он напоследок расстроенно в сторону покинутой харчевни, задержав ненадолго воззрение на небольшом резном оконце на верхнем этаже — с распахнутыми ставнями да зажженной пылающей свечкой: Освальд, должно быть, сейчас был там, однако же о том, чтоб заявиться к нему, можно было даже и не думать… Так и ступил сирый Мирко вперед, тихонько приоткрыв чуть скрипнувшую дверцу да пройдя засим в проем. В стойлище было тепло и пригоже: несмотря на позднюю полуночную пору, неизменно приносившую пробирающую до костей осеннюю прохладу, наполненный характерным смешением запахов свежескошенного овса, фуражного зерна да конского навоза, разогретый дыханием множества отдыхающих лошадей спертый воздух конюшни ощущался уставшим мальчишкой практически горячим и стоялым. Под ногами попадалось частично рассыпавшееся сено. Отовсюду из закрытых на ночь денников то и дело доносилось приглушенное фырканье да довольное изнеженное посапывание — коней на подворье содержалось немало, что доподлинно свидетельствовало о том, что заселившиеся загодя многочисленные постояльцы приехали верхом, заняв практически все доступное дворовое место. Тихонечко прошествовав вдоль закрытых ворот денников да проведя ладошкой по шершавым добротным заворинам, протащился в уютном свете разожженной лучины безотрадный поникший Мирошек мимо погруженных в сладостную дремоту животин и затем остановился в середине, решив спервоначалу отыскать за загородой уже успевшую изрядно полюбиться ласковому сердцу ведьмачью караковую кобылу. Приметив в одном из денников промелькнувшую черную морду, устремился он для начала туда — однако же поднявшись на мысочки и опасливо заглянув за достигавшую ему почти что до макушки добротную перегородку стойлища, так и отпрянул в мгновение ока: встретил себемирова сыночка за оградой огромный лоснящийся вороной конь, какой от вида неожиданно возникшей дитячьей патлатой головушки мгновенно раздул угрожающе ноздри, вспыльчиво взыграв да взоржав в яростном неудовольствии!.. Едва не споткнулся отшатнувшийся мальчонка: нет, другая то была животина — не ведьмачья флегматичная кляча, бывшая воистину изморенной безрадостным тяжелым бытием да бескормицей, а порывистый и своенравный взбалмошный жеребец с крупной и словно бы угольной мордой. Испугался он, вестимо, внезапного появления незваного чужака, а посему и взбеленился крутонравно. Поежился сызнова неудачно потянувший нелеченную спинушку Мирошек да, покосившись с некой невыразимой обидой на запертый денник, расстроенно и тихо прошептал себе под носик:       — Ну и сиди там сам, раз ты такой злющий! — А потом поворотился снова к стойлам.       Огляделся он эдак, окинув глазками тускло освещенный проход меж запертыми денниками, и вскорости приметил подле одной из дверей и сложенную обок перегородки знакомую поклажу наставника: сняли ее с хребтины изможденной лошаденки да и разместили на полу у изгороды. Так и направился Мирко туда, подобравшись поближе, поднявшись на носки да и прильнув в нетерпении к высокой ограде денника: забилось от увиденного его сердечко словно бы чаще, ведь действительно — узрели его глазки за добротной загородой расположившуюся лежа усталую караковую животину, освобожденную от ненавистной узды, седельных сумок да самой натершей облезлую шкуру до мозолей седловины с чепраком. Уложилась измотанная дальней тяжелой дорогой лошаденка на сухой подбитой тверди, подобрала под себя впритрудь согнувшиеся старые коленца да так и задремала, опустив чернявую с рыжими подпалинами морду на мягкое сухменное сено. Схватился мальчонка за прутья перегородки да так и позвал животину возбужденным тихим шепотом, употребив свое же собственное придуманное прозвище: «Нюхалка!» — однако же лошадь даже не фыркнула, продолжив лишь измотанно сопеть. До того притомилась она в тернистом пути, что теперича нуждалась во сне. Вздохнул опечаленно Мирко, пронзило ведь его беззлобное сердечко сострадание к несчастной скотине: старая ведь то уже была кобыла, болезная, запаршивевшая и тощая — вся ее облезлая яманина покрыта была застарелыми разводами лишая, а проступающие ребра, казалось, так и норовили протереть сию хворую шкуру до истовых скверных проталин… Всегда отзывалась дитячья благая душоночка на любое страдание всякого одухотворенного создания, потому и животину он искренне и горестно жалел, прекрасно понимая, насколько злая и кручинная ей выпала доля. Впрочем, нынче в коем-то веке чувствовала себя ведьмачья снулая кляча довольно неплохо, вдосталь наевшись да имея возможность малость передохнуть перед дальнейшей отправкой в дорогу. Тем и успокоился мальчишка, тем более что промелькнула в его бесхитростном разуме и иная воодушевляющая мысль: вспомнил он, что где-то поблизости должен был крутиться и другой отрок — малолетний служивый батрак… И до того уже истосковался многострадальный себемиров сынок по незлобивому общению с другими детьми, что сразу же отринув все раздумья, бросился выискивать означенного отрока с намерением во что бы то ни стало познакомиться с ним.       Мальчишка-конюх, давеча нареченный корчмарем простым крестьянским именем Яцек, обнаружился подле пристенка довольно скоро: закончив всю свою тягостную дневную работу да неподдельно измотавшись от тяжелого труда, возлегал он нынче расслабленно на жестких деревянных полатях в окружении душистого подбитого дергляка. Тут уже и избавленный от извечного строгого надзора наставника Мирко наконец маленько присмотрелся к нему с безвредным дитячьим любопытством, задержав свое пытливое воззрение на загорелом лице означенного батрака. Представал собой оный Яцек, закаленный каждодневной нелегкой надсадой отрок двенадцати весен от роду, на вид таким же бесхитростным крестьянским отпрыском, как и сам себемиров сынок: лопоухий, конопатый да нескладный в своем едва только начавшемся несуразном взрослении, взмыленный и вахотный, с налипшими на лоб сухими былинками сена — пялился он нынче скучающим взором в перекладины добротно уложенной крыши… Пялился да лениво жевал стебелек, задумчиво обгрызая его по краям да стремясь придать ему чуть заостренную продолговатую форму. Подгрыз он эдак былинку, для пущего эффекта старательно примяв ее заостренный край устами, а засим, прицелившись, запустил ее через закрепленную над головою перекладину, сопроводив сие действо звучным игривым свистом да скучающе пронаблюдав за недолгим полетом… Заулыбался от увиденного Мирко, мгновенно включившись в ленивое занятие — забыл ведь он уже, кручинный, что такое простая дитячья игра — и наконец позволил себе выступить из затемненного прохода в доступный для взора просвет. Застыл увидевший его напоследках малолетний батрак да так и присел на полатях, свесив обутые ступни, Мирошек же, смущенно заулыбавшись, как и всегда в моменты первого знакомства, негромко да стеснительно протянул:       — Привет… А ты чьих будешь? — и уветливо засмотрелся на взмыленный лик собеседника. Да только встрепенулся неожиданно отрок, похожим образом приглядевшись к появившемуся мелкому сопливцу, да так и огорошил его вдруг нежданным жестоким словом, буквально обрушив на несмышленую мальчишечью головушку свинцовый многопудовый небосвод:       — А ты, нелюдь мелкий… чего притащился? Что, погнали вас с твоим батьком-страхолюдом из харчевни поганой метлой — жрать в хлеву?       Буквально задохнулся от такой несправедливой гнусности ужаленный в само свое беззлобное сердечко сирый Мирко: ажно воистину больно ему сделалось в одночасье на добродушной душоночке от сей ужасной причиненной обиды — незаслуженной, нежданной и тягучей… Распахнул он как можно шире глазенки, чувствуя, как неумолимо начинает подступать к горлышку волна предательского плача, но потом и собрался на характере, не позволив себе постыдно разрыдаться от одного только брошенного единичного поношения. И отчего же сей недобрый отрок вдруг повадился его хулить настолько несправедливо?.. Мирко-то к нему со всей распахнутой душою обратился!       — Я не… нелюдь… — с трудом заставив себя повторить сие оскорбительное прозвище, обиженно ответил салажонок. — И Освальджик мне не тятька… Он просто… мастер, а я его ученик! — И подленький малолетний батрак, безошибочно почуяв в собеседнике слабость, наконец полностью соскочил с полатей, с уверенностью в голосе безжалостно и лихо заявив:       — Ну так вот я и говорю. Ты его ублюдок. Посему как ни один добропорядочный мужик своего родного сынка такому вылюдью в ученики не отдаст. А раз тебя отдали — то, стало быть, ты нагульный! — а далее, приметив, как у несчастного Мирошка от сей высказанной в лоб жестокой несправедливости вновь предательски задрожал подбородок, лишь уверенней пустился изгаляться, растянув свои уста в неприкрытой жестокой ухмылке: — Твой мастер, наверное… на мамке твоей как-то раз потоптался, а потом спустя года назад заявился — тебя, болдыря своего, затребовать назад. А мужик-то мамки твоей… будь не дурак, взял и отдал. Посему как никому чужой нагульный безотцовщина не нужен!       — Это неправда! — прокричал задрожавшим от обиды голосочком столкнувшийся с очередной невыразимой да незаслуженной неприязнью несчастный себемиров сынок, решивший во что бы то ни стало доказать жестокому отроку всю лживость его нахальных злонравных наветов. — Мой тятька деревенским старостой был — его все мужики на деревне уважали! И мамка моя хорошей была! Она не гуляла!.. Не говори так про моих батьков!.. Ты не знаешь, как все было!.. Тятька меня Освальджику отдал, потому что в нашей деревне есть стало нечего… А тот меня пожалел и забрал, и теперь я у него буду учиться сражаться! Мы даже в крепость особую ездили… но посему как крепость оказалась разрушенной, Освальджик сказал, что будет учить меня всему сам!.. И на моей мамке он не топтался!.. — Но так и перебил его с ходу зловредный Яцек, глумливо передразнив и перекривляв:       — Топтался! Как петух на квочке!       — Это… не так! — вновь отчаянно заголосил сраженный буквально насмерть Мирко, чувствуя, как стремительно иссякает его скудельное малоопытное самообладание. Даже потребных слов, дабы выразить свое возмущение, у него от сего не нашлось: пусть и не было у него полноценного понимания той измывательской кривды, которой принялся одаривать его малолетний глумливый батрак, чувствовал он по наитию сердечком, что были то речи гадкие и исполненными самым низменным смыслом… Даже и представить он не мог, что подобное простое побуждение спознаться с батрачившим отроком обернется для него неожиданно сим невиданным лиходейским глумлением! Дважды за вечер уже ошибся подобным непростительным образом несчастный Мирко: сперва притерпел от наставника суровую воспитательную затрещину за обычный невинный вопрос, теперь оказался наказан судьбою за нехитрое желание состроить знакомство… И чем же был он виноват перед сим батраком? Буквально повторял тот сказанные старшими беспощадные речи — слово в слово вторил гнусным хулителям, даже толком не вглядевшись в кручинного тщедушного дитенка! Никогда еще не измывались над бедным себемировым отпрыском настолько подло и гнусно, никогда не втаптывали в грязь так беспощадно, и даже никогда не подвергался он похожим нападкам со стороны других деревенских мальчишек: не решались ведь крестьянские отпрыски задевать без повода умильного сыночка старосты… А ежели даже и находился случайный зарвавшийся обидчик, сразу же приходили на помощь слабосильному Мирошку его извечные заступники — старшие братья. Посему и не сталкивался он николиже с суровой дитячьей жестокостью. Даже представить такого не мог, наивный и бесхитростный в своем простодушии. Всхлипнул бедный мальчик растерянно, не зная, как и реагировать на такие резкие и беспричинные поношения, а затем и выдавил жалостливо: — Ты не видел, как все было!.. У нас возле деревни чудище кровожадное завелось, и тятька скликал ведьмака, чтоб он его убил… А этим ведьмаком Освальджик оказался! — И от услышанного пояснения кощунственно усмехавшийся недобрый Яцек так и вскинул пораженно брови, мгновенно пролепетав своим полным брезгливого суеверного ужаса пониженным голосом:       — Так это ведьмак?.. Бродячий убийца чудовищ?.. Ну и уродина… — и дальше подскочил вплотную к Мирко, вызарившись на него ошалелым воззрением да так и принявшись описывать вокруг испуганного бездольного дитенка нескончаемые плотные круги. Ажно смутился от такого беззастенчивого внимания уже и без того изрядно пригубивший горя мальчонка: вновь почувствовал он на себе придирчивый уничижительный взор, который словно бы намеренно выискивал в нем всяческие мнимые изъяны. Обошел его эдак глумящийся жестокий отрок: заглянул в перепуганное весноватое личико, словно бы проверив, не являлся ли по случаю и смятенный салажонок обладателем отвратительных змеиных глаз; пригляделся к ушам, определяя их возможную надуманную остроту — бедный Мирко от такого безрадушного отношения едва ли не всхлипнул сызнова… Был ведь оный подлый батрак едва ли не на голову выше его, и приходилось уязвленному мальчишке задирать свой подбородок, дабы уследить за его глумливым ликом. Начинал он от такого чувствовать себя еще того беззащитнее да несчастней… Остановился означенный Яцек перед сирым вострепетавшим мальчонкой и, только лишь закончив свой бесцеремонный осмотр, наконец, с неприязнью изрек: — Повезло тебе, сопляк глупомордый, что ты в мамкину породу пошел. Иначе — будь у тебя тоже змеиные зенки — я б тебе рожу расквасил!.. А так просто под дых дам. За то, что ты нелюдь и ведьмачий ублюдок!       И прежде чем сирый Мирошек успел хоть что-либо сообразить и предпринять, вдруг замахнулся и что есть сил ударил его сжатым кулаком прямо во впалую снулую грудку!.. Словно бы вышибло воздух из разнесчастного мальчишки в одночасье — согнулся он, беззвучно распахнув от резкой боли роток, да так и ощутил, что сделать вдох больше не может… Будто стиснуло нечто невидимое и непреодолимое его тощую болезную грудинку, не позволяя более вдохнуть! Только горькие слезы беспомощно покатились по круглому заклеклому личику, обжигая обветренные мальчишечьи ланиты… Пошатнулся бедный ударенный мальчик, ничего не разбирая пред собою: качнуло его, пришибленного, в случайную сторону, отчего он сразу же схватился обеими трясущимися ручонками за возникшую словно бы из ниоткуда вертикальную перекладину — принявшись судорожно хватать раскрытыми устами стоялый сладкий воздух да отчаянно стремясь не задохнуться в тяжкой муке… Даже боль отошла на дальний план при отсутствии воздуха… Потерял несчастный Мирко всяческую смутную возможность различать хоть что бы то ни было пред собою и только лишь расслышал сквозь сгустившуюся пелену мрака заливной издевательский смех: расхохотался ударивший его буквально ни за что малолетний жестокий мучитель — и лихорадочно хватающий воздух дитенок еще того пуще залился слезами, ничего не понимая и беспомощно барахтаясь в безбрежной темноте… Слышался над мальчишечьей склоненной головушкой глумливый злопыхательский хохот; неистово ржали, разбушевавшись в своих денниках, всполошенные криками и простоволосицей кони — все смешалось воедино для кручинного страдальца. И даже сложно было как-то разобрать, сколько же времени продлилось сие незаслуженное мученичество — только по прошествии истовой бесконечности смог многострадальный салажонок наконец помалу совладать со своим отказавшим дыханием, справившись с удушьем и вырвавшись из гнусных тисков истязания. Отдышался он эдак потихоньку, то и дело закрывая наполненные слезами саднящие глазенки, и только как восстановилась перед ним наконец прежняя неприглядная картина, сумел напоследках разобраться в случившемся. Измываться над ним повадился злонравный отрок! Намеренно боль причинил, вознамерившись тем самым выразить всю свою неописуемую неприязнь к бедному Мирко! Всего только пара мгновений их короткого разговора промелькнула — а он уже бить салажонка пустился… Маленького хворого сопливца, бывшего настолько слабее и младше…       Следовало бедному Мирошку удалиться — ведь как будто бы сама жестоконравная судьба возжелала упредить его о сих грядущих мытарствах загодя, сведя в оном стойле поначалу с безудержным воинственным жеребцом заместо ведьмачьей флегматичной кобылы… Одну только лихую и незаслуженную враждебность встретил он здесь, беззаступный! Сжал бедный мальчик от захлестнувшей его сердечко болезненной обиды отекшие веки как можно сильнее: а он ведь просто познакомиться хотел!.. Даже мыслей о таком исходе не зародилось в его головушке на подходе к злонравному Яцеку! А потому, едва оправившись от удушения, чуть не задохнулся побитый дитенок повторно — уже от чувства оной горькой несправедливости да беззаступного одиночества. О том, чтобы попробовать подраться, защитив свою поруганную честь, и речи никоей идти не могло: после полученного скверного ранения Мирко и без того лишь невдавне сызнова приучился твердо стоять на подгибающихся ножках — а уж встать супротив более сильного да наглого вопречника он в своем ослабленном состоянии тем более мог даже не пытаться! Поколотил бы его Яцек до поломанных костей… Сам же глумливый батрак, нынче лишь скучающе прислонившись спиною к загороде да презрительно усмехнувшись, так и одарил настрадавшегося себемирова сыночка очередной нестерпимой словесной пощечиной:       — Ну ты и курва сопливая! Позорный ведьмачий ублюдок! Ревешь, прямо как девка!       — Я не… ублюдок!.. — давясь подступающими к словно бы оцарапанному горлышку рыданиями, вновь впритрудь повторил гадкое поношение вконец сломавшийся от полученного удара Мирошек, попутно размазывая трясущейся ручонкой горькие слезки по всему опухшему личику. — Я в семье родился!.. За что ты меня бьешь?! Что я тебе сделал?.. Вот я расскажу, как ты бранишься… и как меня побил ни за что!.. Тебе тогда достанется!.. — И озлобленный отрок, оторвавшись от деревянной изгороды денника, только лишь сызнова презрительно расхохотался, буквально втаптывая беспомощного сопливца в грязь под ногами с каждым новым раскатом своего издевательского злобного хохота.       — Кому ты расскажешь, нелюдь мелкий? — кощунственно и насмехательски озвучил он свой охальный вопрос, угрожающе двинувшись к заплаканному Мирко. Попятился застращанный бессильный салажонок, по наитию понимая, что случится с ним, бездольным, дальше, и как уткнулся израненной спинкой в шероховатый деревянный пристенок, оказавшись поистине загнанным в угол, так его жестоковыйный Яцек далее и ухватил беспощадной десницей прямо за курносую носопырку, рывком потянув на себя да вырывая из дитячьего надорванного горлышка очередной болезненный стон… Завертелся бедный подвергнутый измывательству мальчик в захвате, горько плача да отчаянно пытаясь высвободиться из зажавших его носик ненавистных влажных пальцев, и малолетний мучитель, задрав руку вверх да заставив его вздернуть головку повыше, лишь злопыхательски проговорил: — Страхолюду своему нажалуешься — тому уроду, наблудившему тебя? Так я вшивого выродка не боюсь. Скоро такую погань просто перебьют: раньше чудищ много было, вот люди ведьмаков и терпели — а нынче лихо почти что повывелось, а стало быть, и в страхолюдах больше проку нет. Так что скоро твой мастер в канаву с рукою протянутой сядет: нечь кто над рожей угребищной сжалится. — И поведя мучительской дланью, так и швырнул бедного мальчонку в противоположную загороду — только лишь поспешно выставив ручонки вперед, малость смягчил тот ощутимый удар, все одно при этом стукнувшись взмыленным челышком… И вновь до того кручинно и болезненно сделалось бедному ребятенку на измученном сердечке, что захотелось даже пуще расплакаться: уже и про его сурового владетеля повадился распускать свои дрянные поношения сей гнусный отрок… А ведь ничего худого оному подлому насмехателю ни сам салажонок, ни его непримиримый наставник совершить, известно, не успели! Всхлипнул Мирко жалостливо, поспешно разворачиваясь к малолетнему гонителю, и засим дрожащим от боли да обиды тонким голосочком протянул:       — Не говори так про Освальджика! Ты его совсем не знаешь!.. Никто из вас не знает! Он просто выглядит, как нищий… Но на самом деле он искусный умелец! Я видел, как он управляется с мечом — ты так никогда ни в жизнь не сможешь!.. — а потом, лихорадочно призадумавшись, покамест малолетний зломучитель не опомнился, скорее протянул, стремясь хоть как-то оградиться от несправедливого жестокого глумления: — Он и меня так научит сражаться — дабы я мог себя всегда защитить да прокормить!.. Я вырасту и стану наемником!.. — а затем и добавил в сердцах: — А ты так и останешься всю жизнь батраком! — Но вопреки ожиданиям незаслуженно поруганной мальчишечьей душоночки, озлобленный черствый отрок только лишь сызнова расхохотался, опять недобро подобравшись к задрожавшему побитому дитенку.       — Ты сопли для начала утри, наемник! А то они у тебя по всей роже размазались! — уничижительно выпалил он и дальше, прежде чем бедный мальчишка успел хоть как бы то ни было осознать происходящее, просто залепил по его раскрасневшемуся от пережитого удушья и измывательства личику глумливую и звучную пощечину…       Не слишком уж и сильно ударил он значительно уступавшего ему по возрасту мелкого Мирошка — слишком уж хорошо подобные идеально выверенные по силе тумаки выдавали в нем поднаторевшего в глумлении над слабыми поганца, — но все равно до того пренеприятно обожгло влажную от слезок мальчишечью нежную кожу, что непривыкший к такому издевательству Мирко просто задохнулся от горечи хлынувших слез… Никогда еще не терпел он самолично такого кощунства и насмехательства… Слышал оскорбления, озлобленную людскую хулу — далеко ведь не первым злопыхателем, нарекшим малолетнего мальчонку ведьмачьим ублюдком, пребывал сей бесповоротно прогнивший нутром Яцек — но такого глумления, изобретательного, палачески выверенного по силе, бесхитростный дитенок попросту не ведал… Бил его, бывало, строгой дланью в своих воспитательных целях суровый наставник — и весьма беспощадно порой колотил… Но и оные безмилостные затрещины николиже не имели ничего общего с истовым мучительством и поруганием: никогда не ставил себе цели мастер обойтись с воспитанником издевательски и изощренно — если уж и бил, то бил в порыве гнева, просто стегая взашей иль таская за волосы… Но прицельно и с ухмылкой по щекам — так николиже не хлестал. И за носик мальчишечий тоже никогда не тянул измывательски… Не глумился никто над несчастным Мирошком с рождения. И уж тем более не мучил вот так изощренно. Так и смекнул сирый мальчик сквозь разлившийся в ушах оглушительный звон, что необходимо было нынче бежать из злосчастной конюшни как можно скорее — спасаться от жестокого поругания со стороны злонравного отрока… Хоть куда уходить — но спасаться. Ошибся он жестоко, наивный, решив связаться с оным низменным Яцеком. Протер салажонок отекшие от пролитых слезок зеницы, лишь насилу приходя в себя от пережитого унизительного измывательства, а далее услышал и дальнейшее обращение злонравного отрока:       — А это что? Твои мечи? — Отверз себемиров кручинный сынок свои веки да так и различил с колким замиранием на измученном сердечке, как устремляется подленький Яцек уже и к сложенной в проходе ведьмачьей хитроумной поклаже… Подступил малолетний мучитель к оставленным пожиткам мрачного убийцы чудовищ и, к ужасу бедного Мирко, сразу же вытянул на тусклый просвет перевязанные истершимся кожаным ремешком деревянные тренировочные мечи, какие запасливый мастер прихватил загодя в оставшемся далеко позади разрушенном ведьмачьем наделе — зловещем и безмолвном Каэр Морхене… Буквально задохнулся в очередной бессчетный раз ужаснувшийся увиденным мальчишка: все что угодно могла перетерпеть его дрожащая слабая душенька… но покушение на поклажу наставника он был обязан любой ценой предотвратить! Невиданную ценность имели ведь те облегченные тренировочные брусочки, искусно подогнанные под маленькие дитячьи ручонки да идеально сохранявшие при том потребный ратный баланс: нигде такую хитрую диковинку нельзя было больше сыскать, и оттого берег их мрачный ведьмак едва ли не столь же рачительно, как и собственный посеребренный смертельный клинок… Заворачивал в холщовую тряпицу — но видно, успел уже порыться загодя в его оставленной поклаже гнусный отрок. Нынче же, как узрел их несчастный себемиров сынок в руках злопыхателя, даже слезы его в одночасье просохли от ужаса: что угодно ведь мог сотворить тот, почуявший слабость!       — Оставь! Это не твое! — метнувшись к нему, неуверенно прокричал салажонок, но глумливый малолетний батрак, жестокосердно и уже до боли привычно разразившись звучным хохотом, только лишь поднял зажимавшую учебные мечи десницу повыше, остановив ее на поистине недосягаемой для бедного мальчишки высоте. Подбежал охваченный отчаянием и ужасом Мирко к его возвысившейся в тусклом просвете фигуре да так и принялся тщетно тянуться к мечам, ажно уже и не обращая никоего внимания даже на растекшуюся по нелеченой спинушке острую боль: тянет всуе ручонки с кручинным вымотанным стенанием, все стремясь ухватиться за край деревяшки да испуганно цепляясь за руку злонравного Яцека, да только не может достать… Едва ли не подпрыгивает на месте, а силенок в слабеньких ноженьках не хватает… И только слышится глумливый злобный смех батрака, тонущий в гвалте перепуганного конского ржания. — Отдай! Это тренировочные мечи! Они не твои! — заголосил в исступлении Мирко, срываясь на горькие безвольные всхлипы, на что злоноравный гонитель только лишь ехидно отозвался:       — А ты отбери, сопляк! Безродный ведьмачий ублюдок! — и только смехом заливается, поганец… Едва ли не с ног своих падает, надрываясь от дикого хохота. Насмеявшись эдак вдосталь, оттолкнул он от себя многострадального Мирко, отбросив его беспощадно ногою, и как упал несчастный слабосильный мальчишка от пинка, оступившись да растянувшись с горьким стоном на усеянной рассыпавшимся сеном подбитой землице, так и заявил злопыхательски: — Вот же позорная курва! Даже сопли утереть со свойской рожи не можешь. Тренировочные мечи ему подавай. Да ты такой вахлак, что тебя учить сражаться просто излишне — никоего проку не будет, — а затем и изрек, подытожив, отчего сердечко в грудинке у сирого Мирко так и замерло в истовой жути: — Не пригодятся тебе эти деревяшки, нелюдь мелкий. А потому я их у тебя заберу! — И резко развернувшись, быстрым шагом направился в сторону выхода из злосчастной конюшни, ставшей для беззаступного дитенка местом учиненного незаслуженного поругания. Округлил свои влажные от пролитых слез глазенки похолодевший Мирко, сперва с ужасом засмотревшись в спину спешно уходящему с отобранными учебными брусками малолетнему злодею, а затем, вконец опомнившись, вскочил на подгибающиеся ноженьки да так и бросился догонять батрака, закричав вне себя от отчаяния:       — Нет! Отдай! Это не твое! Пожалуйста, отдай! — но едва только малость поровнялся он со злонравным отроком, уже успевшим распахнуть добротную створку ворот, выскочил оный Яцек в ночную тьму да с извечным глумливым смешком быстро захлопнул врата прямо перед мальчишечьим носом, отчего бедный Мирко сызнова ударился взмыленным челышком, прескверно налетев на загороду… Не было у него, впрочем, времени протяжно хныкать и стенать — утер он ручонкой наворачивающиеся свежие слезы и сразу бросился в погоню, что только было тщедушных силенок напрягая пылающую слабенькую спинку.       Вырвался бедный мальчишка в ночную темень, утруждая замыленный взор, и спустя несколько показавшихся вечностью мгновений, наконец выцепил в пугающем непроглядном мраке фигуру удаляющегося к добротной дальней загороде злонравного мучителя: успел тот уже отступить от несчастного Мирко на десяток маховых саженей! Всхлипнул поруганный мальчонка, всполошившись и вновь устремившись со всех ножек за ним, однако же и Яцек заметно ускорил шаги, подобравшись быстрым темпом к стоявшему в отдалении колодцу с выложенным камнем оголовком: подскочил вплотную, гадко посмеиваясь, и зажав локтем вынутые из ведьмачьей поклажи тренировочные мечи, так и принялся совлекать накрывавшую устье колодезной шахты доску. Воистину остановилось на мгновение застращанное сердечко в мальчишечьей грудке, как смекнул себемиров сынок, что намеревался далее вытворить сей учинивший над ним столь незаслуженное поругание гнусный отрок!.. Понял ведь бездольный салажонок, что дальше глумливый батрак просто скинет деревянные мечи в недоступные глубины колодца… «Нет!..» — буквально задыхаясь, со слезами в дрожащем голосочке на бегу взмолился кручинный мальчишка… но подленький Яцек, едва ли не заходясь от хохота, все же скинул доску да, измывательски посмотрев напоследок на Мирко, так и запустил драгоценные учебные брусочки прямо в колодезные темные недра… Словно бы упало нечто незримое во впалой грудке несчастного мальчика. Так и разрыдался он тотчас же от обуявшего его горького ужаса да чудовищной свершившейся несправедливости… Подбежал обливающийся слезами салажонок к колодцу, впритрудь притормозив да насилу схватившись слабеющими ручонками за холодную поверхность каменьев оголовка, да всмотрелся отчаянно в непроглядную темень колодезной шахты, в исступлении силясь разглядеть хотя бы что-то — подлый мучитель же, узрев наконец долгожданный результат своего низменного глумления, так и покатился от хохота, судорожно хватаясь обеими руками за прихвативший от смеха живот. «Зачем?.. Зачем ты это сделал?!» — горько плача, простонал в истом ужасе Мирко, заметавшись вокруг колодца в невыразимом душевном отчаянии, и засим, осознав, что разглядеть в темноте ничего не может, только лишь в ужасе закрыл заплаканное личико дрожащей ладошкой… Так и словил он себя на ужасающем понимании того, что сотворил злобный отрок воистину непоправимое для бедного дитенка лихо… Что теперь делать, салажонок не знал. Не понимал ведь сирый мальчик, за что его можно было ненавидеть столь ужасно… Ведь вроде бы вот же он был, Мирко: такой же простой крестьянский отпрыск — захворавший, низенький, худенький, хрупкий; с мягонькими волнистыми волосьями и лучистыми лазурными глазками; с забавными веснушками, с ямочками на все еще по-дитячьему круглых ланитах, с только-только начавшим помалу проявляться после пережитого малокровия досельным привычным румянцем… За что с ним можно было возжелать поступить оным образом? Да, он ходил с ведьмаком. Но ведь и сам мрачный мастер никого не трогал, вопреки страшным пересудам незнакомцев, а уж сирый себемиров сынок — так и вовсе был кротким и добрым. За что?       Нахохотался вдоволь жестоковыйный Яцек и, толкнув напоследок поруганного Мирко сызнова, довольный собой и своей выходкой, злопыхательски заявил:       — Все. Нет у тебя больше тренировочных мечей. Будешь ты теперь, мелкий нелюдь, остаток жизни вшивым нищим, — а затем, наконец отвязавшись от многострадального мальчонки, сдавленно посмеиваясь, двинулся обратно в сторону конюшни.       Мирошек же в отчаянии бесцельно заметался вокруг злосчастного колодца, тихо стеная от ужаса — одно он осознал сквозь охвативший его ледащий испуг: выдерет его дальше строгий наставник за допущенную утерю тренировочных мечей воистину драконовски и беспощадно!.. Не учинившего глумление Яцека покарает, а именно бедного Мирко… Всего единожды за время безрадостных совместных скитаний поколотил его ведьмак не в меру и поистине жестоко — когда разбили шаловливые мальчишечьи ручонки зачарованное зерцало в чародеевой пугающей витальнице… Осерчал и вспылил тогда мастер непомерно и излишне, и запомнилось то хлебнувшему горя мальчишке, пожалуй, до скончания времен, пускай и случилось с ним далее сразу же другое ужасное несчастье, затмившее собою ажно и горький наставничий урок… Но даже так устрашился дитенок. И вот опять над ним нависла угроза кошмарного гнева владетеля: не приходилось ведь сомневаться, что взбеленится стервозный Освальд от факта утери бесценных учебных мечей, привезенных из отдаленных да затерянных мест, просто невыразимо… Воистину остервенеет до помешательства. Все что угодно должен был сделать мальчишка, дабы не допустить порчу ведьмачьего имущества: хоть собою закрыть, самим прыгнув в колодезь, но сохранить любой ценой… Он же опять оплошал. Всхлипнул настрадавшийся Мирошек, посмотрев на окаянный оголовок колодца, а засим метнул свой лихорадочный взор и в сторону стоявшей в отдалении харчевни, с замиранием сердечка задержав его на окошке с раскрытыми ставнями, где по-прежнему горела махонькая свечка: судя по всему, Освальд пока что был там, а значит, у несчастного дитенка оставалось еще немного времени, дабы попытаться исправить случившееся своими скудельными силами. Достать злосчастные тренировочные мечи, покамест мастер не заметил пропажу.       Раскинул Мирошек мокрыми от слез глазенками по сторонам, судорожно выискивая единый предмет, каким было бы возможно извлечь мечи из колодца, и не приметил ничего, окромя старого ведерка на пеньковой воровине, подвязанной к колодезной перекладине, какое нынче покоилось подле оголовка злополучной шахты. Ничего иного не придумал кручинный мальчишка, кроме как попробовать достать древесные брусочки неким непостижимым образом при помощи сей бадьи: всхлипывая на ходу, подбежал он скорее поближе и, схватив ведерко обеими трясущимися хрупкими ручонками, спешно и неуклюже принялся спускать его в колодезную скважину. Зароились в мальчишечьей пришибленной головушке исполненные трепета мысли — одна кошмарнее другой. Что, если от соприкосновения с губительной влагой добротная древесина учебного ясеня попортится?.. Что, если после такого злосчастья бесценные бруски придут в негодность?.. Как сделать так, чтоб мальчишкин крутонравный наставник того не заметил?.. Что, если извлечь выброшенные жестоким отроком учебные мечи подобным сомнительным способом вообще не получится?.. Что тогда сказать владетелю?! Не представлял ведь доведенный до отчаяния дитенок, как вообще было возможно поддеть их в такой кромешной темноте колодезных глубин при помощи одного лишь простого ведерка… однако же и иной методы, бедненький, не мыслил. Буквально заметалось, трепыхаясь как тряпочка, в мальчишечьей грудинке бедное натерпевшееся ужаса сердечко: так и вознамерилось выскочить вон, не справившись с лютой ужастью… Надрываясь и хныча от невиданных усилий, опасно свешиваясь вниз да тщетно силясь разглядеть в непроглядном колодезном мраке хотя бы неясные тени, спустил слабосильный мальчонка подвязанную воровиной бадью в казавшуюся бездонной шахту, прислушиваясь да ожидаясь услышать всплеск воды — но вместо этого, добравшись до дна, различил лишь гулкий стук об твердую поверхность… Так и сообразил он, сперва не поверивший в сию неслыханную удачу, что хотя бы, по счастью, оказался сей колодец пересохшим и заброшенным — не нужно было по крайности опасаться того, что выполненные из укрепленной промасленной древесины тренировочные бруски размокнут и разладятся от непотребного воздействия влаги… Засуетился трепещущий Мирко, тщетно пытаясь поддеть бадьей хотя бы что-то… однако же, куда там? Ажно и нашарить в беспросветной темноте не сумел он ничего, многострадальный… Буквально задыхаясь от жути да стараясь ни на мгновение не отвлекаться на устрашающую свечечку в окне харчевни, приподнял себемиров сыночек ведерко да вновь запустил его вниз… И снова тщетно: только лишь деревянное донышко гулко стукнулось об пересохшие грунтовые каменья. Сызнова потекли по мальчишечьим щечкам обжигающие слезы бессилия и страха: ничего не мог он исправить, как ни старался, кручинный — даже очертания окаянных мечей рассмотреть в той непроглядной темноте не мог! Бросил салажонок все как есть и только лишь в отчаянии обернулся в сторону надворья, схватившись словно бы одеревеневшими пальчиками за спутанные волнистые волосенки да чувствуя, как по израненной неповоротливой спинке пробегается ледяное касание страха: один он остался в полуночном мраке за пугающей околицей — ажно уже и вздорные баронетские челядники убрели восвояси, сокрывшись в гостевом чертоге… Исчез без следа и малолетний батрак, учинивший над мальчонкой измывательство. Воцарилась вокруг зловещая звенящая тишь, и от такого сирый Мирко содрогнулся еще того больше, замирая и по наитию втягивая шейку в костлявые плечики. Страх сковал его слабые члены — уже и мыслей никоих в порожней головушке не осталось.       Отворилась тут внезапно дверка безмолвной харчевни, и на порожке показалась крепкая коренастая фигура, отчего застращанный всем навалившимся мальчишка от неожиданности так и припал к притоптанной землице подле колодезного оголовка, испуганно укрывшись в ночной темноте за каменной выкладкой. Подумалось ему сперва, что вышел то окончивший свои неведомые дела ведьмак, однако же приглядевшись к бесшумно вышагнувшему на крыльцо мужчине, салажонок вскорости различил, что была то фигура отличная от фигуры мастера: Освальд был высоким и поджарым — ростом маленький Мирко едва доходил ему до бедра — оный же незнакомец смотрелся значительно ниже. Был то заместо него Родерик, содержатель данного подворья. Так и промелькнуло в дитячьей наивной головушке отчаянное побуждение обратиться к нему за помощью в разрешении ужасной недоли: сметливый корчмарь наверняка сумел бы что-нибудь придумать для извлечения злосчастных сброшенных в колодезь брусочков наверх… Однако же как вспомнил салажонок взгляд его ледащих серых глаз — такой пронзающий, бесцветный да непостижиый — так у него сие желание мигом и пропало без следа: было ведь в оном Родерике нечто такое, что словно бы по наитию отпугивало бедного дитенка… Затаился он вместо этого, всего лишь со страхом засмотревшись на фигуру корчмаря. Осторожно прикрыв за собой малость подскрипнувшую дверцу, спустился тот бесшумно вниз, выступив на утонувшее во мраке просторное надворье: огляделся внимательнейшим образом по сторонам, словно бы желая убедиться, что его ночного появления за околицей не узрел ни единый непрошеный взор, и скользнув въедливым воззрением прямо над головою вострепетавшего мальчишки — сирый мальчик от такого просто замер, не моргая, — наконец развернулся и спешно направился к боковой стене харчевни. Маленького спрятавшегося Мирошка он, по счастью, не заметил. Так и вызарился на него салажонок, взявшись от испуга охладевшими ручонками за отшлифованный камень колодца. Сам же корчмарь, приблизившись к прислоненной к стене высотной деревянной сходне, уверенным и отработанным движением ловко взобрался наверх: добравшись до застеленной сухменной осокой покатистой крыши, сунул он в нее руку, порывшись на ощупь в соломенном мате, и далее — к вящему трепету мальчишки — извлек оттуда наружу некий странный предмет продолговатой вытянутой формы, сразу же засобиравшись с ним вниз. Напряг свои глазки Мирошек, тщетно пытаясь разобраться, что увидел — Родерик же, спустившись обратно на земляную твердь, спешно проследовал к главным воротам подворья.       Подступил он эдак к плотно сложенной подле ворот прикрытой вретищем скирде заготовленного сена да, вновь осмотревшись, далее извлек из прихваченного из схрона продолговатого предмета и нечто иное, сверкнувшее в тусклом лунном свечении холодным убийственным блеском… Так и заслонил салажонок свой распахнутый роток похолодевшей от ужасти ладошкой: понял он, наконец-то, бесхитростный, что за загадочная страшная вещь оказалась в руках у скрытного содержателя подворья… Был то истовый заточенный клинок, извлеченный из ножен — смертельное оружие, столь похожее на то, каким владел и мальчишкин суровый наставник! Настоящий всамделишний меч — вострый, блестящий и устрашающий своей холодной сталью!.. Даже и представить сирый Мирко не мог, откуда могло взяться подобное невероятное оружие у простого захолустного трактирщика. И хоть и не был салажонок знатоком убийственного искусства фехтования, едва ли разбираясь в тонкостях оружейной науки, не осталось никоих сомнений даже у него: был то добротный и ладный клинок. Не ржавый кусок прохудившегося железа — а твердая вострая сталь… Спрятал Родерик ножны, заложив их за угол скирды, а далее и сам меч аккуратно просунул в плотное утрамбованное сено, припрятав таким хитрым образом, что только лишь рукоять осталась торчать на виду… Словно бы могло ему засим понадобиться спешно извлечь этот меч единым махом… Буквально всхлипнул себемиров сынок от увиденного, отступая на мелкий щемливый шажочек: недобрым, недобрым человеком был этот Родерик! Иначе не стал бы, как разбойник, ночью с оружием наизготове слоняться!.. Не обмануло дитенка предчувствие!.. Сам же корчмарь, оставив клинок, и к стоявшему не в отдалении от мальчишкиного колодца сараю направился: распахнул дверь да скликал некоего батрака, сам оставшись тем не менее снаружи. Даже медленно двинулся в сторону оставленных ворот и скирды сена…       Решил тут салажонок, сам не знамо чего, переменить положение, сдвинувшись вокруг колодца чуть правее — дабы в случае чего послушать возможный разговор содержателя подворья с вызванным средь ночи батраком… однако же, прескверно оступился да и так наступил оголенной пяточкой на неудачно подвернувшуюся скрипнувшую доску, мигом выдав раздавшимся предательским хрустом свое сокрытое местоположение… В тот же миг развернулся навостривший слух корчмарь, уже успевший было несколько отдалиться от несчастного мальчишки — и ошалевший Мирко, неумело схоронившись в тени за колодцем, только лишь в ужасе замер, прижавшись к тянущим холодом камням да накрыв себе ладошкой оцепеневшее от жути личико! Застыл он воистину без единого звука, страшась даже дышать и слыша лишь то, как разгоняя горячую кровушку, отчаянно колотится разошедшееся в ужасе сердечко… Родерик же, насторожившись до предела, всмотрелся прямо в темноту — даже находясь на отдалении в несколько саженей, ни живой ни мертвый Мирко различил, как исказился в неприязни его вытянутый лик — и затем, спустя несколько мгновений медленно двинулся уже в мальчишкину сторону… Понял он, стало быть, что услышанный звук не был никоей случайностью! И даже смутно разглядел самого салажонка во тьме… Сжался ребятенок, уже ни о чем и не думая — и только лишь смотрит на обличье приближающегося корчмаря… А тот так и водит цепкими глазами во мраке, стремясь различить искомое нечто, да приближается неумолимо — того гляди, сейчас выцепит зенками мальчика!..       И так и неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не выглянул тут наружу из сарая впритрудь разодравший глаза батрак, вопросивший все еще малость охрипшим ото сна низким голосом:       — Да?.. Что стряслось? — Замер с заметным раздражением услышавший оное Родерик, как будто бы уставившись в некую расположенную позади мальчишечьей головушки точку, но затем все же насилу поворотился, двинувшись обратно к батраку. Буквально выдохнул сирый Мирко, тем не менее все еще не решаясь отнять ледяную ручонку от трясущихся уст: ведь он чуть было не попался!.. Даже и сам салажонок не мыслил, что было бы в том страшном случае, если бы наводящий трепет содержатель подворья, слонявшийся недалече с оголенным клинком, сумел его в той спасительной тьме разыскать… Ажно и представлять то натерпевшемуся лиха ребятенку не хотелось. Сам же Родерик, подобравшись к работнику, сперва остановился, не говоря ему ни слова: приблизился и токмо смотрит с раздраженным досадным молчанием. — Э, хозяин? — так и не дождавшись от него ни единого слова, в неком недоумении вопросил скликанный батрак, неуклюже поправляя скомканную рубаху. Тут уже и сам содержатель подворья, наконец, нарушил хранимое молчание, неожиданно как ни в чем не бывало проговорив повседневным обыденным тоном:       — Я хотел тебе сказать… Завтра поутру, как поедешь в Берестовку, где нынче ярмарка стоит, присмотри добротную корзину побольше: у Яцека его берку́н для сена совсем прохудился, а этот малолетний поганец молчит. Ждет, знамо дело, когда я сам замечу да за розгу возьмусь. — А затем и добавил упреждающе: — Токмо справную выбери. Не лозу какую попало, а крепкую гнутую иву. — И вбок, в сторону злосчастного колодца, где прятался Мирошек, вновь поворотил чуть заметно голову, словно бы не желая выпускать прежнее примеченное шевеление из виду… Так и понял себемиров сынок по некому внутреннему наущению, что надобно было теперь себя спасать…       — Так это я знаю, хозяин. Ты ж давеча на вечерне то говорил, — непонимающе почухав растрепанное ото сна закосье, отозвался батрак. — А что стряслось-то?       — Ну так вот я тебе напоминаю. Дабы ты о моем поручении не забыл, — вновь оборачивая к нему свое надсадное лицо, с неким просквозившем в тоне раздражении промолвил наводящий трепет Родерик, и уязвившийся работник незлобиво оскорбился:       — Обижаешь, хозяин. Да разве же такое хоть единожды было?.. Ты же меня знаешь: я ж даже сивуху не заливаю с тех пор, как братец мой, покойник, по этому делу преставился…       Огляделся салажонок судорожно по сторонам, отчаянно выискивая, куда же можно было спешно перепрятаться за сие недолгое время, как отвлекся от него страшный корчмарь, да так и приметил стоявшие чуть подальше, уже у самих батрачьих хат очертания огромных крепких дошников — бочек, установленных для сбора дождевой воды. Так и промелькнуло в его разуме лихорадочное смутное понимание того, что безопаснее будет сменить место схрона… И до того невыносимо быстро забилось его бедное сердечко, что далее и думать стало сложно! Кинул испуганный Мирко свое последнее воззрение на вставших невдали владетеля подворья с батраком, удостоверившись, что хоть бы, по счастью, не смотрит в его сторону внушающий волнение Родерик — да так и пустился, пригнувшись, скорой прытью к стоявшим в отдалении дошникам, едва не задыхаясь от волнения да отчаянно страшась ненароком упасть иль издать порожний шум!.. Аж ветер засвистел в мальчишечьих ушках — едва не запутались от бега все еще слабые хрупкие ноженьки!.. Забежал он, запыхавшись, за высокие бочки да так и повалился беспомощно на землю, приглушенно простонав от изнеможения: проехался эдак сбитыми коленками по твердой сухменной землице и только поморщился от резко саданувшей острой боли — снова сбил тонкую кожу, разодрав ее до брызнувшей кровушки… Ажно в глазенках потемнело от такого. Но хоть, однако же, успел переместиться. Подполз тихонечко стенающий мальчишка к краю возвысившейся над ним бочки, схватился трясущейся ручкой за гнутый кованый обруч да заглянул застращанно назад: по-прежнему стоял содержатель подворья с вызванным батраком, негромко переговариваясь с ним в ночи.       — …Ох, хозяин. Так ты меня за-ради этого поднял? — сокрушенно провозгласил батрак, убираясь обратно в сарай. — Да я ж ужно испугался. Подумал, что нечто стряслось.       — Иди, иди. Отдыхай. Только смотри не забудь, что тебе на рассвете вставать, — проводил его как будто бы отчасти раздосадованной речью Родерик. Дождался он того, как невесть зачем разбуженный работник полностью скроется с его цепких глаз, да засим ненадолго повернул голову к своему припрятанному в скирде устрашающему клинку, надсадно выдохнув и даже негодующе сжав кулаки. И снова содрогнулся от такого бедный Мирко: так и возникло у него на бесхитростной душоночке смутное осознание того, что стало быть, предотвратил он нынче своим нежданным появлением нечто невыразимо ужасное… Страшное и — случись оно — уже непоправимое. Не успел, впрочем, сирый дитенок толком обдумать увиденное, как корчмарь, переведя малость дух, поворотился к колодцу сызнова, вновь всмотревшись в сгустившийся мрак. Помедлил он эдак несколько мгновений, а затем — совершенно неожиданно для себемирова отпрыска — вдруг приглушенно проговорил: — Ладно. Довольно этого. Вылазь, я тебя видел. — Даже дышать перестал салажонок, с ужасом осознав, что обратился жуткий Родерик к нему… Действительно успел он убраться буквально в истовый последний момент… Ни единого звука не издал Мирошек в ответ на услышанное корчмарево обращение: может быть, в иной ситуации бесхитростный мальчишка и вышел бы к раскрывшему его обман старшему… да токмо воспоминания об извлеченном из схрона мече резко отбивали всяческую готовность верить пугающему трактирщику. Сам же Родерик, чуток обождав, негромко, но непреклонно повторил: — Вылазь. Я знаю, что ты там. — И прозвучал его доселе умильный и добродушный голос на сей раз настойчиво и жестко: сам убийственный металл прозвучал в нем для несчастного забитого мальчонки…       Все померкло в мальчишечьей кручинной голове: позабыл он уже и о пережитом глумлении жестокого малолетнего отрока… Позабыл об ужасных челядниках, едва на учинивших поножовщину под крышей уветливой харчевни; о суровых воспитательных острастках наставителя; об израненной слабенькой спинушке… Один только безмерный ужас к наводящему трепет Родерику остался сохранным в его малоопытном рассудке, вытеснив собою все остальное. Присел он на земляную твердь, яко беззаступный дрожащий зверек, да по сторонам застращанно огляделся, силясь сыскать более благонадежное место для схрона — на случай, ежели страшный корчмарь устремится на его дальнейшие поиски… Пригляделся бездольный Мирошек к тонущим в кромешной темноте очертаниям батрачьей хибары да примыкающей к ней загороды — и так и смекнул, еле справляясь с разрывающим грудинку сердечным трепетом, что сможет скрыться разве что за оным углом… Больше бежать было некуда. Да разве мог он вообще вообразить, что обернется его вечер настолько нестерпимыми ужастями?.. Постоял корчмарь без движения еще некоторое время, а затем решительно двинулся в сторону злополучного колодца, буквально за считанные мгновения оказавшись на том самом месте, где доселе прятался бездольный мальчишка… Осмотревшись да закономерно ничего не обнаружив, сперва он лишь сызнова раздраженно выдохнул, а затем и изрек с едва слышимой надсадой:       — Ладно. Хочешь поиграть со мной в прятышки? Я все равно тебя разыщу. — И не промолвив более ни слова, резко развернулся и быстрым неслышимым шагом направился к высившейся подле ворот скирде сена… Подступил эдак, не мешкая, и единым отработанным движением извлек из плотно утрамбованного дергляка свой давеча припрятанный сверкнувший холодом меч, тотчас же развернувшись вспять да двинувшись в направлении укрывавшей мальчонку спасительной тьмы…       Почувствовал в тот момент ни живой ни мертвый Мирко, как буквально в единый миг сомлели да едва не подкосились его ставшие совершенно бессильными костлявые тонкие ножки… Потянуло от неприветливой затвердевшей землицы поистине пронизывающим гибельным холодом — словно бы сама воплощенная смерть явилась за несчастным маленьким изморенным дитенком… Чуть не лишился он чувств от обуявшего его дикого замогильного ужаса: головушка кругом пошла, мгновенно отяжелев от хлынувшей в сжавшиеся жилочки крови — качнуло сирого мальчика к шершавой дощатой поверхности, и даже в глазенках на миг потемнело… Даже в самые кошмарные прошедшие ужасти на деле николиже не оставался он один: всегда был рядом с ним хладнодушный заступник-ведьмак, пребывая поблизости даже и тогда, когда себемиров сынок не мог его видеть… Теперь же был несчастный Мирко совершенно беззащитным — слабенький, тощий, измученный пережитым изнурительным малокровием, едва ли не унесшим за холодную завесу его слабую хворую душеньку — а совсем невдали, обнажив смертоносное лезвие, шел в его сторону страшный корчмарь… С оголенным мечом — на бедненького хрупкого мальчонку!..       Прошел страшный Родерик к расположенным подле загороды наваленным на земляную твердь околичным тюкам и, обойдя их, сдернул свободной шуйцей укрывавшее их потертое плотное вретище. Убедившись, что искомого дитенка там нет, двинулся он с пугающей решимостью дальше, попутно присматриваясь к каждой чернеющей тени да раздраженно переворачивая вверх дном всякий попадающийся под руку предмет, какой только мог служить салажонку укрытием… Подобрался засим оным образом и к высоким спутанным зарослям кустарника, наспех разворошив их да запустив оголенную по локоть длань в нерадушные колкие ветви: ободрал зашелестевшую листву, внимательно разглядывая движущиеся тени, и убедившись, что мальчишки нет и там, вгляделся уже и в потонувшее во мраке надворье — решил, по-видимому, что изначально двинулся в неверном направлении… Не помня себя от леденящего смертного ужаса, прижался бедный Мирко к шершавой поверхности бочек, сжимаясь в спасительном уголочке темноты и по наитию стараясь не выпускать фигуру жуткого преследователя из виду: мог он затаиться на месте, понадеявшись, что вышедший за его душою Родерик не догадается проверить возможный схрон подле заготовленных дошников… а мог и пуститься бежать к ближайшей батрачьей хибаре, спрятавшись за углом и далее по тени перемещаясь обратно к харчевне — уповая на то, что удастся то проделать незамеченным… Не был трясущийся салажонок уже и в состоянии думать, однако же безотчетно смекнул, что ежели он выберет второе, нельзя будет ему попадаться на глаза преследователю еще того паче, ибо убежать от погнавшегося за ним взрослого мужчины он, слабосильный мальчишка, тем более не сможет… Пошарил корчмарь рукою в спутанной высокой траве, росшей вдоль загороды, и далее всмотрелся в кромешную тьму, порою нагибаясь и все силясь выискать запрятавшегося дитенка. «Холера. Да где же ты?» — едва различимо выругался он себе под нос, разворотив очередное возможное укрытие, и сидевший в оцепенении ни живой ни мертвый Мирко все же сквозь овладевшую его разумом одурь смутно осознал, что надобно было бежать. Родерик был настроен серьезно и шел методично по кругу, внимательно и раздраженно проверяя всякий мыслимый схрон — с эдаким подходом удача рано или поздно должна была оставить разнесчастного мальчонку… Неумолимо приближался ведь преследователь с каждым проделанным шагом. Била дитенка мелкая дрожь от такого.       Ничего не слыша от бешеного стука рвущегося из грудки сердечка, дождался дрожащий Мирошек, как страшный содержатель подворья, вооруженный рассекающим воздух клинком, сызнова ненадолго отвернется, и дальше с предательскими тихими всхлипами пополз к батрачьей хибаре — так быстро как только мог… Расцарапали мелкие раскрошенные камушки мальчишечьи израненные коленки, разбивая их еще более скверно — подранные грязные штанишки, в каких мальчонка некогда покинул еще родимую отеческую хату, теперь вконец уж поистерлись до истовых дыр… Даже никоего мимолетного внимания не обратил на это больше бедный мальчик, судорожно хватая хладный воздух приоткрытыми заклеклыми устами да свыкнувшись уже и с оной болью — одно осязаемое побуждение осталось в его сирой головушке: бежать… бежать и спасаться. Бежать и не оглядываться! Даже не дышать!.. Только чтобы не услышал страшный преследователь!.. И даже и поверить кручинный Мирошек не мог, что та самая жуткая тьма, какой он доселе так сильно страшился, станет для него единожды единственным спасительным покровом… Ох, и порадовался бы он, если б мог, что истоптал ему загодя выбеленную рубашечку мрачный ведьмак: хоть оная неприметная испачканная одежка помогала ему нынче укрываться в темноте!.. Подполз он, стеная, к пристенку батрачьей хибары да завернул ползком за угол, сразу же дико завертев головой да отчаянно выискивая, куда бежать дальше: попалась ему на глаза едва различимая во мраке расщелина во внешней загороде подворья — достаточно широкая для того, чтобы туда мог протиснуться мелкий дитенок… Так и понял безотчетно бедный задыхающийся от ужаса Мирко, что надо скорее решаться. Выглянул он далее лихорадочно за угол и чуть не всхлипнул от истой ужасти: узрел, что уже практически вплотную к досельным мальчишкиным дошникам подступил ужасный Родерик — подобрался тот рывком к оным бочкам да так и выдохнул с надсадным негодованием, не застав беглеца-салажонка и там… Услышал, вестимо, нечто смутное! Услышал или даже увидел!.. Опять лишь в последнее мгновение унес свои ноженьки сирый мальчишка!       — Но ты ведь был здесь, не так ли? — едва различимо проговорил с раздражением Родерик, обращаясь к убежавшему мальчонке и попутно перехватывая рукоять смертоносного клинка иначе, а засим оглядевшись по сторонам, повернулся уже и к батрачьей хибаре, всмотревшись в пустоту и двинувшись неспешно туда… Прямо к бедному застывшему Мирошку…       Не выдержало тут уже измученное самообладание несчастного мальчонки: осознав, что уже буквально через несколько коротких мгновений наводящий ужас преследователь подберется вплотную к нему, не помня себя от ужасти да превозмогая скудельные силы, сорвался всхлипывающий дитенок с места да так и рванул что только было моченьки в сторону спасительной расщелины, уже не разбирая никоей дороги!.. Весь его существующий мир сузился в тот судьбоносный кошмарный момент до покошенных штабелей загороды, за которой простирался бескрайний потонувший во мраке неприветливый бор… Помчался салажонок, поистине теряя сознание — едва не спотыкаясь от жути и уже неприкрыто стеная в голос — а позади себя так и услышал приглушенное придыхание наконец-таки выцепившего его воззрением Родерика:       — А ну стой! Стой, кому сказал!..       Ничего не понимая и уже не разбирая пред собою, подбежал стенающий Мирко со всех ножек к зияющей спасительной расщелине в загороде и далее, едва протиснувшись в зазор да буквально на бегу перескочив через добротную перекладину, так и выскочил в спасительную кромешную тьму за пределами подворья — ощутил лишь то, как тщетно попытались ухватить его сзади за рубаху хваткие пальцы преследователя… Да саданулся прескверно обеими плечиками об шероховатую поверхность смежных досок, разодрав истерханную тряпицу одежки… Успел, однако же, выскочить — насилу успел в последний момент!.. Не стал более бедный салажонок терять ни мгновения: лихорадочно вдыхая раскрытыми устами обжигающе холодный полуночный воздух да буквально спотыкаясь от лютого головокружения, понесся стремглав прямо в беспросветные глубины утонувшего в зыбкой темени непролазного бора, на бегу роняя слезы да отчаянно отмахиваясь от возникающих прямо перед обветренным личиком хаотично спутанных ветвей… Ни о чем он более уже не думал, мчась сломя головушку в темные бесприветные глубины и страшась лишь того, что бросится за ним в погоню ужасающий жуткий преследователь: бежал, спотыкаясь и вновь поднимаясь, уже полностью сбив израненные коленушки в кровь… Так и рвалось мальчишеское измученное сердечко из грудки; дыханьице отчаянно сбивалось с каждым проделанным шагом — но все бежал и бежал перепуганный вусмерть дитенок!.. Даже когда колючие ветви с хрустящей листвою безжалостно хлестали его заклеклые ланиты, даже когда буквально хватали его тонкие ручонки своими скрюченными перстами сучковины — продолжал бежать задыхающийся мальчик… Не разбирая дороги, не ведая местности и ничего уже не различая замылившимися от слез глазенками — лишь бы подальше от страшного непостижимого корчмаря, в чьей деснице неожиданно оказался обнаженный на мальчонку вострый меч… И только лишь одно инстинктивное побуждение сохранилось в его несчастном рассудочке — оная необходимость бежать. Бежать, дабы забиться в неприметное укрытие — куда угодно, в любую дыру — подобно тому как мелкий дрожащий зверек прячется от взявшей его след свирепой гончей… И сколько длился оный исступленный бег, уже и сам салажонок не ведал…       …Наконец иссякли вдокон мальчишечьи скудельные силенки, покинув его после продолжительного отчаянного бега, и изнуренный Мирошек, споткнувшись на очередном подвернувшемся корне, обессиленно повалился на твердую землю, уже не сумев сызнова подняться — хоть, по счастью, застелившие землицу опавшие листья смягчили для него сей удар. Так и растянулся он беспомощно, изнемогший, прижавшись щечкой к отсыревшей листве — и только потом, спустя пару мгновений, поднялся вновь на коленки да отполз чуть подальше: прижался к первому же увиденному во мраке широченному стволу и принялся измученно хватать заволглый воздух… Отдышался он маленько, постепенно восстановив сбитое дыхание и придя в себя от изнурительной погони, и только после этого наконец позволил себе оглядеться, моментально содрогнувшись от той обстановки, в какой оказался: на все четыре стороны от сирого дитенка теперь простиралась беспросветная мгла — токмо высоченные стволы многовековых лиственных деревьев молчаливо высились над беззащитным мальчонкой пугающими мрачными тенями… Лес, непроходимый черный лес, окружал его на многие версты: даже лунный свет почти что и не пробивался сквозь тревожно шелестевшие своей листвой выспренные кроны, а отовсюду сквозь звенящую жуткую тишь то и дело временами доносились пугающие мрачные звуки, определить источник которых застращанный Мирко не мог… Ощутил натерпевшийся ужаса мальчишка, как буквально за пару осязаемых мгновений ударяет в головушку очередная волна неконтролируемого ужаса — на сей раз уже совершенно иного: понял ведь он, что нынче оказался в потонувшем во мраке бескрайнем лесу совершенно один… И снова словно бы сжало нечто невидимое мальчишечью впалую грудку: сделалось трудно дышать от одного только сего прискорбного осознания. Поднялся салажонок на ножки, лихорадочно озираясь по сторонам да отчаянно пытаясь понять хотя бы то, с какой стороны он прибежал… и ощутил, что даже то представляет с трудом…       Был он нынче в непролазной глуши в беспросветном одиночестве, и даже признаки возможного присутствия поблизости страшного Родерика нынче более николиже не наблюдались — отстал от него, по-видимому, пугающий преследователь… или вообще догонять не возжелал, не решившись надолго оставить без присмотра подворье… Либо же в узкую расщелину попросту протиснуться не сумел, а далее и смысла ловить в кромешной темноте малолетнего беглеца не увидел. Как бы то ни было, остался нынче Мирко один: ни единой живой души, окромя него самого, в той глуши было не видать!.. Вновь накрыл вдокон отчаявшийся мальчишка свои дрожащие уста ручонкой да сызнова озираться принялся, вымученно высматривая в ночном мраке возможную притаившуюся опасность, и не увидел ничего, кроме безбрежных теней… Так и качнулся он, кручинный, от ледащего ужаса, ударившего в кружащуюся от изнеможения головушку: слишком далеко его занесли подгибающиеся ноженьки во враждебную глухомань — отдалился он нынче от злосчастного постоялого двора на непростительно опасное расстояние… Даже огней более не было видно.       — О… Освальд… — тихонько попытался прошептать салажонок, испуганно озираясь да с трудом шевеля словно бы застывшими от пережитой ужасти устами… но слова тотчас же застряли в его надорванном от плача горлышке. Ведьмак, конечно, обладал невыразимо тонким слухом — но нынче, с такого расстояния можно было даже не пытаться докричаться до него.       Никогда еще на деле не оставался бездольный Мирошек в лесной глуши совершенно один — и тем более под покровом ужасающей ночи: даже в прошлые кошмарные разы, как приходилось ему продираться сквозь спутанные колючие заросли чапыжника, пребывал с ним ежечасно рядом наставник. Всегда имел мальчишка возможность созерцать перед собою его неслышимо мелькающую во тьме вороную фигуру: даже ежели отставал он ненадолго, притомившись в тягостных скитаниях, николиже не выпадал хладнодушный ведьмак из его поля зрения — а чаще всего мог страшащийся дитенок даже тихонечко браться за край его плаща во время скитаний сквозь неприветливое чернолесье или болото; если делал он то ненавязчиво, закрывал сварливый мастер глаза на такое. Всего единожды испытал салажонок похожие ощущения — сжимающий сердечко страх, смешанный с чувством ледащего беззаступного одиночества: как взялся его вероломный наставник совлечь с него хитростью наложенное чародеем смертное заклятие! Но даже и тогда на деле оставался тот совсем невдали от стонущего в горечи воспитанника. Теперь же пребывал себемиров сынок по-настоящему один, ибо ведал к своему вящему трепету, что ведьмак его слышать отныне не мог, как бы он ни старался кричать… Побежали по мальчишечьему личику в очередной бессчастный раз удушающие горькие слезы… Но все же двинулся он с непроходящей ужастью вперед, как все же смутно припомнил, с какой стороны прибежал — ведь туда же, знамо дело, и потребно было нынче идти, дабы вернуться к подворью…       Даже думать он страшился о случившейся беде, передвигаясь практически на ощупь да впритрудь переставляя пылавшие пламенем ноженьки — бросало его то и дело в сторону, как проделывал он очередной неустойчивый шаг… А вокруг воцарилось до того невыразимое кошмарное безмолвие, что каждое неосторожное движение тотчас же выдавало бедного мальчонку жутким хрустом или шелестом. Однако же бежал он, не останавливаясь — горько стеная, не различая уже ничего, окромя бешеного стука своего сердечка, да чувствуя, как измученным рассудком неумолимо шаг за шагом завладевает липкая паника… Невзирая на тени, на хруст, на кошмарные шорохи!.. Отчаянно вглядываясь в кромешную тьму пред собою — когда уже покажутся спасительные огни зловещего «Доброва»… Один ведь остался он в чудовищном лесу посреди ужасающей ночи!.. Один в кромешном мраке среди недобрых протяжных теней!.. А только сколько же еще ждать появления избавительных огней затерянного в непролазной глуши постоялого двора?.. Все нет и нет никоего мерцания средь спутанных черных ветвей, сколько бы кручинный Мирошек ни бежал впопыхах взадьпят!.. Неужто ошибся он с выбором направления?! Побрел не в ту сторону?! Ведь вроде бы не помнил он подобного поваленного на землю трухлявого древесного ствола… Да и мимо оного оврага точно николиже не пробегал — уж это бы даже охваченный боязнью ребятенок заметил!.. Одна и та же неизменная картина простиралась вокруг него, сколько бы он ни продирался вперед! Так и встал сирый мальчик посреди непролазного бора в захлестнувшей его жуткой панике: ошибся, ошибся он непростительно, бросившись бежать в кошмарный лес! И вот теперь… заблудился!.. Всхлипнул салажонок отчаянно, завертевшись на месте да хватаясь в исступлении за мелкие ближние веточки — а вокруг тьма, тьма, тьма!..       — Освальд!.. Освальджик!.. — не помня себя от оторопи, невнятно прокричал теряющий рассудочек мальчишка, но ответом ему стала лишь прежняя звенящая тишина… Не слышал его ведьмак. Да и не мог услышать — поди, и не знал, что приключилось с его нерадивым воспитанником настолько страшное несчастье. Издал сирый Мирко полный отчаянного ужаса стон, а засим расплакался, уже нисколько не сдерживаясь и лишь сквозь слезы повторяя: — Где же… Где же ты?..       Бессмысленно было звать наставника. Не было его в жуткой округе. Попытался сирый салажонок представить себе хотя бы то, как возможно было донести до мрачного владетеля случившееся с ним, несчастным, за оные мгновения его отсутствия… Не на что было ведь рассчитывать кручинному мальчику, окромя как на заступничество мастера: только убийца чудовищ мог нынче разыскать потерявшегося воспитанника в глубинах кошмарного бора — умел ведь искусный ведьмак читать мельчайшие оставленные живым созданием следы! И зрением обладал воистину нечеловеческим: различал до того неосязаемые штрихи, что бесхитростный дитенок такого и в помине увидеть не мог! Попробовал Мирко, обливаясь слезами навзрыд, вспомнить хотя бы то, как продирались они вместе с мастером через подобные непролазные чащи: бранился извечно сварливый Освальд на чем только зиждился свет за то, что имел бестолковый салажонок дрянное обыкновение срывать своими ручонками всякий встреченный лист или веточку — так и распекал безжалостно, иной раз и нещадно залепляя по мальчишечьим маленьким ладошкам своей твердой дланью за такую скверную привычку… Приучить пытался всячески, что то было действо безрассудное, глупое да опасное. Так неожиданно и смекнул загнанный в угол мальчонка, что то и являлось оными заумными следами, какие читал сметливый мастер! Вовсе не всегда ведь ориентировался он на протоптанные в землице едва различимые отпечатки стоп или обуви — однажды даже по искаженному пагубными чарами равнонаправленному уложению опавших листьев исхитрился сориентироваться на гибельной местности! Даже на крохотную долюшку воспрял несчастный Мирко от сей неожиданной посетившей его кручинную головушку светлой мысли: так и подаст он наставнику знак! Поможет отыскать себя в глуши ночного леса! Не сомневался ведь салажонок уже нисколько в том, что не бросит его ведьмак в оном злосчастье: сразу же бросится искать, едва только вернется и обнаружит, что мальчишки не видать в окаянной конюшне. Бросится в лес, не мешкая, и пойдет по оным неразличимым для простого человеческого глаза следам, в конце концов разыскав потерявшегося воспитанника в глухомани! На что угодно был согласен бедный мальчишка, лишь бы воссоединиться вновь с наставником.       — Найди меня, пожалуйста, Освальджик… — горестно всхлипывая да утирая кулачком льющиеся ручейком жгучие слезы, прошептал, обращаясь в чернющую пустоту, плачущий Мирко. — Как угодно потом поколоти… но найди… — и содрогнувшись, неуверенно обломал зависшую перед глазами веточку.       Так он и побрел в неизвестном направлении, жалобно плача от бессилия и страха да хаотично обламывая попадающиеся под ручку листики да тоненькие веточки — не осталось у хлебнувшего лиха мальчонки уже и никоей осмысленной цели или даже смутного понимания, куда необходимо было двигаться. И вскорости потерял он эдак всякий счет прошедшему времени, заплутав и заблудившись окончательно.       …Отвлек измученного да застращанного мальчишку от горького бесцельного блуждания внезапно раздавшийся позади жуткий треск, слишком выбившийся из общей зловещей тишины да неестественного покоя… Обернулся Мирошек стремглав, сперва даже наивно понадеявшись на то, что вконец-таки увидит сейчас разыскавшего его наставника — но не узрел позади ничего… Только жуткие раскидистые ветви да коряги! А потом и припомнил запоздало, что вообще-то передвигался мрачный мастер совершенно беззвучно и неразличимо для слуха… Забилось сердечко несчастного мальчика от такого понимания настолько быстро, насколько только могло: застыл он, не помня себя от ужаса, и вновь заозирался испуганно, отчаянно всматриваясь в однообразную ужасающую картину. «Кто… — пролепетали почти что безгласно его обветренные дрожащие уста. — Кто там?.. Не прячься… Покажись!..» Но вновь ответом ему стала сызнова воцарившаяся враждебная тишина. Застыл по некому врожденному наитию не помнящий себя от жути мальчишка и осторожно опустился на землю, накрывая ладошкой роток — что-то же он слышал непридуманно! Не показалось ему отнюдь, ведь слишком уж явственно и неподдельно хрустнула окаянная ветка!.. Но не успел салажонок толком подыскать услышанному хоть какое-либо шаткое объяснение, как невдали вновь послышался похожий окаянный хруст — еще того громче и опять за мальчишечьей спинкой! Поворотился Мирко с невиданной скоростью — даже ощутимо потревожив болезненный шрам вдоль хребтинки, ведь сызнова пронзила его слабую плоть беспощадная боль после сего поворота, — смотрит… но ничего не видно. Ни единой мимолетной тени, не единого стращавого силуэта — то ли мерещатся уже ему, кручинному, от пережитых ужастей да длительного бесцельного блуждания по полуночному густолесью оные страшные звуки… то ли и в самом деле некое невиданное лихо играет с ним, подбираясь все ближе!..       — Освальд… — только и смог сдавленно прошептать себе в ладошку сирый мальчик, пригибаясь все ниже да испуганно ворочая головкой. А в пустоте ничего не видать — словно бы слышатся все эти скрипы до шорохи изнутри дитячьей черепушки…       Когда же подойдет конец сему свалившемуся на несчастного мальчишку незаслуженному кошмару? Когда, наконец, сможет он ненадолго передохнуть своим измученным рассудком? Слишком уж много всего навалилось на бедного дитенка за одну только страшную ночь. Да за какие-то непродолжительные мгновения отсутствия хладнодушного владетеля!       Обернулся взадьпят сызнова объятый замогильным трепетом Мирошек — да так и обмер в единое мгновение от пронзившего его насквозь помрачающего рассудок невыразимого ужаса, почему как узрел… воплощенный кошмар. Зависли среди ветвей прямо перед ним на отдалении в десяток саженей отливающиеся холодным тусклым блеском кошмарные недвижимые огни: застыли незыблемо, буквально пронзая потерявшего способность вдумчиво мыслить салажонка своим леденящим смертоносным свечением! Глаза. Безжалостные, стеклянные, алчущие — вожделеющие выцепить во тьме мимолетное неосторожное движение обреченной на погибель добычи… Расположенные на безобразнейшей из всех возможных морд — огромной, искаженной сосредоточенной, практически звериной яростью: косматой, поросшей клочковатой уродливой шерстью да вдобавок обезображенной устрашающей чудовищной пастью, что обрамлена была рядом острейших оскаленных клыков, меж какими тянулись поблескивавшие в едва различимом лунном сиянии отвратительнейшие тяжи вязкой да липкой слюны!.. Буквально стекала, срываясь на бездушную земляную твердь с обнаженных смертоносных зубцов оная тягучая слюна — отравляла своими мерзостными ядами почву, повисая на слабосильных листочках да медленно пропитывая собой измученную волглую землицу… И черные ноздри, гигантские да словно бы порванные, медленно раздувались, с гулким шумом втягивая ночной отсыревший воздух: так и норовили уловить вкус дитячьего страха, распробовав его пьянящий да смешанный с дурманящей кровушкой возбуждающий аромат… Зависла исполинская да воистину лютая фантасмагорическая морда высоко в переплетенных ветвях да так и мреет неподвижно: силятся ужасные налитые кровью глазища разглядеть во тьме бедную жертву — так и тянут из ее души последние жилочки!.. Чудовище!.. Омерзительное кровожадное кошмарное чудовище!.. Настоящая, воистину невыразимо могучая адская тварь — безобразнейшая жуткая бестия!.. Истовый монстр!.. Лохматый, зловонный, огромный — высотою в три мальчишечьих роста!.. Возвышается громаднейшая гора вздутых мышц, и только слышно, как гудит, раздуваясь от каждого вдоха, широченная грудная клетка, скрывающая в себе несокрушимую нечеловеческую мощь!.. Так и закричал бы, срываясь на истовый визг, несчастный одуревший от испытанного ужаса Мирко, коли б только не зажимала его дрожащая ладошка его же собственные хладные уста — словно бы окаменела мальчишечья ручка, намертво пристав от нечеловеческой жути к обмеревшему личику… Никогда еще не доводилось мальчонке познавать столь губительный недоступный пониманию трепет. Распахнул он глазки как только можно широко: пялится на дьявольскую бестия, словно бы обездвиженный незримыми оковами, и даже ничего иного, окромя сего неисповедимого стихийного ужаса, уже и не чувствует. Только некие оторванные от реальности разрозненные детали, отказывающиеся формироваться в единую картину происходящего: смертный холод от волглой землицы; шершавое прикосновение царапающей ланиты сухменной ветки; да нечто острое, попавшее под оголенную босую стопу…       Наедине остался заплутавший в чащобе салажонок с ужасающим жестоким чудовищем! На отдалении в незначительные несколько саженей! Некому было нынче заступиться за него, беззащитного: супротив такой исполинской твари даже и ведьмак, чьим ремеслом и являлось изничтожение подобной отвратительной погани, небось, не смог бы устоять без предварительной подготовки к сражению… Или даже без накопленного с годами мастерства да боевого опыта. Невозможно ведь было и представить, какими неимоверными физическими качествами и навыками должен был обладать человек, дабы одолеть в бою настолько кошмарное и громадное чудовище! Была ведь его омерзительная истекающая тошнотворной слюною пасть настолько широкой, что раскрыв ее полностью, окаянная тварь наверняка смогла бы без труда заглотнуть целиком даже человечью главу!.. Маленького дитенка же — так и вовсе растерзала бы без остатка. Беззащитным и беспомощным остался теперь без наставника несчастный Мирко. Горе ему! Горе! Уже и не скрыться негде: даже припрягаться толком бездольный ребятенок не успел!.. Теперь ежели все же узрит его кровожадная тварь, ежели только сумеет разглядеть своими немигающими налитыми кровью глазищами во мраке спутанных зарослей — умрет он самой чудовищной смертью… Даже не узнает потом никто, как он страшно погиб. Ведьмак, возможно, разыщет поутру редкие обглоданные косточки — по остаткам разорванной рубашечки дитенка опознает… Зажмурил свои мокрые глазоньки одуревший от жути мальчишка, тихонечко накрыв их для надежности второй слабосильной ладошкой — буквально стиснул собственную идущую кругом головушку обеими ручонками до истовой боли — сжался по наитию и замер… Даже дышать перестал, едва не теряя от животного страха сознание… И только слышит сквозь вязкую тьму бешеный стук своего едва выносящего такое непереносимое терзание сердечка: тук-тук, тук-тук, тук-тук, тук-тук… Не смотреть, не смотреть, не смотреть…       А только послышался далее очередной зловещий хруст ломаемых ветвей, и после все стихло. Даже дернуться не решился перемученный Мирко, буквально на грани безумия прислушиваясь к происходящему вокруг — пропал в одночасье леденящий кровь шум, издаваемый чудовищем, и вокруг вновь повисла исполненная опасностей натянутая тишина. А только до того нестерпимо жутко отверзать зажмуренные веки, что кажется, будто погибнет себемиров бездольный сыночек в то же мгновение… Неизвестно, сколько бедный Мирко так сидел: остановилось для него, наполовину потерявшего рассудок, окаянное время — лишь спустя целую вечность, как выносить сию гнетущую неизвестность стало уже поистине невозможно, убрал он наконец насилу ледяную ладошку от глаз… Прежней омерзительной морды впереди было более не видать: исчезло проклятое чудовище без следа, словно бы за мгновение провалившись под земляную твердь. Разбежались мальчишечьи глазоньки в непонимании, лихорадочно заметавшись меж переплетением пугающих зарослей — нет нигде чудовища! Не видать его более в непролазной глуши: то ли перебралось оно на иное место, подбирая для удара верный миг… то ли и вовсе убежало, так и не сумев углядеть в темноте практически сравнявшегося с землицей ни живого ни мертвого мальчика. Всхлипнул несчастный Мирошек, не решаясь обернуть кружащуюся от одури головку: а может, оно сзади?.. Притаилось за мальчишечьей спинкой?.. Обернется наивный дитенок, решив осмотреться на местности — а оно и бросится тотчас же! Или не бросится? Бросилось бы уже…       Так для многострадального мальчишки и потянулась жестокая бесконечность ожидания: застыл он на землице без движения, не решаясь даже шелохнуться от дикой одуряющей жути — да так и остался сидеть, молча обливаясь слезами да и в исступлении вращая глазенками. И невозможно было даже сказать, сколько времени страдал он так, несчастный — уже ни о чем не думая, никуда не двигаясь и ни на что не рассчитывая… Потерял уже надежду быть спасенным. А от напряжения — так и вовсе начал постепенно проваливаться в забытье.       …Вздрогнул перемученный себемиров сынок от очередного услышанного в глубинах чащобы тишайшего хруста: обострились его чувства от испытанного ужаса уже воистину до предела, и начал бедный мальчонка улавливать уже и те звуки, каким совершенно не придал бы значения ранее. Навострил он, доведенный до помешательства, свой малоопытный слух: повторился окаянный шорох, сделавшись как будто бы еще отчетливее и громче. Нечто осторожно приближалось к забившемуся под скрюченную корягу салажонку! Вновь затрепетало натерпевшееся страданий мальчишечье болящее сердечко: округлил он сызнова от нахлынувшего ужаса глазки да скорее припал обратно к земле, накрывая передернутое личико обеими ладонями. А только опять донесся откуда-то из-за спины прежний шум!.. Неужто отошедшее чудовище вновь вернулось за оставленным мальчишкой, следуя за пьянящим ароматом его ужаса?.. Не ведал, знамо дело, салажонок, обладал ли гнусный чудовищный род врожденными территориальными повадками, обыденными для волков или медведей — ведь хоть и странствовал он бок о бок с убийцей чудовищ, николиже не посвящал его мастер в таинства своих познаний, обделяя даже разрозненным повествованием о существующих кровожадных бестиях. Однако же здесь по некому внутреннему наитию понял сирый Мирко, что мог жестокий монстр вернуться… Прислушался он, буквально содрогаясь от одури, и так и понял: нечто идет… Было оно совсем близко, уже практически за спиной у мальчишки — только перемежалось все же пластичнее и поступью обладало несравнимо более легкой да почти что неуловимой. Так и дернулся бедный дитенок, ухватившись за единственную спасительную догадку: может быть, то отыскал его ведьмак по оставленным следам?.. Нет, не ведьмак: тот определенно подобрался бы неслышимо… Было то нечто иное! Очередное явившееся за мальчишечьей жизнью полуночное лихо!.. И как напряжение сделалось воистину невыносимым, а шорох — напротив, практически осязаемым… не выдержал одуревший Мирошек и обернулся с диким испуганным визгом, засим тотчас же отшатнувшись от увиденного да с горькими стенаниями попытавшись отползти взадьпят.       Узрел он перед собою молодую прекрасную женщину, чья голова была покрыта меховым лисьим капюшоном — глядевшую на застращанного дитенка полными невыразимого ужаса и горечи испуганными глазами да протягивавшую вперед свои белоснежные мягкие руки. Склонилась она перед отчаянно уползающим от нее салажонком, сама содрогнувшись от осознания невольно причиненной его бессильной душоночке муки, и далее испуганным дрожащим шепотом протянула:       — О великая Мелитэле!.. — и прозвучал ее приглушенный едва различимый голос ласково и словно бы исцеляюще — будто мягонький бархат, обвитый вокруг израненной кожи. Подступила она к захлебнувшемуся рыданиями мальчонке поближе, участливо склоняясь да ни на мгновение не прекращая подавать ему обе протянутые раскрытые ладони, а после исказив свой благолепный лик неподдельной нескрываемой печалью, негромко и обеспокоенно вопросила: — Я тебя испугала?.. Маленький… Не страшись меня. Я не причиню тебе вреда… Как же ты оказался тут в одиночестве? — Отпрянул застращанный Мирко, отказываясь верить в свое наваждение. Должно быть, обитающим в ночной глуши мороком являлась прекрасная женщина — очередным притаившимся лихом, так и жаждавшим запустить свои острые зубы прямо в мальчишечью бледную шейку!.. И вместе с тем до того уже невыносимо успела настрадаться его бедная душонка, что почувствовал на этом несчастный потерявшийся мальчик некое неосознанное желание довериться хотя бы этой встреченной чудесной незнакомке: не осталось уже более в нем сил сопротивляться навалившимся испытаниям. Всхлипнул он жалостливо, уткнувшись израненной спинкой в очередную подвернувшуюся торчавшую из-под земли корягу, и после, подняв глазенки на прекрасное лицо вставшей напротив молодухи, вымученно простонал:       — Чудовище!..       — Чудовище?! — также мгновенно ужаснувшись услышанному предостережению, взволнованно повторила за ним незнакомка, а затем, боязливо прижав правую ладонь к устам, в страхе осмотрелась по сторонам, высматривая в темноте признаки присутствия опасности… Только тут дошедший до граничащего с помешательством состояния мальчишка наконец приметил у нее на поясе с левой стороны и закрепленный в кожаном чехле самодельный ясеневый лук. О том, что сей лук являлся всамделишным охотничьим оружием, красноречиво свидетельствовал и прикрепленный с правой стороны колчан с деревянными стрелами — сшитый из выделанных шкур тубус с узлом на конце… Лучницей была незнакомка. Охотницей иль диковинной лесной отшельницей. Лишь убедившись, что в округе было ничего не видать, поворотилась она поспешно к мальчонке, вновь протянув ему обе руки, как и прежде. — Пожалуйста, нам надо уходить. Здесь очень опасно.       Помедлил несколько мгновений мальчишка, не решаясь взяться за поданые милые руки, но затем, окончательно сдавшись, со сдавленным всхлипом неуверенно взялся за протянутую женскую ладонь… Сжала его маленькую ручку поданая длань, мягко накрыв своими пальцами, и в разуме несчастного мальчонки с щемящей горечью тотчас же всплыли надсадные воспоминания о теплых и исполненных нежности материнских заботливых прикосновениях. До того ведь похоже ощутилась оная ладонь незнакомки, ибо оказалась она неожиданно мягкой: согревающей, нежной и чуткой. Истосковался сиротливый дитенок по подобным проявлениям нежности уже воистину невыразимо: обделен ведь он оказался сердечной ласкою с тех пор, как покинул родимую хату… Даже как ощущаются подобные уветливые прикосновения начал постепенно забывать: обращался ведь с ним нарекшийся радетелем ведьмак по большей части весьма деревянно и порою даже грубовато. И ежели и проявлял некую скупую ласку — что случилось на мальчишечьей памяти от силы лишь дважды за все время — делал то настолько странно и неестественно, что бедный всполошенный Мирко от такого скорее терялся и начинал себя чувствовать едва ли не напряженнее, чем дотоле… Только сейчас засмотрелся он, наконец, на склонившуюся перед ним незнакомку, испуганно окинув взором ее обращенный в его сторону уветливый лик: возрадовалась неподдельно его трепещущая душоночка от примеченной красоты удивительной женщины, ибо впервые взглянувший на нее осмысленно Мирко на том узрел в ее миндалевидных глазах искреннюю, почти что материнскую доброту и заботу. Милым, пригожим и гладким был лик чудесной избавительницы: венчала ее голову густая копна распущенных мелко вившихся волос — по всей видимости, таких же мягких, как и меховый обод накинутой сверху лисьей выделанной накидки. И одета незнакомка была исключительно лишь в перештопанные грубой дратвой выделанные шкуры — и не помнил себемиров сынок другого встреченного человека, кто покрывал бы свои телеса столь непривычным диковинным способом… Много всего необычного было во встреченной удивительной женщине — был бы себемиров сынок чуть спокойнее рассудком, засыпал бы он странную прекрасницу своими нескончаемыми вопросами: начиная с того, почему она простоволоса, и заканчивая тем, как ее вообще занесло в непролазную чащу в такой страшный час… Но так перепуганный дитенок лишь почувствовал по наитию, что должно быть, не стоило ему ждать лиха со стороны разыскавшей его в непролазном бору незнакомки… Может быть, то было опрометчиво — однако же справляться с навалившимися ужастями в одиночку замученный мальчишка больше был не в состоянии.       Подняла его плавным рывком с земляной тверди диковинная молодуха, поставив перед собою на подгибающиеся в коленках ножки, и после, обхватив руками за плечики, тихо и взволнованно сказала: «Пойдем со мной. У меня здесь есть хижина неподалеку». Так и взмолился в ответ натерпевшийся лиха мальчонка:       — Отведи меня, пожалуйста, на подворье… Освальджик будет меня искать… Я должен вернуться к нему… — Но таинственная женщина лишь виновато качнула головою.       — Прости. Для меня нет там места, — словно бы извиняясь да сызнова настороженно осматриваясь по утонувшим во тьме сторонам, пояснила она. — Я отведу тебя в свою хижину. Не бойся, мой маленький. Все хорошо. Если мы сейчас быстро уйдем, ничего не случится. В хижине безопасно, и мы сможем переждать с тобою ночь. — И взяв ребятенка за ручку, сама устремилась вперед, уверенно двинувшись в непроглядный сгустившийся мрак.       Пошел за нею себемиров сыночек, послушно ступая меж царапающих личико сучковин — а сам и продолжил потихоньку обрывать подвернувшиеся крепенькие листики, помня о своем давешнем намерении оставить подсказку убийце чудовищ… И все же доверился, истерзанный. Буквально растворился в долгожданной проявленной нежности. Так они с диковинной женщиной и направились в неизвестном для мальчишки направлении: молча следовал Мирко в указанном направлении, полностью отдавшись неизвестной избавительнице — страшно ему было идти через темную чащу, да только близкое присутствие заступницы, какая шагала уверенно и тихо, вселяло в мальчишечье усталое сердечко некое целительное успокоение. Пребывал он уже не один, а у странной спутницы на поясе имелся скрепленный самодельным кожаным хомутом крепкий лук… Оружие. И двигалась через лес она убежденно и складно. Так и призадумался салажонок, кем же на деле могла являться сия отыскавшая его в непролазной глуши молодуха… Было вокруг слишком темно, дабы неспособный толком ориентироваться во мраке дитенок мог разглядеть ее облик предметно, однако же того скудного образа, какой он все же успел запечатлеть, оказалось с лихвою достаточно для вынесения вывода о том, что была оная таинственная женщина привычна к существованию в неприветливой глухомани. Не похожа она была отнюдь на измотанную каждодневным нещадным трудом простоватую крестьянку иль даже работницу злосчастного подворья. Но и на купеческую жену ничуть не походила — а уж недосягаемых знатных дам иль властных чародеек сирый Мирко не видал и в помине. Эдак он и потерялся в догадках. Наконец, пересилив волнение да одолевающую нутро врожденную робость, лишенный покоя, лепетнул он едва различимо:       — А как тебя… зовут?.. — и шедшая впереди незнакомка отозвалась бархатистым тихим шепотом:       — Фелиция. — Подивился услышанному себемиров сынок: не доводилось ему слышать ранее подобное необычное прозвище. Впрочем, и имя рожденного в городской подворотне мрачного наставника ему, простому крестьянскому отпрыску, поначалу показалось непривычным… Беззвучно просмаковав на устах произнесенное женщиной прозвание и безотчетно отметив для себя его чарующее своеобразие, малость осмелевший салажонок продолжил оглашать свои простодушные расспросы:       — Ты живешь неподалеку в хижине? Прямо в лесу?       — Да. Мне нравится лесная местность. Здесь можно жить в гармонии с другими живыми созданиями… и ожесточенных людских сердец встречается значительно меньше, — не оборачиваясь и не сбавляя шаг, приглушенно ответила нарекшаяся Фелицией диковинная странница, продолжая уводить перемученного ребятенка за собой в неизвестные дали.       — …Освальджику тоже нравится ночевать в лесу. Или даже на болоте, где водятся оводы, — задумчиво поделился своими соображениями Мирко, все же застращанно прислушиваясь к каждому доносящемуся со всех сторон шороху да опасливо перемежая босые ноженьки практически на ощупь. — Он однажды так на болоте без обувки заночевал… ну, дабы ноги отдохнули маленько. Так ему пиявки их пожрали! А он даже не разозлился, хотя вобыден ярится вообще от всего. — Однако же не дождавшись от таинственной спутницы ответа, на том продолжил оробело выспрашивать дальше: — А что ты делаешь здесь одна… посреди ночи? — И та откликнулась привычным мягким шепотом:       — Я охотилась рядом. Этой ночью мне удалось добыть зайца, — и в подтверждение своих речей ненадолго обернулась к шедшему позади мальчишке, свободной дланью указав себе на пояс — присмотрелся с трудом различавший очертания предметов себемиров сынок к удивительной незнакомке и только тут различил сперва было пропущенную деталь: и в самом деле, поблескивая мутными глазенками, болталась на поясе у странствующей по лесу отшельницы продетая за набедренный пояс тщедушная заячья тушка. — Это был уже старенький зайчик — он все равно не пережил бы грядущую зиму, — коротко задержав на мальчишечьем лике свои исполненные материнской теплоты зеницы, негромко пояснила Фелиция, после чего вновь двинулась в непроглядный черный мрак, продолжив свои тихие измышления: — Другого я бы не убила. Люди часто забывают, насколько в этом мире все взаимосвязано, и переставая уважать других живых созданий, отнимают гораздо больше, чем им нужно.       — А почему ты охотишься сама? — непонимающим шепотом вопросил бесхитростный Мирошек. — Где твой муж? — и осторожно вышагивавшая впереди женщина приглушенно ответила:       — У меня нет мужа.       — А почему? Ты же так такая красивая… — с искренним недоумением спросил простодушный мальчонка и почувствовал, как к дотоле влажному и холодному от пережитых ужастей личику буквально за мгновение прилил жгучий жар неожиданного смущения… Дабы немного отвлечься от предательски нахлынувшего смятения, вспомнил себемиров сыночек бытность своей давно уже покинутой родной деревеньки: крайне редко можно было там встретить подобных вышедших из возраста да не сыскавших счастья незамужних кметок. Не имея мужниного крова, несчастные и презренные, хлопотали они обыденно в хозяйстве у родни — да токмо не было среди них ни одной, что походила бы на диковинную Фелицию… Даже и помыслить сирый Мирко не мог, как же так могло получиться, что настолько прекрасная ликом и разумом женщина могла остаться обделенной бабьим счастьем! Мало что он смыслил в оной жизни, однако же предположил, что подобную искусную прекрасницу многие мужики наверняка согласились бы привести в свою хату и без приданного! — Неужели… никто не захотел взять тебя в жены? — вопросил удивленно мальчишка и снова опустил свое личико, еще того сильнее засмущавшись от собственного вопроса. Обернулась тут к нему сызнова легонько улыбнувшаяся молодуха — даже в сгустившейся ночной темноте разглядели мальчишечьи глазки, как несильно приподнялись уголки ее чувственных уст — да так и произнесла многозначительным шепотом:       — Многие хотели, маленький, — а затем и добавила приглушенно: — Я не хотела. — И опять устремилась вперед, четко выверяя движения.       И вновь послушно шагавший за ней ребятенок основательно призадумался — на этот раз уже о том, кем вообще могла являться сия удивительная женщина, называвшаяся столь редкостным и дивным именем Фелиция. Все казалось малоопытному мальчонке престранным в ее внешнем облике и образе бытия: облаченная в звериные шкуры, обитала она в одиночестве в глухом непролазном лесу, блуждала в ночи, вооружившись собственноручно смастеренным диковинным луком, какой однако же использовала исключительно лишь в ограниченных исполненных гуманности целях… Не похожая ни на кметку, ни на знатную даму — внушала она тем не менее измученному тяготами салажонку некое согревающее желание верить себе… Так и осенила сирого Мирко догадка: была то искомая ими с мастером лесная отшельница, талантливая знахарка, избравшая для себя путь отчуждения от мирского уклада жизни! Та самая, ради встречи с которой они и проехали через бесчисленные неведомые земли! Зелейница, какая по слухам и была способна исцелить мальчишечью хворую спинку, избавив ее от губительных внутренних тяжей! Воспарил на том Мирошек воистину несказанно, едва ли не подскочив от возбуждения на месте.       — А я знаю, кто ты! — с некой несдерживаемой радостью, просквозившей в надорванном от длительного плача голосочке, буквально воскликнул он, и как таинственная спасительница обернулась ненадолго к нему, с нескрываемым ликованием умильно протянул: — Ты знахарка, живущая в лесу! — на что Фелиция ответила одной лишь умиротворенной добродушной улыбкой.       — Да. Ты прав, — только и ответила она, одаривая возликовавшего дитенка своим неподдельным душевным теплом, а затем и добавила уже чуть напряженнее: — Но прошу тебя… пожалуйста, не разговаривай громко. Это лес, и здесь очень опасно.       — Да… Прости меня, пожалуйста! — понизив голосочек до тихого шепота, возбужденно ответил мальчишка. И как его диковинная спутница вновь развернулась, направившись вместе с ним дальше, все же не сдержался да так и припустился сбивчиво лепетать без устали: — А мы как раз к тебе и ехали! Освальджик как-то про тебя разузнал: про то, что ты большая искусница и многих хворых полностью исцелила… И потому решил, что ты и меня сможешь вылечить… А то на моей спине образовалась страшенная варедь!.. Такая длинная — от самой выи до крестца!.. Ну, это было оттого, что меня чародей заколдовал. От этой раны я мог умереть, но Освальджик ее заштопал конским волосом! По правде говоря, он потом и дальше пробовал меня сам лечить, но у него не получилось. Тогда мы вначале пошли к лекарю… такому страшному, знаешь? С ужасными ножами и щипцами! Я уже испугался, что этот лекарь возьмется меня мучить — но он вместо этого сказал, что будет лучше показать меня знахарю. Освальджик на него маленько побранился, но в итоге все одно согласился — и так мы отправились искать уже тебя…       — Кто такой Освальджик? — когда мальчишечье спутанное трещание наконец ненадолго прервалось, негромко вопросила ступавшая впереди Фелиция, и когда салажонок от неожиданности осекся, многозначительно добавила: — Должно быть, он по-настоящему важен для тебя: ты часто о нем говоришь.       — Ну… — неуверенно протянул вмиг запнувшийся Мирко и так и понял, что дальше не ведает, что ответить. По правде говоря, после всех совместно пережитых тяжелейших испытаний для него, простодушного дитенка уже не составляло никоего труда дать ответ на вопрос, кем же являлся ему безмилостный наставник… Однако же после всех свалившихся на его бездольную головушку поруганий и гнусных обвинений в несуществующих прегрешениях, связанных с родом занятий страшного мастера, раскрывать встреченным незнакомцам суть его убийственного ремесла несчастный мальчик уже опасался… Так и представил Мирошек с кольнувшим его в само запуганное естество жестоким страхом, что сейчас, узнав о том, что он на деле якшается с богопротивным мутантом, спасшая его из глубин непролазного леса Фелиция попросту тоже отвернется от него в одно мановение ока, как и все другие до нее… Как челядники в харчевне, как подлый мальчишкин гонитель, малолетний батрак с крестьянским именем Яцек… Вдруг и сия удивительная знахарка, к которой они вдвоем с мастером так долго ехали, тоже решит, что сирый мальчонка с рождения является презренным ведьмачьим ублюдком?.. Оставит она тогда беззащитного дитенка на верную погибель, не возжелав марать себя такой компанией, и уйдет в темноту. Не перенесет тогда такой ужасти бедное мальчишечье сердечко — вестимо, на части разобьется, если уж до такого дойдет! Сперва умолк измученный зародившейся в глубине души подозрительностью к людям мальчишка, не зная, что и вымолвить в ответ на вопрошение… но до того приятной и теплой была сжимавшая его бессильную ручку ладонь диковинной избавительницы, что дотрагиваясь до нее, салажонок каждый раз невольно начинал вспоминать своего самого родного человека на всем белом свете — любимую и заботливую многострадальную матушку!.. Не должна была сия женщина, для какой даже вынужденное и оправданное прерывание чужой жизни представало чрезвычайно болезненным, обойтись с беззаступным дитенком настолько бессердечно. Она просто не могла поступить с бедным Мирко настолько жестоко! Посему как если бы и в таком бедственном положении несчастному ребятенку было суждено претерпеть нападки, подобной бесчеловечной несправедливости в его бесхитростной картине мироустройства уже точно не нашлось бы никоего объяснения. Помялся он в нахлынувшей неуверенности, а затем и изрек несмело: — А ты… не станешь ругаться? — и Фелиция поспешила успокоить его мягким, исполненным нежности голосом:       — Нет. Не стану. — Помедлил мальчишка еще совсем недолго — собираясь с духом да кручинно вздыхая — а засим и признался:       — Ну… Он ведьмак. И мой наставник. Все почему-то начинают серчать, как о том узнают… Хотя Освальджик просто по характеру злыдарь и настоящего зла никому первым не делает, — и на том и умолк, внимательно присматриваясь с неумным трепетом на сердечке к возможной реакции знахарки. Помолчала несколько томительных мгновений продиравшаяся сквозь ночную темень Фелиция — при этом хоть, по счастью, не отпустив в тот же миг мальчишечью слабую ручку… А потом, словно бы обмыслив в своем разумении нечто невыразимо важное, наконец многозначительно и приглушенно прошептала:       — Ведьмачье ремесло нечистое — это правда. — Пробежался от такого по дитячьей выступающей от худобы хребтинке леденящий неистовый трепет: неужели и в действительности не пощадит его даже знахарка за скитания под крылом у убийцы чудовищ?.. Фелиция, впрочем, сразу же задумчиво продолжила: — Однако же это не делает всех ведьмаков сызвеку злодеями. Каждый сам определяет ту границу, за которую ему нельзя упасть, — и на том замолчала, договорив свою мысль до конца.       — А почему ведьмачье ремесло — нечистое? — преодолев свое смущение, тихонько огласил салажонок.       — Потому что ведьмаки живут тем, что проливают кровь, — ни на мгновение не сбавляя шаг, негромко, но на удивление незыблемо и уверенно пояснила мальчишкина удивительная спутница.       — Но это же кровь чудовищ… — попробовал возразить салажонок, и осторожно ступавшая впереди знахарка, то и дело останавливающаяся, дабы убедиться в отсутствии угрозы, тихим и совершенно незлобивым тоном изрекла:       — Чудовища тоже являются частью нашего мира, мой маленький. Когда-то они пришли в сию подлунную юдоль значительно раньше нас с тобой и до нашего появления безраздельно господствовали во всех стихиях, сосуществуя с остальными живыми созданиями в равновесии. Равновесие нарушили не они, а мы. Большинство чудовищ действительно смертельно опасно для человека — но и сам человек, оправдывая свою воинственность благими целями, с удивительной легкостью проявляет неслыханную жестокость ко всему тому, что отличается от него. Чудовища наичаще всего убивают с единственной целью — утолить голод. Человек же может сыскать тысячу причин пролить чужую кровь. Алчность, жестокость, жажда власти, корыстолюбие, месть. Человеку ничего не стоит пролить чужую кровь ради этих причин — в особенности, если эта кровь принадлежит другому роду. И он никогда не станет корить себя за содеянное, вместо этого, напротив, постарается подыскать своим деяниям оправдание и прикрытие. Вероломно убивая чудовище, дабы упредить его возможное нападение на себя, человек сам первый обрывает чужую жизнь, не задумываясь о последствиях сего поступка для мира и своей души. И бездумно уничтожая чудовищ, человек развязывает себе руки и подготавливает свой разум к уничтожению всего, что не походит на него. Тех, у кого заостренные уши, низкий рост… или змеиные глаза. Ибо позволяя себе сегодня убивать чудовище из-за того, что оно вызывает страх… завтра человек позволит себе найти оправдание и для уничтожения того, что вызывает у него всего лишь эстетическую неприязнь. Эта ненависть и неприятие всего иного — есть звенья одной цепи. Этим мы топим сей мир в насилии.       Так и не нашел себемиров сыночек, что ответить диковинной спутнице на ее озвученную речь, исполненную недоступного его простоватому пониманию духовного сокровенного смысла. Одно лишь померекал он, бесхитростный: что довелось ему повстречать столь неожиданно воистину одухотворенную и на редкость разумную женщину… И вовсе и не показалась она ребятенку «дикой», подобно тому как охарактеризовал ее страшный содержатель подворья… Странной — да, но не дикой. Помолчал Мирошек, тихонечко ступая вслед за избавительницей, и только с неподдельным восхищением, напрочь вытеснившим даже досельный испытанный ужас, засмотрелся ей в спину. Но засим и вопросил оробело между делом:       — Но ты же все равно отведешь меня к Освальджику обратно, как наступит утро, правда?.. — Обернулась к нему замедлившаяся Фелиция и с ласковой успокаивающей улыбкой негромко ответила:       — Не страшись. Он сам нас найдет, — и затем свободной рукою неожиданно отвела в сторону преградившие путь раскидистые сухменные ветви, открыв для взора изнуренного дитенка небольшую расположенную на лесной опушке древесную милую хижинку, — мы пришли. Здесь я живу.       Выступила она далее вперед, и широко раскрывший замыленные глазенки Мирошек вышагнул вслед за ней, старательно рассматривая представшую перед его ликом умиротворяющую картину. Огня в округе не было, и непривычный к блужданию в темноте салажонок на том сумел разглядеть лишь впритрудь различимые очертания проступившей из мрака хибары, однако же все одно — ощутил на том долгожданное душевное успокоение и возможность наконец-то отчасти утешиться… Это все же был кров. Крохотный, необустроенный, но вместе с тем и дарующий чувство некоего уюта и странного покоя. «Пойдем. Здесь безопасно, — с мягкой улыбкой позвала мальчонку устремившаяся вперед зелейница, — сейчас я разожгу внутри огонь, и тебе станет все видно». И измотанный ужастями Мирко, в последний раз обернувшись взадьпят, с неким чувством долгожданного облегчения тихонечко двинулся дальше за диковинной знахаркой… Однако же и махонький подвернувшийся под ручку листочек напоследок тоже незаметно оборвал.