​Глава 3. Лесная отшельница

«Только такая модель поведения с воспитанником — холодная, строгая и безучастная — и имелась в его разумении. Только ее он и намеревался придерживаться спустя тридцать пройденных лет уже и с собственным малолетним послушником».

      (Несколькими часами ранее).       Небрежно разгладив взмокшую от пота смятую рубаху да наскоро заправив ее в протершиеся кожаные порты, отработанным и быстрым движением Освальд принялся затягивать у себя на бедрах привычный рабочий пояс с разнообразным устрашающим инструментом — позади него в гнетущем безмолвии, стоя подле застеленных скомканным полотнищем полатей, столь же спешно одевалась и кабацкая девка, Златка. Освальд стоял к ней спиной и не мог видеть того, что она делала — однако же до его слуха отчетливо доносилось то, как торопливо и даже судорожно перебирала она своими тонкими проворными пальцами, подтягивая шнуровку перештопанного платья, надетого поверх небеленной крестьянской блузы. Девка, безусловно, спешила, стремясь облачиться в свои нехитрые покровы и уйти поскорее — но вместе с тем и сделать то желала незаметно и бесшумно, по-видимому, тяготясь нахождением рядом с неприятным постояльцем. Это было ожидаемо и предсказуемо: теперь, выполнив то, за что было уплачено, она была более не обязана его терпеть. Даже не глядя на нее, проницательный ведьмак мог по опыту сказать, что было написано у нее лице: было то, несомненно, облегчение, вызванное смешением нескольких обстоятельств… Во-первых, облегчение, обусловленное тем, что он — вопреки своему ужасающему брыдкому обличью, за каким небезосновательно можно было заподозрить человека, ожесточенного нутром — все же действительно не сотворил ничего сверх оговоренного — никоей жестокости иль извращенных болезных действий; и во-вторых, облегчение от того, что утолив естественный зов плоти… он наконец-то по итогу уходит. Не вызывал ведь отталкивающим своим видом безобразный, неопрятный да вобыден поросший колючей щетиной ведьмак никоего елейного интереса даже и у продававших свои телеса потасканных падших девок: не раз ведь доводилось ему видеть, как сходят с их разукрашенных поруганных уст притворные наигранные улыбки, едва только стоило им приметить, что движется в их сторону подобный омерзительный выродок… Его почти никто и никогда не отказывался обслуживать — тем более, что и сам он николиже не перебирал девками, как правило, попросту выбирая наиболее дешевых и опустившихся, согласных отдаваться любому бедняку или калеке без разбору — однако же, неизменно не получая от него указаний изображать уветливость или иную трепетную страсть, сами они никогда не привечали его встречным интересом по собственному желанию. И монету обиходно принимали без воодушевления, всего лишь исполняя малоприятный долг. А уж оставаясь с ним наедине и понимая ту безграничную степень власти, какой он отныне недолготно обладал над их лишенной свежести плотью и бренными жизнями, обыденно даже наиболее говорливые да острые на язык блудницы в томительном ожидании заметно присмиревали и затихали, страшась вызвать на себя возможную излишнюю ярость…       Освальд точно знал, что женщины тоже были способны испытывать удовольствие от соития — и не только эмоциональное, столь характерное для женского впечатлительного рода, но и низменное плотское: то, ради которого жаждал совокупления и он сам. Обыденно пребывавший абсолютно равнодушным к людским чувствам, мог он тем не менее определить оное безошибочно: и не по сладострастным приторным выкрикам, срывавшимся со словно бы передернутых страданием женских разгоревшихся уст; и даже не по расходящейся по изнывающим в истоме телесам мелкой судорожной дрожи, дополненной вымученными прогибаниями спины — все это можно было разыграть при наличии мало-мальской сноровки. Иногда — весьма нечасто — женщины даже намеренно пытались демонстрировать ему оную слащавую наигранность, притворно задыхаясь лживой страстью, и тогда равнодушный к подобным проявлениям сладострастия мастер мог даже обратиться к ним вредкую осерчало: «Чего ты изнываешь, пустовка?.. Молчи. Еще недолго». Нет, мог он то надежно определить по мимолетному сокращению их горячего да податливого лона, равно как и по учащенному, практически задыхающемуся биению сердца наперсницы, какое слышал в оные елейные мгновения еще того громче да отчетливее, чем обыденно. Впрочем, сталкивался он с подобным неподдельным женским любострастием практически единично за всю свою жизнь — можно было пересчитать такие случаи по перстам одной руки — и относился к такому совершенно хладнодушно и даже безучастно, пускай и предвещало оное почесть сразу же и его собственную плотскую усладу: знал он, вестимо, наверняка, что однова доберется до вершины вожделенного сладострастия и так, и эдак, а потому и задумываться над сими пустыми наблюдениями нужным отнюдь не считал. Вобыден же николиже не испытывали с ним женщины удовольствия и даже наоборот — наичаще всего приходилось им по нужде преодолевать свое физическое отвращение к нему, несусветному стращавому уроду с вполы разбитым лицом, нечеловеческими зрачками да жидкими засаленными волосами, какой вдобавок еще и пребывал с дороги беспрестанно смрадным и грязным.       И никогда не целовал он их: ни во время лишенного участия соития, ни опосля — слезая со скомканных влажных плащаниц да небрежно поправляя сбившуюся набок вахотную рубаху… О том же, чтобы ублаготворить предварительной сладостной лаской, и вовсе не задумывался николи: сплевывал себе на руку, ненадолго проникая сухощавыми ледащими перстами в бессочное лоно — и считал, что того было с лихвою достаточно. Мог он в порыве сладострастного пыла разве что распаленно прикусить им кончик горячего уха — вырывая из их плотно стиснутых от напряжения уст надсадный и сдавленный стон, не имевший уже ничего общего со вскриком чувственного наслаждения, притворного иль настоящего — но и то делал без малейшего намека на любовную ласку иль даже бурную альковную страсть. Впрочем, и измывательств злонамеренных тоже никогда не творил: не бил и не насильничал, и быть приноровился преимущественно сзади, дабы хоть избавлены были они от необходимости чувствовать на себе его дыхание да не лицезрели столь пренеприятно близко безобразное перекошенное лицо.       Закончив возиться с поясом, подцепил к нему молчаливый ведьмак и покоившийся в ножнах посеребренный клинок, надежно закрепив на поистершемся, но все еще добротном и крепком ремне. Засим бесстрастно продел через голову и ременную портупею, затянув ее на груди потребным образом и одновременно с тем сразу же проверив цепкой дланью должную сохранность закрепленных в ней граненых фиалов с разовой дозой наиболее важных спасительных эликсиров, Ласточки и Белого меда — бережно хранимый под рукою запас на неотложный скверный случай. Поправил на жилистой шее позаимствованную в разрушенном Каэр Морхене серебристую цепочку с подвеской грозного цехового знака — от собственного первоначального медальона после прямого попадания молнии у Освальда теперь осталась лишь сама зачарованная подвеска, которую он засим без зазрения совести нацепил на некогда принадлежавшую одному из защитников павшей крепости похожую надежную цепочку. Надел он далее свойскую брошенную на запылившийся пристенный ларь кожаную стеганую куртку и в довершение накинул на плечи и изодранный холщовый плащ, с досадой помыслив, что в скором времени придется разживаться где-то новым: оное рубище служило прижимистому убийце чудовищ верой и правдой уже более десяти сезонов и за это время прохудилось до состояния истовой изорванной тряпицы, по краям которой, прискорбно волочась по земле, свисали длинные вылезшие из плетения нити… И пусть мрачный мастер по некой доведенной до крайности скаредности и занашивал свойские вещи вобыден до всамделишных видимых дыр, рано или поздно наставало неотвратимое время, когда они приходили в окончательную полную негодность… Так и порассудил ведьмак, что самое большее через сезон придется ему оное полотнище менять. Похлопал он обеими руками по карманам, предусмотрительно проверив сохранность их содержимого — и на том его отлаженные сборы были окончены. Освальд никогда не раздевался перед близостью с девками полностью: совлекал с себя исключительно лишь острые, способные поранить плоть орудия да создававшую некую скованность куртку. Даже рубаху крайне редко снимал: только ежели пребывавшая в ожидании наперсница сама загодя не заявляла ему о свойском желании ощутить на себе прикосновение его обнаженного тела — как это было в безымянном разрушенном хуторе в сутках езды от Каэр Морхена, в затемненной клетушке полубезумной вежевухи… В иных же случаях мог даже сапоги с ног не стягивать. От девок же, наоборот — взыскательно требовал совлекать с себя все покровы до истовой наготы, ибо обладание неприкрытым да беззащитным в своей наготе женским телом распаляло его ярче и сильнее.       Вот и днесь к тому моменту, как ведьмак свои сборы закончил, ублажившая его девка Златка еще только продолжала торопливо одеваться… Не сказав ей напоследок ни единого слова — даже не бросив на ее лицо или фигуру мимолетного скользящего воззрения — вышагнул мрачный мастер равнодушно к выходу да и покинул в безмолвии скромную комнату, даже не потрудившись прикрыть за собой резко распахнутую хлипенькую дверь. Теперь сия непримечательная пустоголовая чертовка была ему уже абсолютно неинтересна — и он прошел мимо нее, словно то был очередной неодухотворенный табурет. Спустившись вниз по скрипящей половицами лестнице — против сей малоприятной особенности пребывала бессильна даже неуловимая ведьмачья поступь — да оказавшись сызнова в просторном помещении уветливой харчевни, Освальд сразу же по отработанной привычке сперва оценивающе огляделся по сторонам. Заполненная чарующими душистыми ароматами прежняя разогретая теплушка нынче пребывала совершенно пустующей — если не считать расположившегося за залавком корчмаря: закончив прибираться да перетирать все вымытые стаканы, теперь он лишь устало склонялся над деревянной столешницей, напряженно подпирая выгнутой ладонью подбородок да выжидающе посматривая на лестницу — явившийся средь ночи ведьмак был его последним посетителем за сей давно уже окончившийся день, и перед тем, как отойти ко сну, оный Родерик явно дожидался именно его возвращения… Окромя же самого содержателя подворья, в помещении харчевни было больше не видать ни души, и токмо из смежной небольшой клетушки, представлявшей собой кухоньку, до обостренного ведьмачьего слуха доносилось негромкое посапывание утомленных трудом батраков… Завидев спустившегося выгостя, пребывавший в ожидании Родерик сразу же заметно воодушевился, с готовностью выпрямившись и с прежней доброжелательной улыбкой мгновенно устремив на него свое досельное уветливое воззрение — и полоснувший его встречным взглядом Освальд в свою очередь только лишь с неприязнью покривил покошенную челюсть, отталкивающе передернувшись в неудовольствии.       Сей исполненный доброжелательным лицедейством непредсказуемый стервец не понравился прозорливому убийце чудовищ буквально сызначалу — и вовсе не из-за показной благосклонности и любезности, столь характерной для всякого владетеля трактира: за два с лишним десятилетия самостоятельных странствий на Пути успевший уже сторицей вкусить горестей жизни ведьмак сумел также порядком насмотреться и на оную двуличную породу, наичаще всего в совершенстве владевшую поднаторевшим в облыжи льстивым языком — и оттого подобной слащавой благожелательности со стороны охочих до заработка корчмарей уже николиже не удивлялся… Насторожил предусмотрительного мастера оный Родерик своей редкостной настойчивой решимостью да готовностью упорно отстаивать установленный своей же рукой нерушимый порядок: одного взгляда на то, как он уверенно и бесстрашно оборвал своими убедительными действиями едва было не разгоревшуюся поножовщину, вполне хватило для того, чтобы по опыту почувствовать, что был то вовсе не простой мещанин с приграничья… Дабы остановить казавшееся неминуемым кровопролитие, он не побоялся выступить супротив превосходящих числом окаянных зачинщиков драки и даже безо всяких предрассудков встал плечом к плечу с поганым змееглазым выродком — чего уж точно не позволил бы себе обычный простоватый трактирщик, дорожащий репутацией свойского заведения — и сделал то настолько находчиво и решительно, что паршивые сквернавцы от неожиданности тотчас же постыдно ретировались, трусливо сдавшись да только изрыгнув в ответ бессильные проклятья. Такой хладнокровной выдержке и умению управлять ситуацией могли позавидовать и многие бывалые солдаты — чего уж было говорить про простого содержателя подворья?       Присмотрелся после такого бдительный мастер к оному подозрительному шельмецу уже более пристально, обратив внимание в том числе и на то, как он держит кистень: был то отработанный обратный хват, каким незнакомый с возможностями ударного орудия простец никогда бы его не схватил… Родерик не заносил орудие над собой, как то сделал бы по наитию любой малоопытный человек — он, напротив, опустил его вниз, подобравшись вплотную к противнику… И ежели в случае с мечом такое положение руки мгновенно выдало бы в глазах ведьмака несведущего напыщенного вахлака, всего лишь возжелавшего покрасоваться, при использовании кистеня оно, напротив, указывало на человека, умевшего обращаться с ударным оружием не на словах… Освальд даже мог с определенной долей уверенности сказать, что оный Родерик сделал бы далее вопреки неразумным предположениям застигнутого врасплох челядника, какой несомненно начал бы отступать от ожидаемого нисходящего удара: вложившись в восходящую вертикальную атаку, хитроумный корчмарь попросту перехватил бы в полете вытянутую рукоять кистеня обеими руками, тем самым придав билу необходимое ускорение — и несомненно разнес бы оным шельмовским приемом вопречнику челюсть буквально вдребезги, отправив его за завесу с одного удара… ибо такого хитрого направления атаки тот явно предвидеть не смог бы… Кистень, как и плеть, в отличие от остальных видов вооружения, вполне допускал эффективную работу обратным хватом, позволяя таким хитрым образом наносить противнику особенно паскудные удары в обход поставленной защиты — однако же, то требовало определенной сноровки, и ежели Освальд был знаком с подобными уловками по долгу своего ремесла, откуда такие убийственные знания могли иметься в разуме мирского человека, было не совсем понятно… Слишком уж профессионально тот взялся за орудие — на первый взгляд, бесхитростный цеп, пребывавший преимущественно оружием разбойников да крестьян… Родерику определенно было известно, что по причине невозможности парирования им встречных атак, кистень являлся оружием одного удара — и оттого, вооруженный сей штуковиной, он явно рассчитывал нанести этот удар неожиданно… И угрожая вопречнику, исхитрился даже не выдать будущую траекторию хода била, что было достойно если не восхищения, то по меньшей мере пристального внимания…       Теперь же этот подозрительный шельмец с некой неведомой целью настойчиво вязался к нелюдимому убийце чудовищ, всячески стараясь его умаслить и задобрить. Могло то означать только одно — ему было нечто очень необходимо… Встретившись с мастером взглядом, малость помятый и озабоченный корчмарь — что впрочем, можно было резонно списать и на его обычную человеческую усталость, вызванную поздним полуночным часом — с ходу радушно развел в стороны руки, растянув свои тонкие губы в еще большей приветливой улыбке.       — Ну что?.. Как тебе девка, милсдарь? — елейно ухмыляясь, с готовностью протянул он свое скабрезное вопрошение, и ведьмак, сперва остановившись подле лестницы, спустя мгновение направился заместо выхода к нему. Не слишком-то и хотелось Освальду тереться обапол от сего стервеца — однако же запасы употребляемого им в качестве базы под эликсиры низкопробного спирта, имевшиеся в его скудельной поклаже, неуклонно приближались к концу, и предусмотрительный мастер порассудил, что будет лучше пополнить их сразу, нежели чем потом вновь возвращаться на постылое подворье по прошествии нескольких дней. Подступил он эдак к пустующему залавку, за каким и располагался выжидающий корчмарь и, оставив без ответа его досельный похабный вопрос, безмилостно распорядился:       — Принеси мне бутыль сивухи. И полмеры дистиллята, ежели имеешь. — Смерил его Родерик изучающим воззрением, сперва даже несколько помедлив с исполнением наказа, но затем все же отступил от залавка, потянувшись к расположенным неподалеку пустовавшим бутылям да на ходу проговорив:       — Как пожелаешь. С тебя пять дукатов. И пятнадцать медяков — уж не обессудь, но тару отпускаю только за плату. — Так и подавился ведьмак мгновенно захлестнувшей его неуемной черной злобой: сей сквернавец и без того уже ободрал с него больше, чем он тратил обыденно за полную неделю, и теперь вновь продолжал как ни в чем не бывало бессовестно вымогать бесценную монету поистине на ровном месте! Прижимистый и скаредный до зубовного скрежета Освальд ни за что не стал бы платить дополнительно за проклятые пустые бутыли, будь он в другом положении… но на дне имевшихся в его владении баклажек еще плескалось некое количество неиспользованного да почти что выветрившегося спирта, и о том, чтобы смешать его со свежеизготовленным или тем паче впустую пролить, освободив тем самым драгоценную емкость, и речи идти не могло — удавился бы мастер от такого, ибо на прежние иссякшие запасы он тоже некогда потратился… И тем не менее пренебрегать возможностью расплатиться за потребный алкоголь в относительном спокойствии было опрометчиво, ибо выжидать, когда прежние запасы полностью иссякнут, и затем спустя неопределенное время вновь возвращаться на подворье, рискуя быть сызнова втянутым в случайное кровопролитие, а то и в необходимость обнажать свой клинок против значительно превосходящих по числу супостатов, он позволить себе наипаче не мог. Надо было уходить — и уходить сейчас же, покамест в округе было тихо. Искривился ведьмак в лютой ярости и негодовании, понимая, что иного выбора у него нынче не осталось — да так и потянулся вынужденно за кошелем с монетами, одновременно с тем озлобленно зашипев на вставшего в ожидании корчмаря:       — …Крохобор ты проклятый, курва мать! Чертова поганая стервятина! — и отсчитав необходимое количество чеканных монет, брюзгливо швырнул их на поверхность залавка.       — Что ж ты… даже после того, как с девкой помиловался, не подобрел? Эх, милсдарь, — снисходительно протянул в ответ на оное корчмарь, подыскав необходимую тару и наконец приблизившись к выложенным вдоль залавка большим дубовым бочкам да стеклянным бутылям с разливными спиртами. Ничего не стал ему более изрекать сварливый ведьмак, заместо этого лишь придирчиво и кривовато посматривая на его суету, и так и не дождавшийся объяснений Родерик, взявшись за сифон, ненадолго поворотился к нему и как ни в чем не бывало доброжелательно поинтересовался: — Из которой тебе налить? Из стеклянки? Или из дубового бочонка? В бочке первоначального вкуса, понятное дело, не сохранить — но вместе с тем она и дышит, придавая спирту дополнительный приятный желудевый аромат и послевкусие. Тут кому как больше нравится: я сам, к примеру, отдаю предпочтение именно бочковому спирту и даже предпочитаю присутствовать при обжиге кажинного из своих бочонков — как по мне, сивуха из стеклянки без содержащихся в дубовой древесине сахаров по вкусу ощущается как прогорклый дистиллят. Ты-то, уважаемый, что предпочитаешь? — Помолчал он некоторое время, с ожиданием уставившись на замершего мрачного постояльца и, стало быть, приметив то, как злопыхательски кривится мастер, явно не намереваясь ничего отвечать, с ублаготворяющей улыбкой наклонил голову, лишь добродушно добавив: — Но ежели тебя волнует только цена — то никакой разницы нет.       — Чего ты ластишься ко мне? — мгновенно перебив настойчивого содержателя подворья буквально на полуслове, вдруг резко выпалил Освальд, и в пустующем просторном помещении харчевни, где нынче они пребывали вдвоем, сызнова воцарилась гнетущая удручающая тишина… Конечно же, так долго продолжаться не могло: Родерик являлся хозяином подворья — и притом весьма предприимчивым и крутонравным — и от подобного безмилостного вопрошения со стороны постояльца мог и справедливо осерчать, попросту указав склочному выгостю на выездные ворота… Однако же пока что именно он всячески стремился удержать и умилостивить нежданно явившегося мастера, и поднаторевший в фальши Освальд нутром чувствовал, что сей на первый взгляд непритязательный человек на самом деле обладал двойным дном… Заданное же напрямую вопрошение могло заставить его отступить от первоначальной линии поведения. Обождав несколько непродолжительных мгновений да так и не встретив никоего сопротивления со стороны притихшего корчемника, ощерившийся ведьмак засим пустился и в дальнейшее словесное нападение, прошипев ожесточенным взыскательным тоном: — Я же вижу тебя насквозь. Тебе же явно что-то надобно, иначе ты бы языком своим лживым так елейно ко мне не ласкался. Ну говори прямо, штукарь. Чего ты хочешь от меня? — Не стал невозмутимый корчмарь тем не менее серчать от такой озвученной дерзости остервенившегося мрачного выгостя и заместо этого всего лишь спокойно проговорил:       — Твоя подозрительность, милсдарь — это есть издержки твоего ремесла или образа жизни? — но затем, лишь натянуто усмехнувшись и не став дожидаться дальнейших обличительных речей, все же предпочел ответить на поставленный вопрос: — Ладно. Ты человек неглупый — по глазам это вижу — а потому и говорить с тобой я буду без обиняков. «Ласкаюсь» я к тебе, милсдарь, единственно по той причине, что ты платежеспособен. Понять это несложно, если иметь наметанный глаз: ведь хоть ты и смотришься последним лохмотником, за спиной у тебя неблизкий путь, и брел ты сюда явно целенаправленно — дабы встретиться с искомой тобою знахаркой… Отсюда и видно, что монета у тебя в мошне имеется. А я, милсдарь, как ты понимаешь, напрямую заинтересован в том, чтоб ты оставил у меня сих дукатов как можно больше… Никоей тайны в этом нет. Впрочем, ежели тебе такое не по душе, я могу и поубавить свою настойчивость. Не обессудь. — И откупорив необходимую бочку, наконец запустил в нее свойский выделанный из овечьей требухи грубоватый сифон, принявшись с усилием перекачивать ароматную белесоватую самогонку в подходящую порожнюю бутыль.       Вызарился на него молчаливый ведьмак да так и принялся взыскательно осматривать каждую пядь его нехитрого образа, въедчиво скользя воззрением по всякой незначительной детали: смотрелся оный Родерик действительно обыденным непримечательным корчемником, и ничто в его образе, на первый взгляд, как будто бы и не выдавало иного. Представал он достаточно крепким да коренастым для простого мирского человека и взглядом обладал на редкость проницательным и вдумчивым, но оное отнюдь не характеризовало его с никоей порочащей стороны… А вот на шее у предприимчивого содержателя подворья внимательный к деталям ведьмачий глаз еще при первой встрече смог приметить и край малозаметного тянувшегося через спину да не столь давно зажившего шрама, выглядывавшего из-под плотно прилегавшей к телесам рубахи — оный след был, безусловно, чересчур глубоким для того, чтоб быть оставленными бытовой нехитрой утварью… Приметил наблюдательный ведьмак и невесть откуда возникшие мелкие едва заметные крупицы обломавшейся соломы на одном из подкатанных рукавов корчмаревой покосницы — чего до своего непродолжительного отбытия сперва определенно не наблюдал. Впрочем, то просто следовало отметить и задержать до случая в разумении, ибо делать неосмотрительные выводы пока что было слишком преждевременно… И все одно ни единому услышанному слову не поверил рассудительный ведьмак, продолжив искоса созерцать подозрительного верткого корчмаря: лихо плел свои речи окаянный стервец, больно лихо — на каждое вопрошение имелся у него свойский слаженный ответ… но и Освальд уже успел сделать несколько шагов по жизни и оную сокрытую за заготовленными хитрыми речами подлую облыжь видел как никогда явственно. Помолчал некоторое время занявшийся переливом сивухи Родерик, но затем, вполоборота поворотившись к безмолвному выгостю, вновь натянуто улыбнулся и меланхолично проговорил:       — Знаешь, милсдарь… Я ведь далеко не всю свою жизнь стоял за залавком трактира — это подворье, «Доброво», было построено в здешних лесах отнюдь не мной. Я перекупил его у прежнего владельца пару лет тому назад — как накопил положенную сумму да почувствовал желание вконец остепениться. Но некогда я в точности, как ты, таскался по бездорожью с одним только мечом наперевес — покамест не почувствовал, что годы начинают потихоньку брать свое, — и выдержав непродолжительную паузу да вновь развернувшись к бочонку, продолжая с усилием перегонять свою сивуху в бутыль, с просквозившей в голосе мимолетной печалью добавил: — По молодости я был вольным наемником. Зарабатывал себе на хлеб насущный, нанимаясь в охрану к торговцам: сопровождал торговые караваны… Одиноких торгашей тоже, бывало, переправлял через границу, охраняя от солдатских реквизиций да всяческих лихих дельцов с большой дороги… Трудное то было время, милсдарь, ибо жил я втагода беднее храмовой мыши: у меня было железное правило — несмотря ни на что, всегда откладывать одну четверть заработка, даже ежели до того пришлось голодать четвертые сутки… Сколько бы в итоге не вручили — а четвертушку все равно откладывать в запас. — Усмехнулся он обрывисто, словно бы припоминая прошедшие дни, а затем вновь на короткий срок обернувшись к молчаливо наблюдавшему за ним угрюмому мастеру, впервые за весь вечер по-настоящему лихо и задорно усмехнулся, припомнив доселе услышанную речь: — Вот ты говоришь, что я крохобор… А ведь так оно, милсдарь, на деле и есть. Я просто законченный скряга. Как, несомненно, и ты сам — ибо человек, которому довелось познать настоящую нужду и горечь лишений, будет засим обречен всю свою оставшуюся жизнь считать буквально каждый заработанный медяк. А посему уж не взыщи: я только этим крохоборством помаленьку и скопил на собственное подворье, — и засмотревшись в ведьмачьи хладнодушные глаза в безнадежном ожидании встречного покаяния, в итоге лишь сам сызнова издал очередной короткий сдавленный смешок, вновь обратившись к переливаемой самогонке да невозмутимо продолжив свои изъяснения: — Трудно мне жилось, милсдарь — ну да кому как ни тебе это знать на собственной бездольной шкуре… Но вместе с тем я обошел пешком, должно быть, полмира и с кем только за эти года не спознался… Бывал повсюду: от города золотых башен до заснеженного Повисса. А потому и предрассудков нынче совершенно не имею: мне абсолютно безразлично, как выглядит пришедший ко мне постоялец и что про него болтают в округе — значение имеет лишь то, что у него в нутре. И разумеется, в кармане. — Произнес Родерик оное признательное откровение и опять ненадолго умолк, закупорив и отложив в сторону впритрудь наполненную при помощи тугого сифона бутыль с замутненным самогоном — лишь для того, чтобы далее заняться переливанием во вторую емкость уже и затребованного ведьмаком очищенного дистиллята из стеклянки. Сам же хранивший безучастное молчание убийца чудовищ, продолжая въедчиво наблюдать за его нелегкой и почти что бесплодной работой — крайне трудно ведь перекачивался алкоголь через внутренние стенки изношенного корчмаревого сифона — между тем, и призадумался о досельных услышанных речах: походил сей рассказ во многом на неприкрытую правду, весьма складно объясняя некоторые из примеченных ведьмачьими зоркими очами прежних наблюдений. Прошлое закаленного в сражениях наемника могло объяснить и нехарактерные для мирского человека личностные черты окаянного штукаря, и его довольно примечательное умение владеть имевшимся оружием, и даже наличие протяжного шрама на шее и спине — если бы только сей малозаметный шрам не зарубцевался по виду лишь столь относительно недавно… Было в личности шельмоватого содержателя подворья и нечто иное — и Освальд, будучи по натуре своей человеком скрытным, ожесточенным и недоверчивым, конечно же, остерегся того, чтобы отринуть свою неприязнь. Сам же Родерик вдругорядь ненадолго обернул непримечательный лик в его сторону, по случаю невозмутимо продолжив трепать своим бескостным языком: — Против твоего цеха, милсдарь, я тоже ничего не имею. Сейчас что только не плетут о ведьмаках в последние годы, а я всегда был убежден в том, что это всего лишь профессия. Такая же, как профессия корчмаря. Я как-то знавал одного ведьмака. Скажу тебе даже больше…       И с этими словами, перехватив сифон на время иначе, освободившейся десницей отвел в сторону ворот рубахи да, пошарив ладонью на груди, одним движением вытянул наружу доселе пребывавшую скрытой длинную продетую через шею бечевку с характерной серебристой подвеской. На подвеске была изображена свирепая голова разъяренного всклоченного грифа… Освальд слишком хорошо знал подобные знаки, а посему буквально с одного взгляда с точностью определил, что была то отнюдь не подделка… Конечно же, не узнать подобный небезызвестный медальон было поистине невозможно: был то ведьмачий цеховой знак. Медальон профессионального убийцы чудовищ, принадлежавшего к школе Грифона.       Освальд всем своим черным нутром искренне ненавидел других ведьмаков. Буквально по одной только характерной пластичной и неслышимой поступи мог он определить со спины представителя своей извращенной породы… По одному только едва уловимому смраду застиранной крови на протертой одежке — и буквально скрести зазубренными железными когтями у него от такого начинало на черной обозленной душе!.. А уж обращенный на себя взгляд характерных вертикальных зрачков — так и вовсе не переносил он на дух: начинало его от такого дословно трясти от клокочущей в сердце неистовой обжигающей злобы!.. Даже проклинать другого встреченного ведьмака у него получалось с огромным трудом: челюсти сводить начинало от остервенения. Брань застревала между зубами. Не мог Освальд припомнить счета тем печальным разам, как вынужден он был оставаться ночевать со сведенным от бесхлебицы брюхом, коли успевал опередить его некто из иных мастеров в выполнении присмотренного редкого заказа… Кормились ведь они с прочими представителями цеха на едином скорбном поле, давно уже утратившим былое плодородие… Посему как видел склочный Освальд другого ведьмака, так в его стервозном нутре тотчас же и разгорался черный зложелательский гнев, ибо понимал он отчетливо, что встреченный конкурент однажды непременно вырвет выстраданный кусок хлеба буквально у него из зубов… Впрочем, и сам жестокосердный мастер не чурался оного в отношении остальных представителей цеха: ежели где видел принявшего заказ на очередную паскудную тварь ведьмака, извечно отирался поблизости, точно дожидающийся пиршества стервятник — все рассчитывал, что чудовище поганую сволочь загубит и, ослабленное, вскорости издохнет дальнейшим чередом… Однажды ему даже оным образом свезло. Дождался Освальд того, как малоопытный ушлый ведьмак, опередивший его на тракте, схлестнется с кровожадной страшной тварью — припрятался в тени, посматривая на кровопролитную смертную схватку… и как задрало окаянное чудовище не рассчитавшего силы молодого мастера, вышел и сам из укрытия. Подступил к израненному, помирающему в агонии ведьмаку — а тот лишь кровью в невыносимых мучениях давится… Пробили ему когти проклятой паскудины легкое! Можно было, конечно, попытаться его своевременным вмешательством спасти: залить в надсаженную от вымученного хрипа глотку необходимые спасительные эликсиры, дабы поддержать и стабилизировать стремительно ухудшающееся состояние — благо под рукой оные лечебные зелья имелись в потребном объеме — наложить на раны тугую повязку да отнести как можно быстрее к ближайшему лекарю… Пришлось бы повозиться и потратиться, но не исключено, что молодой подвергнутый мутациям организм при должном вспоможении сумел бы как-то справиться с подобным ужасным ранением… Но Освальд такого делать, вестимо, не стал. Впрочем, и в милости умирающему все же тоже не отказал: пронзил ему сердце одним направленным быстрым ударом ножа, вошедшим под поломанные треснувшие ребра, и оным избавил от жестокого страдания… Найти и умертвить засим ослабленное растерявшее крови чудовище, нетвердой поступью убравшееся зализывать раны в свое потаенное смрадное логово, не составило уже никоего труда… Подивились потом заказчики в немалой степени, как увидели, что вернулся к ним с отрезанной башкой убиенного лиха отнюдь не тот пропащий выродок, с каким сговорились они об услуге сызначалу, а уже совершенно иной — еще того страшнее да отвратнее… Однако же вытряс с них мастер все до последней целковой монеты. Еще и оставшиеся от погибшего соперника пожитки прибрал к своим нерадушным рукам, разжившись в одночасье воистину бесценным имуществом: посеребренным прекрасным оружием, немалым количеством склянок с эликсирами и ядовитыми маслами, ценными алхимическими припасами и, конечно же, чеканной монетой в мошне… Никогда еще прежде не везло так бухмарному Освальду. Испытал он по итогу, пожалуй, даже нечто, отдаленно подходящее под определение скудной отрады… И убрался обратно к себе на большак, в коем-то веке не бранясь.       На дух не выносил он иных ведьмаков. Впрочем, вид разрушенного, разграбленного и поруганного Каэр Морхена произвел на него настолько тяжелое и гнетущее впечатление, что покинув опустевшие стены надела, Освальд предпочел сразу же задвинуть воспоминания об увиденном далеко на задворки своей памяти. Погибших ведьмачьих учителей ему было нисколько не жаль — но от понимания того, насколько катастрофический и непоправимый ущерб был нанесен добывавшимся столетиями бесценным знаниями, на черствое сердце ожесточенного мастера накатывала такая волна нестерпимой и доселе неиспытанной боли, что словно бы замыкался от такого он в себе. А от осознания того, что и само ведьмачье ремесло — то, в отрыве от чего нелюдимый Освальд себя просто николе не мыслил — оным образом оказалось лишено всякого будущего… так и вовсе чувствовал он горькое и ничем не восполнимое нравственное опустошение.       К ведьмачьей же школе Грифона относился он с нескрываемым и безмилостным отвращением и даже презрением, находя проповедуемые ее наставниками возвышенные духовные ценности никчемной пустопорожней дрянью, пребывавшей к тому же еще и исключительно вредоносной на истовом тернистом Пути. Не было ведь в понимании отверженного и беспрестанно привыкшего лгать Освальда в горькой мирской юдоли места такой вахлацкой и постылой вещи как благородство — заменял он оное в собственном внутреннем уложении гораздо более взвешенным и рассудительным понятием сознательности.       Однако же откуда цеховой медальон представителя данной ведьмачьей школы мог взяться у простого содержателя подворья на чертовой окраине мира, сложно было даже и представить. Все сильнее и сильнее настораживал убийцу чудовищ проклятый стервец Родерик: слишком уж много всевозможных странных жизненных перипетий сошлось на его окаянной фигуре!.. Покривился мастер в неудовольствии и, вытянув шею по направлению к сидевшему на кортях корчмарю, гневливо и раздражительно выпалил:       — Откуда это у тебя? — И тот надсадно улыбнулся, сразу же с готовностью пояснив:       — Оставил себе как памятную вещь после гибели изначального владельца этой штуковины.       — Что? Убил ведьмака и теперь таскаешь его медальон при себе как трофей? — не успокоился тем не менее Освальд, продолжая прожигать исполненным ярости воззрением сверкающую своими гранями серебряную подвеску в руке у корчемника. Был то, безусловно, весьма ценный и редкий трофей, каким мог похвастаться далеко не всякий кондотьер или даже охотник за головами: даже не столько по причине отточенных боевых навыков и колдовских усовершенствований организма, делавших всякого ведьмака смертельно опасным противником — а больше из-за того, что привыкшие к извечным гонениям представители цеха истребителей чудовищ буквально с первых лет самостоятельности приучали себя к беспрестанной и неутомимой бдительности… Даже застать ведьмака врасплох — в особенности, ежели он знал о взявших его след головорезах — часто представало весьма непростой задачей. И ежели оный Родерик — паршивый корчемник на приграничье! — действительно оказался способен убить ведьмака… это делало его еще более опасным и непредсказуемым человеком, чем можно было помыслить изначально.       Тем не менее, услышав оное, доселе пребывавший совершенно ублаготоворенным корчмарь, на том буквально закатил глаза, даже на мгновение отвернувшись от вызарившегося на него мастера.       — Ну да, стоит мне кому-либо продемонстрировать сей медальон, присовокупив к этому действу рассказ о своей бытности наемником, так все сразу же начинают думать, что я убил его первоначального владельца, — с заметно просквозившим в голосе недовольством отозвался Родерик в ответ на озвученное обвинение. Впрочем далее, вновь развернувшись к брюзгливому постояльцу, продолжил он уже, как и прежде, спокойно и благодушно: — Этот ведьмак был моим… скажем так, учителем. Когда его настигла кончина, я схоронил останки и посчитал себя вправе оставить на память этот медальон… Ведьмак, которому он принадлежал, тренировал меня когда-то по моей давней юности: обучал владению оружием. Недолго это было — не больше года, должно быть. Так уж получилось. Потом наши пути разошлись, но спустя много лет, незадолго до его кончины, волею судьбы мы снова встретились: молодой учитель и постаревший ученик, — и задорно усмехнувшись, с напускной печалью заметил: — Двадцать лет прошло с того момента, как он меня тренировал — а только я на свойском четвертом десятке уже тогда ходил седой на полголовы, зато ему как будто ничего и не сделалось: каким я его запомнил, таким он спустя два прожитых десятилетия ко мне и заявился! Пара шрамов только появилась… — и натянуто рассмеявшись, будто бы желая разрядить накалившуюся мрачную обстановку, с показным расположением вопросил: — Вот и где справедливость, скажи мне, милсдарь?.. Я уже начал было бояться, что эдак, того гляди, от старости помру раньше него!.. Видать, из всей той вздорной болтовни, какую разносят о вас по трактирам, вот это окаянное долголетие все же является чертовой правдой!..       — Отдай мне это. Сейчас же! — перебив его веселую расслабленную речь, тотчас же настойчиво потребовал Освальд и протянул раскрытую ладонь вперед — к умолкшему корчемнику — всячески давая ему понять, что ждет сиюминутной неотложной передачи медальона… Слушать же оный постылый треп у сварливого мастера не было нынче ни времени, ни — что еще важнее — желания. Воцарилось вокруг мрачное гнетущее безмолвие, и спустя мгновение притихший Родерик едва различимо нахмурился.       — С чего вдруг? — спросил он с железной твердостью в голосе, одновременно с тем ловко пряча медальон за полотнище рубахи, и ведьмак тотчас же прошипел с нескрываемой неприязнью:       — Ты носишь знак цеха, а которому не принадлежишь! Право носить эту вещь нужно заслужить — а ты не один из нас, и на твоей поганой шее сего медальона висеть не должно. — Но корчмарь, вновь посмотрев на него с поразительной и совершенно нехарактерной для мирского человека решимостью, лишь безоговорочно отрезал:       — Нет. — И закупорив наполненную дистиллятом бутыль, наконец поднялся с кортей, воротившись за залавок к ощерившемуся Освальду. Поравнявшись с ним и посмотрев ему в недобрые зеницы своим лишенным тени страха и смятения взором, он лишь уверенно поставил на деревянную поверхность оба стребованных мастером бутыля да бесстрастно проговорил: — Я не отдам тебе этот медальон, ибо теперь он мой. Даже не рассчитывай. И я продемонстрировал тебе его с единственной целью: чтобы ты знал, что у меня нет предубеждения против таких, как ты, и чувствовал себя на моем подворье спокойно. — И отпустив короткую горловину обеих емкостей, совлек со столешницы выложенные на нее монеты. — Ну а теперь, милсдарь, ежели ты не передумал уезжать на ночь глядя и более ничего не желаешь… до утра мы с тобой простимся. Коли что-то будет нужно, скличешь батрака. Я же нынче пойду ко сну, ибо час уже действительно поздний. Спокойной ночи. — И ссыпав заработанную монету в передний карман своего фартука, бессловесно развернулся и убрался во внутреннюю клетушку харчевни. На том разговор был окончен.       Остался еще того пуще помрачневший ведьмак в помещении трактира в одиночестве: задержал он свой строгий взгляд на опустевшем проходе в кухоньку, а далее и сам поворотился взадьпят, вместе с прикупленными склянками двинувшись к выходу. Задерживаться на территории подворья он не намеревался более ни мгновения: слишком уж много шума привлекло к себе его нежданное появление в этих стенах. Кроме того, личности, с которыми ему уже довелось здесь спознаться, не внушали ни толики доверия: с одной стороны были распоясавшиеся от безнаказанности да исполненные ненавистью ко всему отличному челядники неизвестного баронета, короткая встреча с которыми едва не закончилась для убийцы чудовищ очередным вынужденным кровопролитием; с другой же — сей донельзя подозрительный человек, проклятый стервец Родерик, на коем сосредоточилось поистине невыразимое количество всевозможных мыслимых странностей… Нет, нельзя было более оставаться на окаянном подворье: слишком уж опасным сделалось дальнейшее пребывание в этих стенах… По счастью, никоих препятствий, какие были бы способны задержать его отбытие, насторожившийся ведьмак нынче нисколько не видел.       Выйдя во двор, Освальд вспомнил об отправленном ждать его возвращения на конюшню мальчишке. Даже предаваясь утехе с напряженной девкой, в коем-то веке позволивший себе отвлечься ведьмак вполслуха слышал обрывки доносившихся из-за околицы отчаянных воплей окаянного негодника, перемежавшихся с глумливым хохотом другого малолетнего паршивца — и ничего, кроме раздражения, сей досаждающий шум у него не вызвал. Даже здесь ему поганый сопляк не давал отдохнуть и расслабиться! Опять он попал в некие неприятности: по-видимому, подвергся нападкам и глумлению со стороны служившего на конюшне вороватого отрока, оказавшись по итогу вышвырнутым из-под прохудившегося крова… Разбираться с его дитячьими невзгодами строгий мастер не собирался, и если бы мелкий паскудник только осмелился раскрыть свой трясущийся рот, попробовав выпросить у наставника защиту от травли — всыпал бы ему Освальд так, что только искры полетели бы из глазенок!.. Паршивый мальчишка должен был сам учиться стоять за себя, и подтирать ему сопли хладнодушный радетель не намеревался.       На ночном надворье было холодно: зябкое касание ночи без труда проникало под несколько слоев одежки, какую нищенствующий мастер носил бессменно круглый год. Во всей залитой полумраком округе воцарилась нерушимая тишина, и казалось, будто доселе весьма оживленный постоялый двор наконец отошел к долгожданному сну. Бесшумно прошествовав к неприметному помещению конюшни, располагавшемуся неподалеку от покинутой харчевни, ведьмак по отработанной привычке сперва прислушался к творившемуся за тонкой загородой и затем, удостоверившись, что изнутри не доносилось никоего постороннего шума, окромя утомленного лошадиного дыхания, потянул на себя воротá, тихо ступив за порог. В погрузившейся в безмолвие повети царила поистине непроглядная темнота: отошедший ко сну конюший погасил все лучины, и нынче только редкий пробивавшийся через щели в соломенном настиле кровли лунный свет освещал проход меж перекрытыми на ночь стойлами… Ведьмачьему нечеловеческому взору то, впрочем, не представляло никоей помехи, ибо даже в таком кромешном мраке переживший колдовские мутации убийца чудовищ ориентировался безо всякого труда для себя. Бесшумно прошествовав мимо запертых за загородой притихших животных, он лишь целенаправленно двинулся к своей разложенной на притоптанной землице нехитрой поклаже. Однако же приблизившись к прислоненным к стойлу пожиткам, заподозривший нечто неладное мастер остановился, внимательно осмотревшись по сторонам: себемирова непутевого сынка нигде не было видно… Ни у бесхозного имущества наставника, ни в иных доступных ведьмачьему воззрению затемненных углах… Ни у ворот, ни подле загороды, ни возле слаженного штабелями дергляка и инструмента. Отложил ведьмак на землю прикупленные бутыли с алкоголем и засим осмотрелся еще того внимательнее. Прошел вперед, добравшись до задней части помещения, придирчиво проскользил глазами по всякой отброшенной балками тени, безмолвно поворачивая шею из стороны в сторону — не было нигде ребятенка… Как сквозь землю провалился. Даже дыхания его не слышал навостривший внимание Освальд. Да и быть такого не могло, чтобы сумел пустоголовый сопливец припрятаться от бухмарного наставника настолько превосходно! Только малолетний батрак, прозванный доселе именем Яцек, нынче в полном умиротворенном покое блаженно спал на своих простоватых полатях, разметавшись по жесткому сеннику… О присутствии мрачного выгостя он в своих расслабленных грезах нисколько не ведал… Окинул ведьмак свойским ищущим взглядом затемненное помещение конюшни в очередной раз и засим стремительно вернулся взадьпят к воротам, осматривая каждую пядь безмолвной повети… Не было окаянного мальчишки и там. Выглянул тогда убийца чудовищ обратно на залитое сумраком надворье, старательно выискивая потерявшегося воспитанника в каждой возможной тени подле самого невысокого здания харчевни… Не было его нигде. Только маленьких дитячьих следов подле ворот конюшни было оставлено в рыхлой землице меряно-немеряно… Присмотрелся насторожившийся до предела ведьмак к оным едва различимым отпечаткам: были то следы двух пар дитячьих ног — одни из них, те что являлись крупнее и заметно тяжелее, оставлены были ступнями, облаченными в крестьянские лапти; другие же, маленькие и проделанные босыми хрупенькими ножками, явно принадлежали Мирко… Уходя в темноту от помещения конюшни, становились они более глубокими и отчетливыми, стираясь практически до одних только углубленных носков, расстояние между которыми неумолимо увеличивалось — что для поднаторевшего в чтении подобных знаков убийцы чудовищ явно свидетельствовало о том, что ребятенок перешел на бег. Убежал себемиров сынок от конюшни. Убежал — и судя по отсутствию обратного следа — уже не вернулся…       Покривился от такого ощерившийся мастер и вместо того, чтобы двинуться по следу, гневливо обернулся назад, посмотрев на далекую недвижимую фигуру расслабленно спавшего отрока. Этот малолетний стервенок несомненно виделся с пустоголовым сопливцем — а стало быть, мог рассказать, что случилось… Не теряя более ни мгновения и лишь бесшумно притворив за собой ворота, направился ведьмак на том к нему, покамест даже не подозревавшему о грядущем невообразимом кошмаре… Стремительно и неслышимо преодолев отделявшее его от батрачьих полатей расстояние, подскочил остервенелый Освальд к мирно посапывавшему Яцеку — и без предупреждения схватив его за ворот рубахи, одним рывком грубо и безмилостно оторвал от постели, буквально отбросив в располагавшуюся неподалеку скирду сена!.. Вжал несчастного в колючую поверхность соломы, сверху навалившись дополнительно всем своим весом, перехватил обе его безвольные руки своей крепкой шуйцей, а ледяные персты свободной десницы сурово сжал на цыплячьей шее объятого трепетом отрока!.. Даже закричать от навалившегося неописуемого ужаса не сумел неуспевший толком проснуться несчастный, ибо застряли у него все издаваемые звуки в стиснутом ведьмачьей безжалостной рукою горле — округлил ничего не понимающий отрок ошалевшие дикие глаза, исказил свое лицо болезненной гримасой непередаваемой жути и только трясется беспомощно… Бьет его озноб крупной дрожью, а с побелевшего лба градом катятся капли проступившего пота. Уставился он на схватившего его ведьмака, дико вращая ничего не разбирающими очами — а разглядеть от кромешного мрака да застлавшего разум испуга ничего не может. Токмо судорожно хватает стоялый воздух ртом да издает отдельные нечленораздельные стоны… Отнял тогда Освальд ледащую десницу от шеи схваченного отрока и, поднеся ее ближе к вздернутому носу плененного, сложенными в знак Игни перстами сотворил небольшой огонек, подсветив для батрака с его помощью свой безобразный перекошенный лик. Только тут, наконец сумев рассмотреть возникшее перед ним лицо брыдкого мастера да одновременно с тем различив и вызванное им же покорно пляшущее меж пальцами пламя, издал несчастный попытавшийся закричать Яцек сдавленный вымученный вой — и получилось у него одно лишь нечленораздельное жалостливое мычание:       — А!.. Ы-ы-ы!..       Едва не лишился на том окаянный стервенок своих хрупких чувств. Округлил он глаза еще того сильнее, отчаянно отстраняясь от убийцы чудовищ, и даже выдохнуть не смеет, дико вызарившись вперед да поистине полубезумно завывая. Посчитал, знамо дело, что явился за ним полуночный убийственный морок!.. Склонился к нему ближе искривившийся Освальд, угрожающе вглядевшись в ошалевшие глаза напротив, и едва не обжигая батрачьи бледные ланиты своим ручным огоньком, дальше остервенело прошипел:       — Здесь был мой сопляк. Куда он подевался? — Только рот распахнул в ответ несчастный отрок, судорожно дергаясь в захвате да бесплодно завывая от смертного ужаса. Смотрит он на жуткое ведьмачье лицо перед собою и только тихо тянет: «А-а-а!..» Встряхнул его тогда Освальд, еще того пуще вдавливая в жестковатое сено, и отпустив доселе удерживаемые батрачьи ладони, сызнова вцепился сухощавой рукой малолетнему паршивцу в его худосочную выю, попутно продолжая удерживать невдали разожженное ручное пламя. Стиснул холодные пальцы на горячей коже плененного — отнюдь не удушая паршивца, а пока что только удерживая его — и снова прошипел, уставившись в полные жути остекленевшие глаза перед собою: — Говори, стервенок. Где он? — Прижал несчастный перепуганный вусмерть Яцек свои дрожащие локти к телу, что было мочи отстраняясь от придавившего его собою страшного выродка — все зеницами полубезумно вращает, а вымолвить ничего не может: сковал его члены и разум неистовый ужас. Только лишь насилу сглотнув, наконец выдавил он из себя лихорадочно:       — А-а-а!.. Ы… О… Он?.. — и подавившись единственным впритрудь извлеченным из горла словом, отчаянно сбиваясь, повторил: — А!.. Он… Он?.. Кто — он?..       — Мальчишка. Сопляк, который был со мной, — чеканя каждое слово, повторил взбелененный ведьмак. — Белобрысый, с голубыми глазами. Мелкий, патлатый, замаранный. Он приходил сюда, я знаю. — Передернулся в ответ объятый трепетом отрок и, наконец признав в безжалостно схватившем его несусветном уроде давеча прибывшего на подворье мрачного постояльца, искривил свой лик в еще большей жути — вызарился на кошмарного нелюдя, буквально корчась от ужаса, и чуть ли не задыхается, несчастный. Того гляди, точно повалится дальше без чувств…       — Ы-ы-ы!.. Сударь… я не… я не… Умоляю вас… А-а!.. — только выстраданно промычал он в ответ, по итогу вновь сорвавшись на нечленораздельный предательский вой да буквально давясь от обрушившегося на его окаянную голову кошмара, и стервозный ведьмак не выдержал.       Погасив удерживаемый сложенными перстами огонек, схватил он поганого заверещавшего стервенка обеими руками за грудки, вновь бесцеремонно оторвав его от колючего дергляка, да так и швырнул с разъяренным рычанием в противоположную сторону — прямо к деревянному пристенку, подбитому сеном!.. Так и повалился малолетний завывающий батрак на устеленный колючей соломой пол, отчаянно стеная, закрываясь рукой да с жалостливыми позорными всхлипами судорожно пытаясь отползти в затемненный угол… От сих его исполненных ужаса воплей в одночасье переполошилась и дотоле пребывавшая в спокойствии животина — и конюшня наполнилась еще и перепуганным конским ржанием, обратившись в подобие воплощенного кошмара… Развернулся к отползшему от него отроку оскалившийся Освальд, вышагнул в середину повети и, яростно взмахнув рукой, одним стремительным движением навел сложенные пальцы на закрепленную на вертикальном светце заточенную дерябину, мгновенно озарив помещение конюшни сотворенным своими нехитрыми чарами пламенем… Взвился крохотный разгоревшийся на лучине огонек от разгоняемых потоков воздуха, и на стенах тотчас же заплясали зловещие косматые тени!.. Буквально взвыл от такого разыгравшегося на его глазах невообразимого кошмара охваченный ужасом батрак, попытавшись забиться под ближайшую лавку — однако же стремительно метнувшийся к нему разъяренный ведьмак вновь схватил его за грудки безжалостными цепкими руками. Забился несчастный Яцек в угол, отчаянно отстраняясь от ужасного мастера, и вновь только дико да беспомощно завывает: «Ы-ы-ы!..» Навис над ним угрожающе Освальд, премерзко и разъяренно оскалив неровные зубы, и только лишь вновь в остервенении прорычал:       — Где мальчишка? Говори!       — Пожалуйста, сударь!.. Умоляю вас, пожалуйста!.. Не бейте меня… Я не… А-а!.. — взвыл несчастный, сбиваясь от ужаса, и ведьмак одним рывком поднял его с пола, поставив на подкашивающиеся ноги да грубо впечатав в шершавый пристенок. Накрыл собой, буквально вдавив в деревянную стену, да так и зашипел угрожающе, всмотревшись в одичавшие глаза батрака:       — Говори, паршивец. Иначе я душонку твою поганую… прямо здесь из тебя вытрясу!.. Заставлю все сказать — а затем язык твой замаранный вырву, стервенок!.. — да так и осекся тотчас же.       Ударил ему неожиданно в нос резкий смрад свежей человеческой мочи, а по голени, коей он нынче прижимал проклятого отрока к твердой поверхности стены, стремительно потекло нечто горячее… Отпрянул ведьмак назад, от неожиданности сперва даже отпустив малолетнего паршивца — и оказавшийся свободным от захвата да на миг даже прекративший стенания Яцек с выражением нечеловеческого лютого ужаса сам опустил свою голову вниз, неестественно согнувшись, отчаянно сжав колени да судорожно схватившись обеими руками за свойский мальчишеский незрелый отросток… Посмотрел вниз, а засим и взвыл на грани невыразимого мучительного отчаяния:       — Ы-ы-ы!.. — и его белое от жути лицо тотчас же исказилось видом поистине непередаваемого горького страдания. Тут уже и осерчалый убийца чудовищ покривился в свою очередь в жестокой лютой злобе, остервенело отряхивая край промокшего плаща да рукою натягивая истершуюся штанину плотных кожаных портков — окинул себя остервенелым до предела взглядом, а затем и к согнувшемуся в три погибели малолетнему паршивцу поворотился, процедив сквозь ощеренные зубы:       — Обоссался, паскуда?! Ничтожная тварь. Еще и меня обмочил, гнусный ты пакостник! — и в гневе сызнова метнулся к несчастному, яростно вцепившись в его шею и спутанные вихри обеими безжалостными руками. Понятие брезгливости было совершенно чуждо и незнакомо проведшему первые десять лет жизни в городской канаве непритязательному Освальду, однако же от случившегося он в немалой степени разозлился, разойдясь еще пуще прежнего. Задрал остервенившийся ведьмак оным действом стенающему отроку голову, прижал его снова к стене да опосля проскрежетал сведенным от ярости зубами дальнейшее безжалостное стращание: — Давай, паршивец! Говори, куда запропастился мой сопляк! Иначе придушу тебя, поганую паскудину, прямо на месте!.. — И навлекший на себя невыразимое бесчестие Яцек снова отозвался на озвученную мастером угрозу одним только стенанием — захныкал он отчаянно, вновь испуганно сжавшись, а засим и простонал в неисповедимом смертном ужасе:       — А-а… Я не знаю, сударь!.. Клянусь вам!.. Не знаю… Я не следил за ним… Только умоляю вас… не надо… — и как не знающая жалости десница убийцы чудовищ натянула его спутанные волосы, вновь сорвался на нечленораздельный вой.       — Он здесь был! — повторил сквозь зубы разгневанный мастер, нависая над едва не падающим без чувств батраком. — Ты его несомненно видел! Где он?! — и вновь бессердечно встряхнул несчастного.       — Я не знаю! — заверещал ни живой ни мертвый Яцек, прижимая к груди тонкие оголенные локти и больше не справляясь с бьющей его крупной дрожью. — Он совсем недолго здесь пробыл!.. Мы вышли во двор… И там немного по… подурачились… А потом я вернулся в конюшню!.. — а затем и взвыл, сбиваясь едва ли не на каждом слове: — Пощадите меня!.. Умоляю вас!.. Сударь!.. Милостивый господин… Я не знаю… где сейчас тот мальчик!.. Клянусь вам!.. Богами клянусь!.. А-а-ы!.. — и вновь перешел на тихое затравленное завывание, уже даже будучи не в силах отстраниться от ужасного выродка. Приблизился перекошенный от ярости ведьмак к его мертвенно бледному лицу еще того ближе и с непреклонной твердостью в голосе вопросил:       — Что вы двое делали снаружи? — Затрясся охваченный трепетом отрок, словно осиновый лист, а затем, насилу заставив себя проглотить вставший ком в горле, тихо проваулил:       — И… играли… — и дальше, судорожно отведя вниз испуганный взгляд, принялся поспешно и сбивчиво пояснять: — Я уже насыпал во все денники овса!.. И… и вычистил после вечерни конюшню… Когда я все заканчиваю, хозяин разрешает мне… отдыхать и заниматься, чем захочу…       Только лишь челюсть свою кособокую покорежил от такого гневливый мастер: паршивый обмочившийся паскудник ему бессовестно врал — через раскрытое настежь окно прежние стенания воспитанника уж точно никак не могли не долететь до ведьмачьего тонкого слуха! Лгал проклятый батрак — даже в своем незавидном положении лгал! Уж ведьмак-то точно слышал, что произошла между ним и жалким себемировым сынком некая дрянная простоволосица!.. Облыжничал паршивец, безусловно, от завладевшего его разумом страха — опасаясь его большей суровой кары со стороны явившего средь ночи окаянного выродка — однако же понять, что разгневается мастер от услышанной лжи еще того ужасней, ума ему при этом не хватило… Стиснул ведьмак свои костлявые персты на тщедушной батрачьей шее и под отчаянные вопли разнесчастного протащил его оным образом через половину повети, с силой вдавив в удерживавшую крышу вертикальную балку да болезненно стукнув при этом затылком. И вновь только лишь позорно и жалостливо затрясся ничтожный малолетний паршивец, обреченно закрываясь от разгневанного мастера руками и уже начиная обливаться жалкими слезами паскудного страха, совершенно при том не таясь…       — Еще только раз соврешь мне, стервенок, и я тебе точно язык твой отрежу, — прошипел на это ведьмак, и раздавленный Яцек всхлипнул, давясь подступающими к горлу рыданиями. Встряхнул его Освальд, в очередной раз придавливая своим немалым весом, и бедный отрок в свою очередь покорно закивал головой. — Я слышал мальчишечьи вопли. Ты его поколотил, не иначе, — продолжил наседать на него суровый убийца чудовищ, и тот, вконец отчаявшись, сбивчиво взвыл:       — Простите меня, сударь!.. Простите, добрый господин!.. Умоляю вас, простите!.. Я сделаю все, что вы скажете!.. Все, что угодно!.. Я на колени перед вами встану, если надо!.. Только, пожалуйста… только… — он перешел на жалкий шепот, — не колдуйте на меня… И не бейте сильно, умоляю!.. — и глазенки свои подлые зажмурил от дикого страха, дабы хотя бы временно не видеть отвратное ведьмачье лицо перед собою… Не придал, впрочем, Освальд никоего значения его жалостливым завываниям — встряхнул он мелкого вахлака сызнова, и как тот через силу отверз свои веки, безмилостно бросил:       — Слишком много слов, паскуда. Нет мне никоего дела до ваших никчемных разборок, — и дальше прорычал остервенело: — Я задал тебе единственный вопрос. В последний раз спрашиваю. Где мой паршивый мальчишка?! Говори или кровью умоешься, шельма!.. — Захныкал затравленный отрок, отчаянно глядя на мастера, а засим и ответил срывающимся слезливым голосом:       — Я не знаю, где он, сударь!.. Клянусь вам!.. Правда, клянусь!.. Мы с ним разделились возле пересохшего колодца у забора… Дальше я назад пошел… а тот мальчик остался… Может, он еще там… Я не знаю, милостивый господин!.. Правда, не знаю!.. — и с завыванием заплакал, совсем как малолетний оголец.       Присмотрелся к нему Освальд, безжалостно наблюдая за тем, как вдокон растерявший человеческое самообладание малолетний конюший давится надрывными постыдными слезами: вобыден замкнутый и нелюдимый, не слишком-то и разбирался он в людских чувствах, но постылую ложь различал поистине за версту — однако же здесь вовсе не похоже было, что застращанный до потери человечьего лица ничтожный стервенок лгал ему, когда заверял о своем неведении произошедшего с нерадивым салажонком… Был ведь он испуган до того, что буквально не воспринимал происходящее: стращавый мастер выдернул его из сладких объятий сна до того неожиданно, что тот сперва вообще посчитал, что явился за ним не человек, а жуткий морок… Даже нынче он лишь насилу держался в сознании. И ежели лгать в мелочах — как к примеру, в случае облыжных утверждений о своей якобы состоявшейся игре с ведьмачьим воспитанником с целью скрыть учиненное в поисках отрады измывательство над слабым — он по окаянному малодушию еще мог, утаивать от взбеленившегося убийцы чудовищ настолько серьезные вещи, сей малолетний паскудник точно никогда бы не решился. Задрал ему ведьмак подбородок, посмотрел в последний раз в наполненные слезами подлые глазенки — да так и убедился для себя, что был оный Яцек, по-видимому, и в самом деле несведущ о произошедшим с себемировым сынком… Не знал он ничего в действительности. Не знал, не слышал и не видел. Да и наводку кое-какую все же предоставил, признавшись, что в последний раз видел потерявшегося сопливца подле высохшего дальнего колодца. Оттуда и необходимо было начинать поиски. Вернее, продолжать, ибо из слов окаянного отрока следовало, что из всех заметных на надворье дитячьих следов именно оставленные возле колодезной шахты были последними… Оттащил гневливый мастер извивающегося и стенающего Яцека за волосы обратно в середину повети и, не желая более тратить на паскудного паршивца времени, просто с размаху залепил ему жестокую суровую зуботрещину — гораздо более ощутимую, чем были обыденно те оплеухи, которыми он воспитывал слабосильного себемирова отпрыска: сей стервенок был значительно старше и крепче, а потому и причин обращаться с ним хоть сколь бы то ни было снисходительно строгий Освальд нисколько не видел. Буквально сбил он тем самым с ног завопившего в такт мечущимся в денниках лошадям малолетнего батрака, и тот повалился на присыпанную редкой колючей соломой земляную поверхность помещения, с отчаянными стенаниями схватившись рукою за обожженную безмилостным ударом кожу. Оказавшись в ногах у страшного мастера, так и попятился он далее от него ползком взадьпят в сторону нехитрых обустроенных полатей под собственные жалостливые позорные всхлипы — на ходу размазывая по обмеревшему лику проступивший от ужаса пот, перемешанный с соплями, и то и дело раздавленно повторяя сквозь надрывные слезы: «Не надо!.. Пожалуйста, не надо!..» Впрочем, убийца чудовищ на том и сам потерял к нему всяческий былой интерес: гораздо важнее сейчас было разыскать запропастившегося невесть куда воспитанника.       Посмотрев в сторону прикрытых ворот, ведьмак порассудил, что сейчас было довольно темно: блестевшая на ночном небосводе луна прекрасно освещала уснувшую местность, и для нечеловеческих ведьмачьих глаз такое освещение представлялось довольно комфортным в быту — но коли уж он намеревался высматривать оставленные сопляком следы, имевшегося света было недостаточно. Путешествуя по ночному тракту, он, безусловно, положился бы на свое зоркое зрение, но здесь нельзя было пропустить ни единой детали. Необходимо было пить Кошку. По счастью, одна такая склянка с нужным эликсиром у него имелась загодя — и даже использовав оную порцию, Освальд без труда мог засим изготовить означенное зелье сызнова, благо и все потребные ингредиенты у него тоже наличествовали в необходимом объеме. Пройдя к своей оставленной на земляном полу поклаже, напряженный мастер опустился на корти перед открепленной от седла дорожной сумкой, в которой, будучи бережно завернутыми в холщовую тряпицу, были прилежно сложены граненые стеклянные склянки с эликсирами. Раскрыв означенную кошелку, под вымученные завывания несчастного батрака он внимательно осмотрел имевшиеся запасы, засим достав скрепленную кожаным ремешком стеклянную мензурку с мутной маслянистой жидкостью, на дне которой тягучей взвесью переливался осевший свинцовый осадок.       Кошка входила в число тех ведьмачьих эликсиров, которые было необходимо уметь пить правильно. Обыденно молодых ведьмачьих бурсаков, только ступивших на путь постижения возможностей своего подвергнутого мутациям организма, оному обучали безмилостные учителя в стенах сурового и мрачного надела. Освальд уже практически и не помнил те окаянные жестокие уроки употребления сего хитроумного зелья, оканчивавшиеся для нерадивых учеников подчас продолжительной, но хотя бы, по счастью, проходящей слепотой — слишком уж много воды утекло с момента его давнего обучения — однако же за годы, проведенные на Пути, отточил данный вбитый в разум навык уже до истового автоматизма. Будучи одним из эликсиров, формула которого была изготовлена особливо для нужд ведьмачьего цеха, адаптирующая зрение к беспроглядному мраку Кошка после принятия внутрь буквально за считанные удары сердца повышала чувствительность сетчатки глаза в неисчислимые разы, позволяя глазам ведьмака различать даже самые малые проблески света… Посему, употребляя ее, всегда необходимо было держать в разумении, что прошедшему мутации организму требовалось вспоможение для безопасной перестройки после принятия зелья. Как и все прочие ведьмачьи эликсиры, Кошка принималась залпом — на манер злосчастного обреченного пропойцы — однако же далее, во избежание мгновенного продолжительного ослепления от стремительно усиливающегося света, необходимо было моментально сомкнуть осмотрительно веки, выждав в оном состоянии по меньшей мере пять ударов сердца… Отверзая же очи, нужно было сперва максимально сузить вертикальный зрачок до крохотной нитевидной щели, лишь затем, по окончанию осмысленной адаптации, расширив его обратно до потребной для глаза величины… Сие же завершающее действо и представало на поверку наиболее сложным для постигающих возможности своего измененного организма ведьмачьих угрюмых бурсаков, отчего для многих — покамест недостаточно искусных в управлении своей физиологией — оные первые малоприятные разы употребления означенного эликсира довольно долготно оканчивались запоминающейся да воистину невыносимо болезненной слепотой… Для Освальда данные сложности по причине многих минувших лет, разумеется, были давно позади: управление своим организмом он освоил в превосходной мере, а необходимый порядок действий — так и вовсе выполнял уже поистине безотчетно.       Осмотрел он внимательно извлеченную из припасов склянку с эликсиром — ни мгновения не колеблясь в своей убежденности пить его в сложившихся условиях — и далее отработанным осмотрительным движением аккуратными круговыми поворотами, не взбалтывая, размешал: окрасилась хранившаяся в пузырьке колдовская жидкость в равномерный свинцовый цвет взвеси, и ведьмак, добившись ее однородности, откупорил закрывавшую горлышко крышку… Задержал затем дыхание — да так и хлобыстнул всю невыразимую горечь единым махом, плотно сомкнув свои веки да прикрыв для надежности иссохшей свободной ладонью несмыкающийся глаз на разбитой параличом стороне неприглядного лика… Выждал засим положенное время, отсчитав потребное количество ударов сердца да привычно чувствуя, как закономерно начинает мутить от резко развившейся интоксикации перестраивающегося под воздействием смертоносных колдовских токсинов организма — оная окаянная реакция должна была стать весьма непродолжительной, ведь измененный мутациями организм нейтрализовывал содержавшиеся в зельях токсины стремительно, а иные зелья, бывшие способными вызвать протяжную интоксикацию, Освальд принимал уже более суток назад — и затем наконец отверз сомкнутые очи, привычно сужая зрачок до состояния тоненькой щели… Сперва сделавшееся невыносимо ярким освещение практически сразу же — по мере адаптации сетчатки глаза — поблекло: принявший неестественный, словно бы молочный цвет, сгустившийся мрак расступился, уступив место равномерному серому мареву, и засим из него проступили сделавшиеся четкими и контрастными очертания окружающих предметов. Приноровился ведьмак к изменениям, премерзко покривившись от обжигающей горечи да пересилив вызванную интоксикацией тошноту, подстроил свои змеиные зеницы под окружающую меру освещенности, добившись максимальной четкости и контраста — и далее ненадолго обернул свой кошмарный озлобленный лик и к ставшему невольным свидетелем малоприятной процедуры забившемуся в угол несчастному отроку… Искажено было обличье стервенка непередаваемой гримасой неисповедимого ужаса — встретившись же взглядом с жутким выродком сызнова, так и взвыл он горьким воем, бесплодно прижимаясь спиной к деревянной поверхности да беспомощно закрывая глазенки:       — Ы-хы!.. Ы-ы-ы!.. — чуть рассудка на том не лишился.       Передернулся гневливый мастер от отвращения и, отвернувшись от проклятого паршивца, спрятал опустевшую склянку обратно в котомку. Глаза окончательно адаптировались к изменениям, вызванным действующим веществом употребленного эликсира, и ведьмак, не теряя больше времени, сразу же покинул конюшню, устремившись прямиком во двор. Оказавшись на залитом лунным сиянием надворье, обстановка коего под воздействием принятого зелья представала теперь почти что столь же отчетливой да освещенной, как и при дневном ярком свете, внимательно осматриваясь по сторонам, быстрыми бесшумными шагами Освальд двинулся напрямую к колодцу. Просторная территория подворья была безнадежно затоптана множеством разнообразных человеческих ног и лошадиных копыт… Однако же неровные дорожки дитячьих следов, которые без сомнения были оставлены позже остальных, виднелись довольно отчетливо. Смотрелись отпечатки маленьких босых ступней очерченными, размашистыми и ясными — ослушавшийся наставника сопливец, несомненно, весьма торопился… Впрочем, не эти следы интересовали убийцу чудовищ: были они и без того достаточно приметными, и вместо того, чтобы разглядывать их, он предпочел лучше осматривать округу на предмет присутствия воспитанника. Паршивого негодника было нигде не видать: словно бы исчез он, в самом деле… Канул без вести в небытие… Подобравшись вплотную к каменному колодезному оголовку, вся поверхность вокруг которого была истоптана неким хаотичным метанием, не позволявшим сказать ничего однозначного, негодующий ведьмак остановился, вновь придирчиво осмотрев безмолвные пустующие окрестности — начало закрадываться ему в очерствелое нутро некое нехорошее и смутное сомнение… Ни в жизнь бы так не запрятался бестолковый Мирко, чтобы он его потом не отыскал! Да и не прятался он никогда ранее — даже попыток таких не предпринимал, напротив, безотчетно и наивно льнув к холодному наставнику… Но может, в этот раз он убежал?       Продолжая внимательно осматривать прозорливым взором словно бы наспех перевернутую обстановку уснувшего подворья, насторожившийся ведьмак невольно вспомнил, как изначально, едва только забрав мальчишку из захудалой безызвестной деревни, беспрестанно подозревал его в этом желании… Убежать. Мелкий кручинный сопливец, для которого привычный досельный мир, несомненно, перевернулся вверх дном с появлением в нем сурового владетеля, в первые недели сильно горевал из-за расставания с близкими: большую часть времени опасливо молчал, украдкой утирая струящиеся по лицу горькие слезы; ночами же, просыпаясь от тревожного сна, сперва безотчетно звал мать и отца… и начинал несдержанно рыдать, как различал рядом с собой лишь безучастно восседавшего подле костра молчаливого мастера. Освальду были непонятны и чужды эти чувства, хотя он и знал, что в людской среде может существовать привязанность между родителями и их отпрысками — порой эти выстраданные надрывные слезы воспитанника начинали его даже раздражать… Но все же он терпеливо выжидал, никак не карая мальчишку за оную слабость, ибо понимал своим разумом, что страдал тот сердцем неподдельно. Однако же беспрестанно и зорко за ним присматривал, неуклонно ожидая, что рано или поздно сопливец обязательно предпримет попытку побега… Впрочем, к немалому удивлению мастера, тот ни разу не помыслил о подобных вещах — и даже наоборот, спустя некое время, свыкшись с присутствием стращавого урода, начал безотчетно тянуться в поисках недостающего душевного тепла за неимением иной души уже и к нему самому… Подозрительный и нелюдимый мастер спервоначалу воспринимал такое с исключительным недоверием и даже нескрываемой злостью, по опыту предполагая, что оным образом сирый мальчишка всего лишь облыжно пытается втереться к нему в подложное доверие и расположение. Шипел и бранился он на пришибленного воспитанника, отгоняя его от себя остервенелым грозным криком, едва только замечал, что начинает тот к нему лезть ближе дозволенного. Потом смягчился, ибо более бесхитростного, наивного и простодушного создания, чем кручинный себемиров сынок, нельзя было даже и представить на деле… Не было в его намерениях ни капли лжи или двуличия — даже понятий таких, столь привычных для Освальда, в бестолковом мальчишечьем рассудке не имелось — и на том ледащее ведьмачье сердце помалу оттаяло. Так он постепенно и уверился отчасти, что глупый сопливец от него убегать не намерен… Вот и сейчас призадумался ведьмак в немалой степени: сложно было представить, что после всего пережитого дитенок все же вознамерился наконец от него убежать… Нет, не должен был он то сделать. После того, как наставник его спас от неминуемой гибели да засим еще и совлек с его душонки смертоносное заклятие — точно не должен был.       Решил уже было ведьмак заглянуть и в саму колодезную шахту, дабы проверить, не свалился ли сопляк туда… но далее приметил уходящую вдаль от колодца малозаметную стежку престранного следа, поверх которой тянулась и гораздо более отчетливая колея размашистых крупных следов взрослого мужчины. Было то намного подозрительнее, потому осмотрительный мастер предпочел присмотреться именно к этому. Выглядел сей странный след похожим на отчаянный сбивчивый бег, как если бы пустился некто прочь от колодца опрометчивой прытью, лихорадочно переставляя мелкие ножки да едва ли не падая от окаянной спешки… Вторая же цепочка отпечатков, оставленная мужским башмаком — почти столь же глубокая, что и первый след, принадлежавший убегавшему невесомому дитенку — спокойно и уверенно тянулся по запыленной земляной тверди в том же направлении, на время обрываясь подле стоявших невдали высоких дошников. Проследовал ведьмак по оной очерченной стежке, по отработанной привычке ступая след в след по оставленным крупным отпечаткам, покамест не достиг обозначенных бочек. Глянул придирчиво вниз и после опустился сызнова на корти: привлекли его внимание некие едва заметные короткие подмалевки свернувшейся крови… Два равномерных параллельных следа — коротеньких да впритрудь различимых даже для ведьмачьего глаза. Потрогал мастер костлявыми пальцами темнеющие малозаметные линии, зачерпнув смешавшуюся с пролившимся багрянцем дорожную пыль, и поднес ее засим к крючковатому острому носу, сделав глубокий изучающий вдох… Пролилась сия кровь еще совсем недавно, даже не успев разложиться на составные компоненты под воздействием света и воздуха — по характерной же продолговатой форме каждого следа задумавшийся Освальд сделал вывод, что были то, вероятно, отпечатки от сбитых израненных колен… Маленьких, принадлежавших дитенку: добежал подгоняемый преследователем салажонок до примеченных дошников да, оступившись, упал с разбегу на коленца, сбив их неприятно в кровь… Покривился раздосадованный мастер, выпрямляясь обратно в полный рост: если бы крови пролилось чуть побольше, по ее запаху он смог бы безошибочно разыскать сопляка — так же оставалось ориентироваться исключительно на одни только оставленные скудные следы. Проследил он взглядом за дальнейшими малозаметными отпечатками мальчишечьих сбитых коленей — дальше ведь сопляк как будто бы пополз на четвереньках, — перемежавшимися со следами неизвестного мужчины и уходившими к одной из расположенных подле загороды батрачьих хибар, покамест не уткнулся взором в хорошо различимую расщелину между добротными досками забора… За этим заграждением начинались глухие непроглядные заросли дикого леса. Неявная стежка оставленных себемировым сынком отпечатков, какие в дальнейшем сызнова обращались в размашистые торопливые следы убегающих ножек, тянулась прямиком туда…       От промелькнувшей мысли о том, что Мирко мог затеряться один в ночном лесу, Освальд неожиданно почувствовал некое совершенно непривычное щемящее ощущение в груди: неприятное и словно бы колкое… Как будто бы заскребло нечто незримое на очерствелом бесчувственном сердце, едва только понял он, в каком смертельном бедствии в действительности остался неразумный мальчишка: ведьмак, конечно, подозревал, что искать салажонка придется довольно долготно — иначе попросту не стал бы переводить впустую эликсир — но что тот покинет территорию подворья и заберется среди ночи в окаянное густолесье, подвергнув себя настолько чудовищной угрозе, он спервоначалу и представить не мог! В лесной глуши могли скрываться какие угодно смертоносные опасности: начиная от потревоженных диких зверей да всевозможных обыденных трупоедов и инсектоидов, для которых растерзать беспомощного слабосильного сопляка не составляло никакого труда, и заканчивая любым невообразимым потусторонним лихом, супротив которого и сам Освальд ни за какую плату не рискнул бы соваться вслепую… Протянуть в ночном лесу в одиночестве потерявшийся мальчишка точно долго не смог бы, а потому ведьмак, доселе не испытывавший ничего, окромя раздражения, в этот раз стремительно бросился к примеченной расщелине. Подступил он к раздвинутым в стороны доскам, склонившись к ним вплотную, и внимательно оглядел шероховатые неровные края — осмотрел и поддел сухощавыми перстами неприметный зацепившийся за отошедшую в сторону щепку оборванный край некогда выбеленного полотнища. Была то несомненно тряпица от разорванной рубашонки себемирова окаянного сынка — удостоверился в том мастер, придирчиво втянув в себя едва уловимый сохранившийся на ней запах, принадлежавший мальчишке. Он точно побежал в лесные дебри! Сомнений быть не могло! Что-то очень сильно напугало салажонка… Что-то такое, отчего он спервоначалу тщетно попытался укрыться, а потом и вовсе, не глядя, умчался в кромешную тьму. Что-то или… кто-то. Недаром вокруг было столько иных оставленных кем-то следов. Впрочем, тратить время на выяснение этого ведьмак сейчас не собирался: если себемиров сынок действительно остался в одиночестве в лесу, его необходимо было срочно разыскать. «Вот проклятье… Этого только не хватало, курва мать!» — напряженно выругался себе под нос всполошенный убийца чудовищ. И осмотрев в последний раз края расщелины, в которую, по всей видимости, на бегу проскочил перепуганный Мирко — сам ведьмак определенно не сумел бы ни за что в нее протиснуться — стремглав рванул в направлении главных ворот подворья, стремясь как можно скорее оказаться с другой стороны. Оказавшись снаружи и спешно сориентировавшись, в какую сторону убежал нерадивый салажонок, он сразу же без сомнений бросился туда — прямо в лесные неприветливые глубины… Даже мыслей о том, что можно было поступить по-иному, не возникло в его разуме ни на мгновение.       Освальд и сам не заметил, как постепенно привязался к мальчишке. К этому бестолковому, бездарному, пустоголовому и непростительно изнеженному сопливцу. Едва только забрав малолетнего воспитанника из окаянной отчей деревни, в первые совместно проведенные летние месяцы нелюдимый ведьмак спервоначалу относился к оказавшемуся у него под крылом салажонку с закономерным и холодным равнодушием, какое вдобавок перемежалось и с заметным раздражением да вспышками удушающей ярости, вызванной нескончаемыми окаянствами несносного глупого сопляка. Раздражал его негодный мальчишка буквально всем — одним своим проклятым присутствием! Своим нытьем и безалаберной несобранностью, своим непослушанием и глупостью… Бранился на него ведьмак практически нескончаемо. Привыкший к беспрестанному успокаивающему одиночеству, Освальд попросту не ведал подхода к внезапно появившемуся в его жизни дитенку. А ежели такой подход вообще и существовал — не считал он нужным его даже искать! Единственным опытом непродолжительного сосуществования с другим человеком, который имелся у мрачного мастера и какой мог пригодиться при взаимодействии с мальчонкой — не считая пары лет, проведенных в подмастерьях у наставника — было его собственное давнишнее путешествие в Каэр Морхен под руководством ведьмака, имя которого угрюмый Освальджик за всю дорогу до надела так и не сподобился узнать… Того самого, который некогда выкупил его за две надломленные новиградские кроны, навсегда изменив оным действом судьбу… Был сей ведьмак молчаливым и отстраненным и со взятым во владение отроком практически никак не изъяснялся: могли они подчас за целую неделю не обмолвиться друг с другом ни единым кратким словом, пребывая в нескончаемом безмолвии — и хмурого и замкнутого Освальда оная отчужденность в полной мере устраивала. Только такая модель поведения с воспитанником — холодная, строгая и безучастная — и имелась в его разумении. Только ее он и намеревался придерживаться спустя тридцать пройденных лет уже и с собственным малолетним послушником. Это было понятно, обоснованно, ожидаемо и закономерно. Конечно, он заботился о мальчишке — но только в пределах того, чтобы сопляк не околел на полпути… Однако же дорога в отдаленную крепость в Синих горах была долгой и непростой, и оставаясь подле полуночного костра в очередном пересекаемом чернолесье, хмурый мастер со временем все чаще начинал ловить себя на безотчетном и с виду бесстрастном созерцании утомленного лика уснувшего от продолжительного нахождения в седле салажонка. Наблюдал он за спящим воспитанником и не чувствовал никоей неприязни — да и невозможно было носить в сердце злобу на настолько беззащитное и слабое создание… Сидел Освальд эдак подолгу в безмолвии и задумчиво рассматривал совсем еще детские черты мальчишечьего маленького личика — нежные, округлые и неоформленные — а сам и размышлял отстраненно: неужто сейчас на его глазах поворачивается мельница судьбы и в далеком туманном грядущем сего тщедушного сопливца тоже будет ждать похожая горькая доля убийцы чудовищ?.. А потом, не отрывая взора от дитячьих прикрытых глазок, с неким безотчетным упованием мыслил, что может быть, благой внешний облик поможет в дальнейшем мальчишке и придется ему посему хоть отчасти полегче?.. Если он вообще переживет мутации. Полегче… Именно с этого сострадания к несчастному воспитаннику, какого впереди несомненно поджидало немало тягот и мучений, и началось зарождение махонькой искорки сердечной привязанности в ведьмачьем очерствелом нутре. Открыл ведьмак свое озлобленное сердце оному светлому человеческому чувству — и в скором времени, преодолев ожесточенное сопротивление бесстрастного разума, оно воспряло и окрепло, пустив свои корни в поистине неизведанные глубины его воинственного нутра. И вот уже подчас и жаль ему становилось сиротливого мальчишку… Сердце на части рвалось от понимания того, насколько жестоко его начнут терзать в Каэр Морхене. А другого пути, окромя как в надел, перед ними обоими, знамо дело, и не существовало.       Однако же по-настоящему новые грани бытия мрачный Освальд испытал уже на подступах к суровой крепости: как оказался приневолен нести истекающего кровью мальчонку через загубленный некромантом изувеченный лес. Удерживая умирающего сопливца на руках и затем ушивая глубокую рану на его обескровленном израненном теле, хладнодушный ведьмак совершенно неожиданно для себя столкнулся и с доселе незнакомым пониманием: смотря на физические страдания воспитанника, он вдруг явственно ощутил свою безграничную ответственность… Ответственность за этого чужого сиротливого отпрыска. Ведь теперь себемиров сынок принадлежал уже ему. Как ученик и как послушник — но ему. И ведьмак был обязан его уберечь. Везти мальчишку в таком плачевном состоянии в Каэр Морхен, не имея ни малейшей уверенности в том, что он когда-либо выйдет оттуда живым, было невыразимо тяжело — но таков был долг, непреложное правило, и Освальд исполнил его вопреки собственным терзаниям, равно как и уговорам неразумного сопливца, до конца… Взял он на себя по отъезду из оказавшейся разрушенной крепости после тяжелых многодневных раздумий и дальнейшую поистине немыслимую для нищенствующего ремесленника ответственность: решение оставить при себе и попытаться вырастить оставшегося не у дел салажонка далось безотрадному мастеру нелегко, ибо что делать с ребенком, он не знал — но оставить раненого Мирко при незнакомом храмовом приюте ему тоже помыслилось неправильным. Во-первых, потому что некогда именно он, а не кто иной увел заливающегося слезами дитенка своей недрогнувшей рукой из погибающего отчего дома; и во-вторых — потому как привязался. Ни разу не сбросил Освальд с себя эту окаянную ответственность — даже вопреки доводам разума не сбросил, вознамерившись идти с ней до конца.       И вот теперь он был вынужден разыскивать проклятого негодника во враждебном ночном бору. Всполошенный ведьмак был до крайности зол на мальчишку: можно было вообразить какое угодно развитие ситуации, но факт того, что паршивый сопляк ослушался его указаний и покинул конюшню вопреки запрету, доводил Освальда до истового остервенения… И все же сейчас первым делом он стремился спасти беззаступного дитенка от неисповедимых опасностей погрузившегося во мрак леса. Мальчишка был там один, совершенно беззащитный, и должно быть, уже попросту лишился от страха рассудка… И думать о том, что уже могло быть поздно, сосредоточенному мастеру совершенно не хотелось… Следуя по лесным кошмарным дебрям, он торопился, перемежаясь практически бегом — так быстро, насколько то позволяла пересеченная местность. Иногда останавливался, дабы приглядеться к оставленным мальчишкой следам да скорректировать на том направление: пустоголовый паскудник двигался по лесу как стихийное бедствие — безрассудно срывал буквально все попадавшиеся под руку последние крепкие листья, обламывал трескучие веточки, крошил поникшие под тяжестью ягод сухменные хрустящие кустарники… Все, что строгий владетель вдалбливал ему в порожнюю голову о правилах перемещения по местности — все было впустую. Впрочем, разыскать его благодаря этому было несравнимо проще, и на оную закономерную злость ведьмак старался не распалять внимание, полностью сосредоточившись на самом главном — на поисках потерявшегося воспитанника. В скором времени он, впрочем, и в немалой степени насторожился, ибо к оставляемым себемировым сынком следам добавились еще и косвенные признаки присутствия рядом с ним и некоего другого человека… Спутник Мирко двигался по лесной местности на редкость искусно, ступая исключительно мягко и практически не оставляя никоих следов — но дотошный ведьмак все же сумел различить в нескольких редких местах единичные впритрудь различимые отпечатки его небольшой оголенной ступни… Как бы то ни были, мальчишечьи негодные следы не исчезали, уходя в дальнейшие глубины — и убийца чудовищ уверенно следовал за ними, всякое мгновение высматривая сирого сопливца вместе с неизвестным спутником в переплетении спутанных зарослей…       Сколько часов он так продирался сквозь глушь, напряженному мастеру было неизвестно, однако же спустя некоторое время его зоркие зеницы наконец различили средь ветвей крохотный блеснувший вдали огонек. В направлении оного светоча уходили и оставленные мальчишкой следы… Подобравшись ближе, настороженный ведьмак остановился на отдалении в несколько саженей, держась беспрестанно наибольшего мрака, и принялся сосредоточенно осматривать проступившую из зарослей некрупную опушку. Предстала перед его воззрением аккуратная древесная хижинка, сложенная из осиновых бревен, к которой через всю поросшую душистыми травами делянку вела протоптанная узкая тропинка: небольшой околоток подле единственной хлипенькой дверки был огорожен аккуратной загородой из тоненькой гнутой лозы, внутри же тихонько шелестели уснувшими листьями любовно высаженные лекарственные растения — сонные, болеутоляющие и ранозаживляющие… Вербена, зверобой, валериана, сушеница топяная, пустырник пятилопостный — все эти растения были хорошо известны ведьмаку, ибо в правильных пропорциях могли служить прекрасным целительным средством. Благодаря припозднившемуся цветению означенных трав воздух на опушке наполнялся восхитительными сладкими ароматами. Все указывало на то, что сие скромное сокрытое в лесной глуши пристанище принадлежало некоему травнику или знахарю, промышлявшему составлению лекарственных травяных сборов… В единственном же крохотном оконце умильной хижинки нынче светился яркий и подвижный огонек. Конечно же, для намеренно явившегося в оные края мастера не составило никоего труда смекнуть, кому могло принадлежать подобное укрытие: в местных краях обитала только одна зелейница, и сие уветливое жилище полностью попадало под определение ее отдаленного и сокрытого от людского глаза пристанища… Подступил ведьмак чуть ближе и прислушался, различив негромкие спокойные голоса, доносившиеся из-за тоненьких стен хибарки: один из голосов был приглушенным, ласкающим, нежным и словно бы бархатным — обволакивал он навостренный слух, будто бахтовая мягонькая ткань, и мог принадлежать, без сомнения, только лишь женщине; другой же голосок звучал и того тоньше — в нем придирчивый ведьмак, конечно же, безошибочно распознал звонкую речь потерявшегося себемирова отпрыска… Судя по звучанию его безмятежного лепета, с мальчишкой все было благополучно: трещал окаянный сопливец без умолку, рассказывая, кажется, о нем — о хладнодушном наставнике.       — …Ну когда уже придет Освальджик? Ты говорила, что он придет быстро! — нетерпеливо вопрошал дитенок.       — Быстрее, чем ты думаешь, — невозмутимо отвечала ему сокрытая от ведьмачьих глаз незнакомка, и тот так и принимался бездумно точить свои лясы:       — Ты только не пугайся, когда он появится. Освальджик страшный, как черт: у него рожа такая кривая и зенки, как у гадюки!.. Но он тебя не тронет. Он никого первым не трогает. А тебе он вообще обрадуется, потому что мы ради тебя сюда и ехали.       — Ну хорошо. Тогда не испугаюсь, — тихим ласкающим шепотом отзывалась таинственная мальчишкина собеседница и далее тихо смеялась, по-видимому, умиляясь безграничной простоте сопляка.       Передернулся ведьмак с неприязненным зубовным скрежетом, между тем отмечая и неожиданный подъем некоего странного и доселе почти что неизведанного чувства в своем ожесточенном нутре: облегчения и… умиротворения, вызванного тем, что неразумный воспитанник пребывал после всего в добром здравии и безопасности. Всякое могло случиться с ним в полуночной глуши: мог ведь убийца чудовищ по итогу отыскать и одни его обглоданные косточки средь леса… Освальд умел сосредоточиться и стать абсолютно бесстрастным: это был необходимый и первостепенный навык, какой развивали в себе в наивысшей степени все представители ведьмачьего цеха без исключений — без оного умения хладнокровно сконцентрироваться на поставленной задаче заниматься истреблением чудовищ было невозможно. Отсюда и рождались все расхожие домыслы о том, что прожитые мутации выжигали в ведьмаках способность испытывать эмоции — нет, они просто умели превосходно владеть собой, когда того требовала ситуация. И вот теперь, когда стало понятно, что за время блуждания по ночному бору с себемировым сынком, по счастью, ничего не случилось, Освальд наконец поморщился от мыслей о том, в какую же опасность на деле угодил безрассудный негодник… Возможная нелепая смерть сопливца ударила бы его в само очерствелое сердце! Даже думать о таком ведьмаку не хотелось!.. Однако же далее в глубинах его ожесточенной души разгорелся и удушающий гнев, дотоле сдерживаемый необходимостью сохранять хладнокровие во благо мальчишки. Теперь за судьбу мелкого паршивца можно было не переживать, и строгий мастер ощутил явственное желание как следует отодрать его за проявленное непослушание. Преподать ему строжайший урок, дабы мелкий паршивец хотя бы задумался, какой опасности безрассудно подверг себя!..       Немного поразмыслив над сложившимися обстоятельствами, ведьмак решил, что накалять обстановку не было необходимости: продираясь сквозь лесные дебри, он, конечно же, в любое мгновение ока был готов схватиться за клинок — но из спокойного разговора мальчишки и приютившей его незнакомки складывалось понимание, что прямой угрозы с ее стороны можно было нынче не опасаться, а потому и сам предусмотрительный мастер решил в оный раз выступить в открытую. Накидывать на голову капюшон и скрывать нескладные черты лица нонче тоже представало бессмысленным: безмозглый сопливец и без того уже описал его внешность довольно красочно, и в этом больше не было никоей необходимости. Более того — его ожидали. Стоило воспользоваться оказанным доверием. Выступил Освальд из мрака и бесшумно прошествовал к расположенной в середине опушки крохотной хижинке, остановившись под дверью: занес он далее руку над ветхой дверкой и глухо постучал в ее шершавую поверхность. Внутри, безусловно, находилось немало магически заряженных штуковин, в чем не давал усомниться заметно задрожавший при приближении медальон… Ведьмак не строил догадки, ибо это могло быть все, что угодно. Ему в любом случае нужно было попасть внутрь. Вот уже дважды за последнее время он оказывался приневолен стучаться посреди ночи в дверь хибары, где обитала одинокая женщина…       Дверца скрипнула, и в пролете показался женский лик — бесстрастная незнакомка, без тени страха и стеснения уставившаяся на явившегося незванного выгостя. Оставшийся стоять снаружи мастер беззастенчиво осмотрел ее: задержал воззрение на миндалевидных ореховых глазах, обрамленных непокорными ресницами, рассмотрел усыпанные милыми веснушками ланиты, аккуратный, чуть вздернутый нос и чувственные алые губы и затем проскользил своим взором по волнистым ниспадающим на плечи и грудь волосам прекрасной славутницы — огненно-рыжим, словно игривый лисий мех… На лице у молодухи не было ни тени подкраски — однако же она подчеркивала свою естественную пленительную красоту гораздо более умелыми штрихами, приукрашая только самые значительные детали своего дивного образа — вплетая в тяжелые струящиеся пряди волос нанизанные на нити узорные перья удода и сойки… И используя едва заметный аромат. От запястий и тыльной стороны шеи отшельницы тянулся едва уловимый пленительный шлейф благоухания жасмина и лаванды, какое ненавязчиво пробивалось даже сквозь намертво приставший к Освальду приторный смрад дешевых духов слащавой кабацкой девки… Незнакомка была невероятно красива. Даже слишком красива для той, кто проводила свою жизнь в лесной глуши. Лишенный возможности прикоснуться к прекрасному мастер, безусловно, многое отдал бы за возможность вот так вот неприкрыто лицезреть подобную чарующую красоту… И глядя на тонкие черты лица дивной отшельницы — слишком изящные для простой человеческой женщины — он, конечно же, предположил, что она и не являлась оной: такая бесподобная красота могла родиться только из того же источника, что и отвратительнейшее уродство — из смешения разных кровей. Незнакомка была полукровкой: квартеронкой или даже полуэльфкой — только от подобных обреченных и презираемых обеими сторонами союзов и происходили настолько утонченные побеги. Вновь беззастенчиво посмотрев молодухе в глаза, ведьмак не встретил в них никоего сомнения или страха: женщина смотрела на него твердо и с отстраненным холодом, безусловно, с ходу разобравшись в том, кем он являлся. Она молчала, не говоря ни слова, несмотря на всю предельную ясность обстановки, и по-видимому, предоставляла ему возможность начать говорить первым.       — Я ищу потерявшегося мальчишку, — не возжелав тратить время на ненужные приветствия, брюзгливо проскрежетал зубами убийца чудовищ, и незнакомка сдержанно кивнула, отступив в сторону и освободив ему проход в свою хижинку.       — Проходи, — приглушенно отозвалась она, придерживая ветхую дверку, и ведьмак прошагнул внутрь клети.       Единственная тесная комнатушка, какую и представляло собой жилище странной молодухи, полнилось умиротворяющими ароматами высушенных лечебных трав. Здесь не было ничего, кроме крохотного обустроенного прямо в земле жарника, небольшого срубленного столика, заставленного всевозможным алхимическим оборудованием, какого не постыдился бы даже именитый чародей, сложенного в углу самодельного охотничьего лука со стрелами и скромного шконца… на котором, подобрав под себя сбитые ножки, нынче неспокойно восседал ерзающий от нетерпения себемиров сынок. Он действительно был в полном здравии… Выступив в клетушку и остановившись без движения, Освальд сразу же развернулся к нему — и едва только взгляды ведьмака и его потерявшегося воспитанника пересеклись, заждавшийся мальчишка буквально подскочил на месте, подпрыгнув с нескрываемой искренней отрадой.       — Освальджик! — радостно прокричал он, сорвавшись со своего места и бросившись навстречу безмолвному наставнику… да так и замер на полпути, завидев то, как люто и остервенело кривится рассвирепевший мастер…       — Пар-ршивая паскуда! — яростно прорычал Освальд и, на ходу подкатывая рукава — дабы, стало быть, было проще вершить над провинившимся сопливцем воспитание — тотчас же сам бросился к нему, заверещавшему от страха. — Ну иди сюда, негодник. Иди сюда. Как ты смеешь убегать от меня?! — И когда разъяренный до исступления убийца чудовищ уже занес было над обмеревшим воспитанником свою не знающую жалости длань, приготовившись безжалостно вцепиться в его спутанные распатлавшиеся волосы, путь ему неожиданно перегородила решительно настроенная отшельница, в нехитрой хижинке которой и разыгралось суровое действо… Схватила она остервеневшего ведьмака за оголившиеся запястья да так и оттолкнула с усилием прочь от сжавшегося в страхе салажонка — только лишь бесстрашная готовность сверкнула на том своим режущим блеском в ее раскосых ореховых очах… Встрепенулся Освальд от такого неожиданного вмешательства — даже и помыслить он не мог, что сия необыкновенная незнакомка всунется в его острастку настолько дерзновенно и отважно — и после обратил свой неистовый гнев уже и на нее, вступившуюся за негодного мальчишку: — Пошла прочь! Не смей соваться мне под руку, когда я разбираюсь с моим сопляком! — Прорычал он сии жестокосердные слова и, небрежно отшвырнув отчаянную женщину в сторону, вновь попытался ухватить ослушавшегося его запрета ребятенка… И вновь наперерез ему метнулась удивительная храбрая молодуха, буквально грудью заслонив себемирова сынка от казавшейся неминуемой кары…       — Прекрати! — прокричала она, вновь без тени страха с удивительной решимостью заглянув в стращавые зеницы убийцы чудовищ. — Он ни в чем перед тобой не виноват, и я не позволю тебе бить его!       — Я не нуждаюсь в твоем позволении, чертовка! — осклабился взбешенный мастер, гневливо вцепляясь костлявыми перстами в сшитую из выделанных шкур грубоватую одежду заслонившей собой сопляка незнакомки. — Это мой ученик! И я буду воспитывать его так, как посчитаю правильным! — Однако же даже оный остервененный до хрипа крик не испугал вставшую на защиту окаянного сопливца отшельницу — не дрогнула она ни на мгновение, продолжая с невиданной дерзостью во взгляде настойчиво пялиться в ведьмачьи глаза.       — И что? — вопросила она засим с поистине режущей твердостью в прозвучавшем неожиданно жестко голосе и далее бесстрашно довершила: — Убьешь меня́ ради своего права бить ученика?!       И на этом Освальд все же остановился, через усилие совладав с собой и своим разгоревшимся гневом. Нутро буквально прожигала непогашенная ярость, пришедшая на смену долгим поискам нерадивого воспитанника, однако же умом гневливый мастер вовремя смекнул, что на этом действительно стоило немедленно остановиться: ежели странная молодуха, не побоявшаяся выступить супротив значительно превосходившего ее по силе незнакомца, и в самом деле являлась искомой им знахаркой, необходимо было поумерить пыл. Знакомство, ради которого он проехал вместе с раненым дитенком сотни верст, забравшись в означенную безнадежную глушь, и без того уже успело начаться не самым лучшим образом при весьма прискорбных обстоятельствах — и вступать теперь еще и в пустопорожнюю перебранку со знахаркой было неразумно. И словно бы этого было мало, ведьмак еще и заочно оказался обязан сей диковинной искуснице за спасение бестолкового мальчишки от весьма вероятной погибели!.. Все пошло не так, как он предполагал! Разобраться с провинившимся Мирко, выяснив причину его окаянств, сварливый мастер мог и позже — в любой другой удобный момент — но не стоило омрачать свое непростое положение излишними ожесточенными действиями… Скривив от неудовольствия челюсть и вульгарно выбранившись, все еще распаленный от гнева Освальд наконец отвернулся и брюзгливо отряхнулся, приводя себя в относительный порядок после непродолжительной потасовки в стесненном пространстве — и дивная странница, завидев, что его намерение непременно выдрать мальчишку за ослушание после ее вмешательства все же переменилось, также отступила, отойдя незначительно в сторону. Остался хнычущий себемиров сынок сидеть на жестком шконце в одиночестве, горестно утирая проступившие на заблестевших глазенках бусинки хрустальных слез.       Ведьмак же сызнова поворотился к вставшей неподалеку женщине. Дерзновение, с которым она бросилась ограждать себемирова непутевого отпрыска от воспитательной острастки, конечно же, в немалой степени обозлило убийцу чудовищ, но вместе с тем и предоставило возможность посмотреть на необычайную странницу иначе. Жестоковыйный и склочный ведьмак николиже не испытывал светлых чувств по отношению к другим людям, и встреченная в лесной сокрытой хижинке отшельница также не вызывала у него никоего желания относиться к ней с милостью — однако же понятие уважения было знакомо Освальду, и странная женщина благодаря твердости своих убеждений и готовности идти до конца нынче сделала уверенный шаг в сторону возможного зарождения подобного редкостного отношения к себе… Импонировало ведьмаку и то, что оная отшельница нисколько не обременяла свои речи соблюдением формальностей, обращаясь к незнакомцу прямо и без обиняков, что было бы явно излишним при общении двух изгоев в глубине леса. Помалу успокоившись, ожесточенный мастер вновь пробежался по ее облику неприкрытым воззрением, на этот раз проскользив изучающими глазами уже и по открывшейся для созерцания слаженной фигуре незнакомки: она была босой и одетой весьма престранным образом — в сшитые между собой грубыми стежками дратвы выделанные звериные шкуры, накинутые прямо поверх нагого тела… Впрочем, сей диковинный наряд являлся и весьма целомудренным — лишенным какой бы то ни было фривольности. Только лишь с шеи необычайной молодухи свисали подцепленные в несколько рядов самодельные амулеты — однако же и те выполняли исключительно утилитарную функцию, по-видимому, служа своей владелице охранными оберегами и друидскими рунами.       — Я не убегал от тебя!.. Честно… Так получилось… Меня тетушка Фелиция нашла в лесу и спасла… Я просто очень испугался и… и… — запинаясь, нарушил тишину провинившийся мелкий негодник, и ведьмак на мгновение полоснул его лютым взором, отчего обомлевший салажонок тотчас же пугливо осекся.       — Ты еще все объяснишь мне, паршивец, — жестким ледяным тоном отозвался оставшийся нетронутым мастер, — в том числе и то, как оказался в этом месте. И я очень надеюсь, что твой рассказ будет складным. — Проскрежетав сию угрозу, он окончательно отвернул свой брыдкий лик от затравленного воспитанника, обратившись сызнова к дивной отшельнице, и горемычный мальчишка только лишь испуганно шмыгнул носом, стало быть, понимая, что угроза суровой острастки еще нисколько не миновала…       — Постыдись, — с прозвучавшим в голосе укором, наконец обратилась к убийце чудовищ сама необыкновенная женщина и засим отошла к своему заставленному алхимическим оборудованием столу, опустившись на крохотный табурет в уголке. Казалось, тот факт, что явившийся средь ночи выродок столь беззастенчиво рассматривал ее, нисколько не волновал сдержанную странницу. — Он все это время только о тебе и говорил. А ты с порога занес над ним руку.       — Избавь меня от необходимости выслушивать сию никчемную мораль, — сварливо процедил сквозь зубы Освальд, — я пришел сюда не за этим. — Однако же странная собеседница, не дождавшись его дальнейших пояснений, на том сдержанно и кратко кивнула.       — Я знаю, зачем ты пришел. И кто ты такой. Ты Освальджик. Ведьмак. И ты прошествовал сюда через бескрайние земли ради встречи со знахаркой, которая смогла бы помочь тебе исцелить твоего раненого воспитанника, — тихим недрогнувшим голосом, не таясь, огласила удивительная молодуха, продолжая бесстрастно и холодно вглядываться в ведьмачьи строгие зеницы. Она выглядела спокойной и степенной, разглядывая явившегося на порог построенного ею скромного пристанища непрошенного выгостя весьма бесстрашно, и дыхание ее было ровным, равно как и биение сильного сердца в покрытой сшитыми шкурами груди… Стараниями окаянного болтливого дитенка ей, безусловно, было известно о подошедшем средь ночи мастере значительно больше, чем ему самому — о ней… но Освальд все одно оставил сии откровения без свойского отзыва, решив выждать паузу и предоставить многомудрой искуснице право высказать свои измышления до конца. Так и не дождавшись от него ответа, странная женщина представила наконец и себя, прощебетав своим приглушенным лаконичным голосом: — Мое имя — Фелиция. Ежели ты пришел сюда в поисках знахарки, тебе нужна я… Я не слишком привечаю жестоких людей, и при других обстоятельствах нам не о чем было бы говорить… но этот настрадавшийся ребенок рассказал мне о твоих деяниях сполна, а я привыкла судить людей именно по их глобальным поступкам: глобальные действа характеризуют человека значительно более точно, нежели чем слова или иные видимые порывы. — Повернул сварливый Освальд голову в сторону притихшего мальчишки да так и уставился в его поникшее темечко прожигающим грозным воззрением, ощерив от злости зубы: пустоголовый трепливый сопляк совершенно не держал свой бескостный язык за зубами, и эта дрянная особенность могла однажды стать причиной неисчислимых жестоких несчастий… Сколько ни бранил ведьмак непонятливого глупого сопливца — все было тщетно: не запоминал проклятый Мирко ничего из того, что строгий наставник пытался вбить ему в разумение, и никакой острастки не было достаточно для того, чтоб вразумить его хотя бы отчасти. Почувствовал, стало быть, шелудивый негодник, как озлобленно пронзает его взглядом владетель, и только глубже втянул свою шею в костлявые плечики: устрашился, поганый паршивец… До дрожи в поджилках и трепыхания слабосильного сердечка в груди устрашился!.. Ощерился еще того сильнее ведьмак: главное, что в момент, когда негодник трепал своим гнусным разнузданным языком, ни тени страха им ничуть не ощущалось!.. Сама же ненадолго умолкшая знахарка между тем негромко продолжила, принявшись перечислять былые заслуги бухмарного мастера перед нерадивым воспитанником: — Глядя на твое жестокосердие, я ни за что бы не поверила, что ты являешься для этого ребенка хорошим радетелем, если бы он не рассказал мне загодя, что ты самостоятельно ушил ему рану, подняв его буквально со смертного одра и после постепенно отпоив самодельными лечебными микстурами… И сейчас, едва заметив пропажу, ты тоже без промедления бросился его искать, не оставив на поживу обитающим в лесной чащобе хищникам… Мне неведомо, при каких обстоятельствах вас связала судьба, но это доказывает твои истинные намерения в моих глазах. И то, что твой ученик все же не безразличен тебе. Я выслушаю то, с чем ты пришел, ведьмак Освальд, — подытожила она все прежде сказанное ровным тоном, — и попробую помочь, ежели это окажется в моих силах. Раз уж ты здесь, говори, что тебе нужно.       Покорежил на том ведьмак свойский лик с нескрываемой неприязнью: меньше всего он любил попадать в зависимость от сторонних личностей, оказываясь засим повязанным с ними подчас неозвученными обязательствами — а сей назвавшейся Фелицией диковинной молодухе он нынче именно что оказался обязан за укрытие нерадивого салажонка в ее неприметном жилище… Она спасла себемирова сынка и терпеливо дождалась появления его самого, мальчишкиного владетеля, а потому ведьмак теперь оказывался приневолен по всем правилам отплатить ей встречным благодарственным вспоможением или услугой… Это было хуже всего… Впрочем, к оной знахарке он привез своего хворого воспитанника издалека, отлично понимая, что однажды сия необходимость просить ее о помощи неминуемо настанет… За оное вспоможение строгий мастер намеревался расплатиться целковой монетой, и это во многом упрощало стоявшую перед ним нынешнюю дилемму: чеканная деньга нужна была всякому. Он мог просто откупиться и именно это и намеревался сделать.       Немного помыслив, Освальд пришел к выводу, что оттягивать то, ради чего он пересек бесчисленные земли множества господ, перейдя через границу, было действительно бессмысленно. Он, безусловно, рассчитывал, что эта встреча произойдет иначе — по крайней мере, при свете дня — но раз уж судьба распорядилась так, что они вместе с воспитанником оказались у странной отшельницы ночью, в дальнейшей трате времени не было необходимости. И заместо того, чтобы тратить множество ненужных слов, ведьмак предпочел лучше продемонстрировать знахарке мальчишечью скверную варедь — обернув ненадолго строгий лик к салажонку, он так и рявкнул брюзгливо: «Раздевайся!» И застращанный Мирко, в коем-то разе без промедления сообразил, что от него требовалось — приходилось ведь ему уже не раз оголять израненную спинку перед лекарями — и неуклюжими топорными движениями принялся совлекать с себя изорванную рубашечку. Как дошло до необходимости поднять вверх ручонку и продеть через голову скомканное полотнище, слабосильный дитенок, отчаянно сражающийся с непокорной одежкой, вновь жалостливо захныкал: натянулись ведь, вестимо, в толще его неправильно зажившей плоти невидимые жесткие тяжи, какие и ограничивали всякое движение… Но бесчувственный наставник только поторопил его очередным гневливым окриком: вины сопливца в этой неповоротливости не было — его движения действительно сковывал криво сросшийся шов — однако же то вовсе не означало, что владетель намеревался терпеть его медлительность… Фелиция смотрела на дитячьи терзания с видимой жалостью, но в этот раз благоразумно держалась в стороне, никак не вмешиваясь в происходящее… Когда вымученный себемиров сынок наконец насилу справился с проклятой рубашонкой, оставшись по пояс раздетым, строгий мастер бесцеремонно развернул его спиной к распожившейся в углу зелейнице, открыв для ее взора ужаснейший шрам вдоль мальчишечьей хребтинки… Завидев оный, доселе пребывавшая совершенно спокойной Фелиция буквально за пару мгновений переменилась в лице, с печальной собранностью принявшись изучать подзажившую глубинную варедь.       — Вот. Эта рана. Я намеревался показать тебе ее, — бесстрастно проговорил ведьмак, следя за изменениями в сосредоточенном взгляде знахарки. — В толще плоти она срослась неправильно и теперь сковывает движения. Я собираюсь учить мальчишку фехтованию, но с такой прескверной ограниченностью подвижности об этом не может идти и речи. Ты сможешь это исправить?       Выслушав обращение убийцы чудовищ, немногословная искусница поднялась на ноги, задумчиво подступив к пришибленному мальчонке: сделав шаг навстречу неожиданным ночным выгостям, она безотчетно поправила упавшую на миловидное лицо непослушную прядь своих распущенных огненно-рыжих волос, ловким движением убрав ее за ухо, и ведьмак в очередной раз с удовлетворением покорежил челюсть — как оказалось, он действительно не ошибся в своем предположении касательно происхождения странной отшельницы, ибо ненадолго приоткрывшийся для взора кончик ее изящного уха оказался чуток заостренным… Назвавшаяся Фелицией женщина воистину была полуэльфкой — сия незначительная деталь мгновенно объяснила созданный ее нечеловеческой красотой необыкновенный образ. Она же объяснила и ее отчужденность, равно как и желание жить в отдаленной глуши, ибо мало кто сталкивался с таким количеством гонений и пренебрежения в свой адрес, как рожденные от несходных кровей и презираемые обеими расами полукровки… Подступив вплотную к Мирко, которого хладнодушный наставник по-прежнему жестко удерживал за тонкий локоток, она опустилась напротив сжавшегося дитенка на корти, сперва безотлагательным твердым тоном обратившись и к самому убийце чудовищ: «Отойди». И когда Освальд, стиснув зубы, все же через усилие отпустил мальчишечью худощавую ручку — не привык ведь он выполнять распоряжения женщины, да еще и такой, которая располагалась бы у его ног — принялась внимательно рассматривать протяжный уродливый шрам. Скрестив руки на груди, ведьмак взыскательно наблюдал за ней, беззастенчиво водя очами по ниспадающим медными волнами богатым волосам занятой знахарки — однако же то и дело переводил суровый взор и на мальчишку, следя, как бы несносный сопливец не помешал проводимому осмотру. По счастью, провинившийся себемиров сынок, какой и без того уже хлебнул немалое количество лиха, в оный раз терпеливо стоял на месте, не пытаясь вертеться: благоразумно опасался, стало быть, прогневать наставника еще того больше…       — Это ранение от меча, — поверхностно осмотрев рану, многозначительно изрекла приметливая Фелиция, ненадолго обратив свой испытующий взгляд к молчаливо выжидавшему в стороне мастеру. — Рубленая рана, нанесенная очень сильной рукой снизу вверх. Такие ранения получают в бою, когда пытаются уклониться от удара. Как его получил ребенок? — И Освальд только передернулся в недовольстве, не желая отвечать на данный вопрос. Фелиция, тем не менее, выжидала, терпеливо продолжая смотреть на него в упор и демонстрируя всем своим видом, что не сдвинется в осмотре дальше, покамест не получит ответ на озвученное вопрошение, и спустя некоторое время безмолвия сварливый ведьмак все же сделал над собой усилие.       — Это имеет значение? — проскрежетал он сведенными зубами, и как знахарка кивнула, с надсадой проговорил: — Сие ранение повторяет ход клинка, но нанесено оно было заклинанием чародея — разрубленная плоть не соприкасалась с лезвием, ежели тебя интересует именно это. Если бы его ранил клинок, я уже пренебрег бы имевшимися планами и прижег бы разошедшиеся края раны раскаленным железом, дабы попытаться сохранить сопливцу жизнь. Приженная плоть после такого уже никогда не срослась бы, но по крайней мере, у мальчишки остался бы призрачный шанс выжить. — Вздрогнул на том обомлевший салажонок, задергавшись от страха, как услышал подобное бесстрастное признание от спасшего его от погибели мастера, и ведьмак сызнова полоснул его строгим воззрением, принуждая одними только глазами стоять ровно. Знахарка же продолжила задумчиво опрашивать немилосердного мальчишкиного наставника:       — Как же он выдержал такую боль? Ты шил его на живую? — И Освальд вновь пронзил ее серьезное сосредоточенное лицо недобрыми глазами.       — Я дал ему маковый отвар, сваренный на молоке, в пропорции один к двадцати из расчета два с половиной грана на один фунт веса, — ледяным тоном пояснил он, продолжая придирчиво рассматривать благостный лик диковинной отшельницы. — Затем нейтрализовал токсичное действие макового отвара путем вливания в мальчишкину глотку определенного количества капель лечебного эликсира, который именуется Белым медом и предназначается для снятия интоксикации отравленного организма. Пропорции и дозировку оного я называть тебе уже не стану, потому как все, что касается ведьмачьих эликсиров и галлюциногенов — в особенности, тех из них, что могут употребляться в том числе и простым человеком — должно оставаться исключительно в введении цеха. У меня не было уверенности в том, что обескровленный мальчишка переживет процедуру — но ты сама можешь видеть, что он восстановился. — На подобные разъяснения задумчивая Фелиция уже ничего не ответила, однако же одарила замолчавшего мастера протяжным и в некоторой степени заинтересованным изучающим взглядом: сложно было судить, какими знаниями касательно представителей ведьмачьего цеха и их образованности обладала оная отшельница, однако же описанные Освальдом расчеты и порядок предпринятых действий не остались без ее внимания. На нее, безусловно, произвели впечатление подобные познания, имевшиеся у паршивого бродяги, и она не стала скрывать это от него самого.       Ненадолго задержав воззрение на нескладном лице оставшегося равнодушным мастера, сосредоточенная знахарка далее вновь поворотилась к Мирко, осторожно дотронувшись рукой до изуродованной поверхности его спинки. «Не бойся, маленький. Я только посмотрю», — почувствовав, стало быть, то, как салажонок от неожиданности отдернулся от ее мягкого прикосновения, прощебетала она ласковым приглушенным тоном, и ведьмак сызнова в неудовольствии перекривился: подобное сентиментальное воркование с мальчишкой, какой давно уже вышел из возраста малосильного грудного сосунка, вызывало у не ведающего ласки убийцы чудовищ только лишь присное раздражение. Оскалился он гневливо, наблюдая за действиями сконцентрированной зелейницы: Фелиция медленно и радетельно прошлась изучающими пальцами по краю мальчишечьей затянувшейся раны, мягко перебирая их подушечками и подчас закрывая глаза, дабы полностью сосредоточиться на тактильных ощущениях… Внимательно и неспешно прощупала каждую натянутую складку под неправильно сросшейся мальчишечьей кожей, осторожно потрогала нежными перстами отдельные вздутые края его безобразного загрубевшего шрама, затем приподняла застывшему в неподвижности себемирову сынку поочередно каждую тщедушную ручонку, смотря на то, как болезненно натягиваются ткани в подлежащих слоях израненной плоти — нетерпеливый сопливец всякий окаянный раз всхлипывал и безотчетно отстранялся… Созерцавший эти действа со стороны ведьмак никак не вмешивался в происходящее, предоставляя возможность гораздо более сведущей в науке врачевания знахарке спокойно выполнять свою работу. Только лишь глазами беззастенчиво и изучающе водил, молчаливо рассматривая то, как всякий раз при выполняемом действии на оголенных руках диковинной женщины напрягаются сильные рельефные мышцы…       — Видишь? Здесь и здесь, — аккуратно перебирая пальцами вдоль дитячьей костистой хребтинки, не отверзая очей, проговорила сосредоточенная Фелиция, — это подкожные тяжи, перемычки ткани, которые образовались вследствие чрезмерного натяжения плоти. Они и ограничивают подвижность твоего ученика: натягиваясь, они не позволяют мышцам сокращаться в нужном объеме, и ему становится больно. Не пойми меня превратно: ты все сделал правильно. Ты сделал несравнимо больше, чем любой другой необученный волшбе или врачевательской науке человек на твоем месте. Но эти тяжи появились из-за того, что ты слишком сильно перетянул ему швы.       — Ты сможешь что-то с этим сделать? — проигнорировав ее пояснения, кратко повторил свое доселе озвученное вопрошение мастер, и знахарка наконец поднялась с кортей, выпрямившись и молчаливо вернувшись на прежнее место в углу. Оставшийся без ее захвата себемиров сынок сразу же поспешил развернуться и с надсадным кряхтением принялся поспешно натягивать на себя изодранную рубашонку.       — Да. Смогу, — после непродолжительных раздумий отозвалась диковинная зелейница. — Я изготовлю лечебную мазь на кабаньем жиру: растворю в жировой основе экстрат травы тимьяна и мартинии душистой, смешаю с растолченным порошком коры ивы, шишек хмеля и листьев можжевельника и потомлю получившийся линимент на медленном огне; затем добавлю в него несколько капель зачарованной на живой воде кедровой смолистой живицы и все размешаю. Будешь втирать получившуюся мазь в определенные места на поверхности шрама у мальчика — я покажу тебе, где именно — и самое большее к Саовине все эти тяжи рассосутся без следа.       Выслушав все сказанное знахаркой, ведьмак задумался: именно такой ответ он и надеялся услышать, когда ехал ради встречи с зелейницей с крайнего севера Каэдвенских лесов. И все же он не торопился озвучивать свою дальнейшую реакцию, вместо этого прикинув в разумении сочетание компонентов в упомянутой рецептуре лечебной мази. Все эти ингредиенты в понимании призадумавшегося мастера действительно служили означенной цели. Мартиния душистая, также именуемая мужиками за характерную форму побегов «когтем диавола», являлась известным лекарственным растением, широко применяемым травниками буквально по всему Континенту: она действительно содержала в себе вещества, какие, будучи употребленными в настои и отвары, оказывали противоревматический и обезболивающий эффект. Освальд и сам изготавливал лечебный настой с использованием придаточных корней оного растения, какие смешивал в соотношении один к одному с мелкоизмельченными засушенными цветками липы в дозировке четыре десятые унции из расчета на полтинный бутыль кипятка — сие остуженное целебное снадобье засим сбывалось предприимчивым мастером недужившим мужикам в предместьях городов как вспомогательное средство супротив подагры по цене в два целковых за стеклянку. Остальные названные знахаркой ингредиенты также могли сослужить захворавшему себемирову сынку потребную службу: кора белой ивы обладала выраженным противовоспалительным эффектом, снимая болевой синдром и уменьшая отечность; экстракты можжевельника и хмеля оказывали укрепляющее действие, улучшая циркуляцию крови в тоненьких глубинных жилочках в толще тканей… Состав названной знахаркой мази при имевшихся у ведьмака ограниченных, но все же твердых познаниях в алхимии был в полной мере понятен ему — и шельмоватый и скаредный Освальд, в глубине души жалевший всякую потраченную монету, на мгновение даже призадумался, а не сможет ли он сам теперь изготовить для хворого воспитанника означенную мазь из нужных компонентов, дабы не платить чертовке ни медяка… В принципе, концентрацию и дозировку каждого компонента он мог прикинуть в голове: из объяснения Фелиции выходило, что экстракты мартинии душистой и тимьяна необходимо было смешать в равной пропорции — для слабосильного мальчишки Освальд взял бы на малую гривенку кабаньего жира по одному золотнику сушеной травы тимьяна и истолченных корней «когтя диавола», добавил бы к ним в соотношении два к одному измельченную в порошок кору ивы и в обратной пропорции половину золотника засушенных шишек хмеля да растертых можжевеловых листочков — и полученный линимент засим хорошенького протомил бы на водяной бане… Элементом неизвестности был только последний компонент — зачарованная при помощи некоего ритуала живица кедра, — однако же ведьмак не без оснований подозревал, что именно этот ингредиент и мог оказаться наиболее значимым… Как бы то ни было, он решил узнать цену.       — Добро, — проговорил Освальд спустя некоторое время раздумий и засим насилу выплюнул и наиболее тяжелый для себя вопрос: — Сколько ты хочешь за эту работу? — и сразу же осекся, как услышал неожиданный ответ зелейницы:       — Я не возьму с тебя платы, Освальджик. Мне не нужна монета или какое-либо иное материальное вознаграждение с твоей стороны, ибо я привыкла выживать в этой глуши без вспоможения извне. Лишать же израненного ребенка помощи из корыстных побуждений мне видится неправильным. — И на том Фелиция только легонько и печально улыбнулась, а выслушавший сей престранный ответ безмолвный мастер сразу же жестко отчеканил:       — Вздор. Или облыжь. Я ни за что не поведусь ни на то, ни на другое. Назови мне свою цену: я не вахлак, чтоб верить в подобное великодушие и бездумно лезть в петлю. В этом мире ничего не дается задаром.       — Я не сказала, что тебе придется просто сидеть сложа руки и ждать, — многозначительно парировала странная зелейница, продолжая вдумчиво всматриваться в ведьмачьи недобрые зеницы, — есть еще один ингредиент, который мне необходим. Я попрошу тебя принести мне его.       — Какой ингредиент? — безмилостно процедил сквозь зубы убийца чудовищ, также в упор рассматривая усевшуюся в углу женщину, и Фелиция едва слышно и даже отчасти поспешно, словно бы сказанное неимоверно тяготило ее, произнесла:       — Кровь ребенка.       Это было весьма неожиданно. Освальд мог предположить, что она скажет что угодно, но прозвучавшие два слова в немалой степени поразили даже его вобыден равнодушное к любому проявлению бесчеловечности нутро. Сперва он лишь уставился с подозрением на малопонятную зелейницу, безуспешно пробуя соотнести ее благостный и мягкосердечный образ с тем, что она невдавне проговорила: подобные гнусные запросы можно было с лихвою ожидать от некой сумасбродной вежевухи-порчельницы, жившей на болотах и наводившей порчу с использованием срезанных волос да дохлых мышей — но из уст сей диковинной молодухи, какая среди ночи спасла нерадивого себемирова сынка от грозящей ему погибели и теперь намеревалась исцелить его спину, они звучали, по меньшей мере, странно… Да и не ведал убийца чудовищ ни о каких таких целебных свойствах человечьей крови, которые можно было бы употребить для лечения раны! Покривился застигнутый врасплох ведьмак, сызнова осмотрев замолчавшую сникшую знахарку, и краем глаза приметил, как несчастный мальчишка, какой, конечно же, тоже безмолвно вслушивался в их разговор, от услышанного в ужасе вздрогнул и поежился.       — Это что за ингредиент такой — кровь ребенка? — с нескрываемым возмущением и презрением в голосе, выплюнул Освальд. — Для какого такого зелья, мне интересно? — Знахарка, впрочем, оказалась в полной мере готова ко всем тем неудобным вопросам и проклятьям, какие ныне могли посыпаться на ее окаянную голову, а потому, услышав хриплое и разгневанное обращение мастера, с готовностью заметила спокойным недрогнувшим тоном:       — Я слышала, что для того, чтобы расколдовать стрыгу, ведьмаки ложатся в ее погребальный саркофаг и проводят там ночь. Для непосвященного человека такие действия могут показаться странными и даже пугающими, но я не ставлю их под сомнение, ибо разбираюсь в вопросах снятия злых чар и в половину не столь глубоко, как представители цеха, который для этих целей и создавался.       — Оно и видно, что не разбираешься! — не удержался от стервозного замечания Освальд, в глубине своей черной души, на самом деле, в немалой степени подивившись пускай и частичной, но все же немалой осведомленности удивительной отшельницы: ведь оные знания — в сущности сугубо профессиональные — даже в подобном отрывочном объеме на поверку представлялись поистине редкостной эрудированностью для простого обывателя. — Ибо смысл тут вовсе не в том, чтоб провести ночь в саркофаге прóклятой паскудины, а в удержании ее самой вне его стен до третьего пения петуха! — Впрочем, отдаляться от основной темы своего возмущения он не стал. — И ты не ответила на мой вопрос. Зачем тебе кровь ребенка? — а дальше, так и не дождавшись со стороны притихшей знахарки никоего скудельного пояснения, вспылил в полную силу: — Ты хочешь, чтоб меня на дыбу вздернули?! Чтоб я закончил свою жизнь на какой-нибудь рыночной площади, увеселяя чернь и превратившись в очередное подтверждение всех досужих кривотолков о кровожадных мутантах?! Как ты себе это представляешь? Что я заберусь в чью-нибудь хату и зарублю там чужого ребятенка?! Запомни, чертовка. Я не убиваю просто так. И сейчас убивать тоже не стану. — И Фелиция, словно бы воистину испугавшись страшных слов, произнесенных разгневанным убийцей чудовищ, поспешила мгновенно исправить произведенное ужасное впечатление.       — Я не прошу тебя никого убивать! — взволнованно выставив вперед оголенные руки, буквально выпалила она на едином дыхании. — Я никогда не попросила бы тебя о подобном. Мне нужно только несколько капель крови — один флакон. — Освальд, тем не менее, и не подумал остановиться — изогнулся он заместо этого в уничижительном подобии участливого поклона, вытянул шею вперед, по направлению к странной зелейнице, да так и протянул злонравным и притворно слащавым тоном:       — А почему же ты сама это не сделаешь, милонька? Не хочешь марать белы рученьки? — И на мгновение показавшаяся даже до некоторой степени растерянной знахарка на том сызнова полностью совладала с собой.       — Я прошу об этом тéбя по единственной закономерной причине: ты обладаешь несравнимо большими шансами осуществить задуманное незаметно и без последствий. Кроме того, ты ведь не хочешь оставаться обязанным: мне было бы достаточно получить от тебя благодарность — простую словесную благодарность — но раз уж ты желаешь внести материальный вклад в излечение твоего болезного ученика, я употреблю твои умения для облегчения своей работы. — Услышав оные заверения, недоверчивый ведьмак только брюзгливо искривился. За прожитую безотрадную жизнь, полную лишений и невыразимой встреченной жестокости, рожденному безродным нищим Освальду довелось совершить огромное множество сомнительных с точки зрения общепринятой морали поступков — однако же осознанно проливать дитячью кровь ему определенно николиже не приходилось. Даже будучи редкостным бездушным стервецом, до подобной жестокости он все же никогда не опускался, считая ее чем-то запредельным и уже непростительным. И вот теперь лихая судьба ставила его перед необходимостью идти на подобную низость: ради блага малахольного воспитанника жестокосердный мастер на деле был готов на очень многое… По счастью, от него хотя бы не требовалось никого убивать — но и без этого просьба диковинной плутовки представала до крайности трудной для претворения в реальность. Сама же знахарка, выдержав непродолжительное молчание, многозначительно предостерегла окончательно погрузившегося в сумрак мастера: — Тебе придется отыскать совсем еще крохотное дитя — самое большее трех иль четырех весен от роду… И действовать в наивысшей мере бережно, избегая причинения серьезных ранений. Только такая кровь подойдет… Я сообщаю тебе это на случай, ежели ты решишь пойти наиболее простым и очевидным путем, возжелав использовать для забора крови самого твоего ученика… Не делай этого, ведьмак Освальд: этим ты только зря причинишь бедному ребенку дополнительные страдания, коих он уже и так натерпелся немало. — На этих словах доселе пребывавший ни живым ни мертвым Мирко наконец осмелился выдохнуть и малость приблизиться к наставнику… Сама же Фелиция поднялась со своего скромного места и тихим умиротворяющим голосом подытожила: — Возьми только несколько капель. Больше мне не понадобится… Я не тороплю тебя с ответом: вы оба — и ты, и твой ученик — сполна измотались за эту ночь… Отдохни и обдумай все, что я тебе рассказала, а на рассвете поступишь, как знаешь. — И с этими словами впервые за все время кратко и сдержанно склонила голову в знак расположения и дозволения остаться до утра.       Ведьмак не стал с ней спорить. Этот проклятый вечер, перешедший в ночь, действительно затянулся гораздо сильнее, чем было нужно всем. Они с мальчишкой проделали слишком долгий путь для того, чтоб отыскать эту диковинную женщину и получить от нее исцеление — рубить нынче с плеча действительно представлялось не лучшим решением. Посмотрев на измотанного воспитанника, казавшегося гораздо более бледным, нежели чем обычно, и теперь выжидательно поглядывавшего на него самого, хмурый мастер холодно кивнул ребятенку на единственный жесткий шконец — сам же, не проронив более ни слова, развернулся и вышагнул к ближайшему углу, молчаливо опустившись на бездушную земляную твердь и отвернувшись к бревенчатой стене. Ему предстояло многое как следует обмыслить. Одно ведьмак понимал точно: ежели ему действительно придется заниматься оными непотребными и опасными делами, добывая кровь малолетнего дитенка для взявшейся вылечить Мирко зелейницы… уж лучше бы эта ее окаянная лечебная мазь действительно оказалась действенной.