Глава 6. плата за грех — смерть

20 декабря 2002 г. Где-то по дороге между Пэрис-Айлендом и Куантико «По замыслу Бога Отца в далёком прошлом вы были избраны через освящение Духом и стали Его святым народом, благодаря Духу. Вы были избраны стать послушными Ему и очиститься через окропление Кровью Христовой. Благодать вам и мир да умножатся! (Первое послание святого апостола Петра 1:2)» — почти беззвучным шёпотом, так, чтобы никто в дребезжащем автобусе не услышал, прочёл Джейсон строки, написанные неровным почерком, своей же рукой. Слова, казавшиеся чужими и непонятными, но отчаянно нужными. На считаные мгновения взгляд его застыл на пожелтевшей бумаге, а потом он медленно перелистнул страницу видавшей виды тетради в клетку. Эта фраза из Библии, записанная им после одной из многих продолжительных бесед с добрым, но непреклонным отцом Бремером в Уэверли, глубоко врезалась ему в память. Как клеймо. — Иисус искупил нас, смыв наши грехи Своей кровью. Он занял наше место и принял на Себя страдания, — мягко, но настойчиво сказал тогда священник, глядя ему прямо в глаза. — Грех ужасен настолько, что, будучи грешными, мы недостойны находиться в присутствии Бога. Плата за нашу неправедность одна — смерть. Только через смерть возможно очищение. Тогда Джейсон не спал всю ночь. Тело ныло от дневного труда, но разум лихорадочно работал. В голове, как назойливые мошки, роились и роились мысли. Мысли о собственной смерти. Мрачные, тошнотворно-липкие, как паутина, но вместе с тем невыносимо манящие, обещающие такое желанное успокоение совести и отпущение всех прегрешений. Конец мукам. Тогда он впервые серьёзно подумал о том, а не покончить ли с собой? Опять грех. Проклятый круг. Оказалось, что ёбаная жизнь — сплошной грех: много жрать — грех, бухать — снова грех, как и врать, трахаться, воровать. Всё, чем он жил, всё, что он делал. Всё вокруг оказалось грязным и грешным. Если так, если жизнь на каждом шагу наполнена соблазнами и грехами, то зачем мы рождаемся в этот мир чистыми? Чтобы потом проебать всё, чтобы утонуть в грехе и больше всего на свете желать собственной смерти, чтобы очиститься вновь? — беспомощно подумал он. Этот вопрос бился в черепной коробке, не находя ответа. Ответа на вопросы у него не было. Тогда он молился, неумело, сбивчиво, спрашивал Бога об этом, просил послать знак, просил послать прозрение, но тот упорно молчал. Или Джейсон был глух к его ответам? Зато на следующей неделе, когда он возвращался в тихую обитель при церкви в Уэверли, после очередного дня тяжёлой работы, очищающей тело, но не душу, он наткнулся на листовку. Она лежала в грязи, с чёрными отпечатками протекторов обуви. Забытая и никому не нужная. Как он сам. Какой-то ублюдок не счёл нужным донести её до урны. Руки сами потянулись к ней. Словно это и был тот самый знак. На глянцевой брошюре красовался сильный и красивый мужчина в военной форме: «Военный офицер ВС США: мотивированный, образованный, преданный. Твоё будущее ждёт тебя! Обратись в ближайший призывной пункт». Обещание новой жизни. Иной смерти. Взгляд Джейсона застыл. Не на форме. На глазах солдата. В них была цель. Не обязательно было убивать себя самому. Можно было уйти достойно, как настоящий мужчина. Не жалким торчком в грязной конуре, а воином на поле боя. Пожертвовать собой ради чего-то большего. Так нашёптывала ему вина, и измученный Джейсон готов был ей верить. Тяга к саморазрушению просто сменила костюм — теперь она рядилась в благородство. Тогда он принял решение, холодное и окончательное, и вот теперь уже битых четыре часа трясся в автобусе, следовавшем из Пэрис-Айленда в Куантико, вместе с другими морпехами, метившими в офицерский состав вооружённых сил США. Такими же ищущими — кто славы, кто долга, кто побега от себя. Автобус подпрыгнул на кочке, вырвав его из мыслей, и из тетради Джейсона, которую он всё ещё держал в руках, выскользнул лист с карандашным наброском. В реабилитационном центре для анонимных наркоманов при католической церкви Уэверли он снова начал рисовать. Осторожно, как впервые. Без дури получалось совсем по-другому. Линии были чище, эмоции — острее. Теперь он рисовал то, что чувствовал, а не галлюцинации, не те сюрреалистичные и гротескные видения, которые плодил его мозг под наркотой. Это было больно и трудно, но честно. Джейсон бережно вернул выпавший набросок обратно в тетрадь и машинально пролистал её: вот портрет мамы. Сделанный по памяти, немного нечёткий, но такой живой. Этот набросок он сделал ещё в Уэверли одним из первых. Дальше — зарисовки его братьев по несчастью, таких же на тот момент почти бывших наркоманов. Тощих, измождённых, с печатью страдания на лицах. У кого-то взгляд потух, человек выглядел пустым и безжизненным, а кто-то, как Джейсон, смог выкарабкаться. Хотя бы на время. Ему хватило сил, или Бог их послал. Хуй его знает, если честно. Может, просто страх перед отцом Бремером? В общине в Уэверли он провёл почти год. Год борьбы с самим собой. Год непрерывных молитв, труда физического и духовного, который по первости смешивался с адскими физическими мучениями. Ломка выворачивала душу и тело. Когда он каждое утро бежал к сортиру, чтобы проблеваться, когда мышцы болели так, что хотелось орать и лезть на стену, когда после физической работы на жаре он обливался холодным потом, едва не теряя сознание, он наконец понял, насколько хрупким, преданным им самим, стало его тело. Тяга к коксу так просто отступать не желала. Шептала в самые тёмные часы. Каким же когда-то он был ебанутым, когда думал, что сможет легко и просто завязать с дурью! Самообман — тоже грех? Он сам уничтожил себя, разрушил до основания, выжег изнутри, значит, сам и соберёт себя вновь. Шаг за шагом. Как разбитую вазу, склеивая осколки. Снова тихий шелест бумаги, и новая страница. Тут уже его сослуживцы из учебки корпуса морской пехоты в Пэрис-Айленде, которых карандаш Джейсона застал за повседневными делами: кто спит, кто ест, другой пишет письмо невесте или матери. Смеющиеся, молодые, отчаянные, ещё не знающие, что их ждёт. Жизнь кипит в каждом из них. Жизнь, которую каждый из них по первому приказу командования готов отдать на приближающейся войне. И многие отдадут. На глаза среди прочих попался лист с цветными несуразными каракулями. Он тепло улыбнулся. Редкая, искренняя улыбка. Рисунок Марин, четырёхлетней дочери Джона. Лучик света в его серой жизни. Девчушка за тот месяц, что Джейсон прожил в доме брата перед отъездом в Южную Каролину, к нему сильно привязалась и могла часами сидеть рядом, пока он рисовал. — Эй, малявка, тебе спать давно пора, — он ласково потрепал девочку по белокурой голове. Её волосы были мягкими, как шёлк. Марин нахмурилась и замотала головой. — Ну не-е-е-т, не спать! Я не хочу! Не хочу! Хочу смотреть, как ты рисуешь, дядя Джей-Джей. Она смотрела на него с таким обожанием, которого он, казалось, не заслуживал. — Ага, только потом твоя мамочка обоим надерёт нам ж… — Джейсон осёкся на полуслове, но было уже поздно. — Надаёт нам по голове. — …жопу! Мама надерёт нам жопу! — Эй, чш-ш-ш, — Джейсон засмеялся тихо, чтобы не разбудить весь дом, и поднёс указательный палец к губам. — Если услышат родители, то нам точно надерут… — ж… — …кое-что! Марин расхохоталась и крепко обняла Джейсона за руку, прижимаясь к ней своей пухленькой мягкой щёчкой. Детское доверие обезоруживало. — Ты — классный, дядя Джей-Джей. Когда я вырасту, хочу стать как ты, художницей! Я тоже буду рисовать и не буду спать целыми ночами, и даже мама мне не запретит. Да! — Ты тоже классная, малявка, ты тоже, — он поцеловал её в макушку. Чувство вины перед ней кольнуло особенно остро. Так странно было, что кто-то может смотреть на него с таким восторгом и обожанием, хотеть быть на него похожим. Не зная, какой он на самом деле. В день его отъезда в Пэрис-Айленд на вокзале Марин протянула ему рисунок: человечек (определённо мужского пола) в военной форме и с чем-то похожим на автомат. — Понятия не имею, откуда она знает, как выглядит оружие, — почему-то покраснела Кэтрин. — Это ты, дядя Джей-Джей. Победи всех плохих парней там и возвращайся поскорее, пожалуйста, — прошептала она, утыкаясь лицом в его плечо. Её слова — как нож в сердце. — Вернусь. Ложь. — Обещаешь? Ты ведь должен научить меня рисовать так же круто, как ты… — Обещаю, Марин. Обещаю. Прости меня, малышка. Врать племяннице было мучительно больно, как посыпать рану солью, но он уже всё решил. Пути назад не было. Джейсон не собирался возвращаться из Ирака. Война должна была стать его искуплением. Его концом. Плата за грех — смерть. Пэрис-Айленд. Ещё три месяца из его теперь уже новой, выстраданной жизни, два из которых оказались сущим адом. Адом, который парадоксальным образом спасал его. Один рекрут из всего взвода упал во время забега — отжимайтесь, пока не выблюете лёгкие; сержанту-дриллу не понравилось, как выглажена форма другого — вперёд наматывать круги с автоматами на шее и в броне всем взводом, пока не сдохнете на хуй. Коллективная ответственность, стирающая личность и кующая братство. А ещё бесконечные Инструкции. Сотни тысяч правил, вплоть до того, в какой последовательности в душе мыться: сначала левая рука, потом правая, потом лицо, высморкаться. Полный контроль над телом и разумом — то, чего ему не хватало на гражданке. Это вам не шутки, блядь. Когда им эти Инструкции выдали, паренёк по имени Скотт Рид из взвода Джейсона, видать, решив пошутить, спросил у дрилла, а в какой последовательности мыть яйца. Бедолага не только отхватил пиздюлей, так что неделю хромал, но ещё и лишился месячной зарплаты. Больше шутить над дриллом никому из рекрутов в голову не приходило. Вообще, в Пэрис-Айленде всё достигалось ором дриллов вкупе с отборной матершиной и раздачей пиздюлей. Жестокость как метод воспитания сильных. — Дрочить я вас буду так, что кефир из жопы польётся, — заявил на первом же построении их главный мучитель, сержант-инструктор Луи Маршалл. И не соврал же, сука. У каждого второго рекрута под вопли Маршалла раскрывался особый дар. Например, пробежать в снег или в дождь три мили за восемнадцать минут. Преодоление себя через боль и унижение. Были и такие. Да. — Ты, — Маршалл тыкнул в Джейсона заскорузлым смуглым пальцем. Колчек вытянулся в струну. — Будешь взводным. Росту в тебе нехерово. Сколько? — Сэр, метр восемьдесят пять, сэр. — Ага, заебись. Вставай в начало строя. Поведёшь. Только учти, облажаешься ты — наказан будет весь взвод. В двойном размере. Вперёд, сучата! Ну, побежали! Бремя ответственности легло на плечи неожиданно и тяжело. Двух доходяг — какого-то очкарика-латиноса и белого перца, сплошь покрытого прыщами, — выбрали в писари. Будут шуршать бумажками в ставке, значит, а в свободное время драить полы в кабинетах дриллов. Всё. Остальных справедливость миновала. Им предстояли охуенно тяжёлые три месяца курса молодого бойца без каких бы то ни было поблажек. Джейсону неожиданно для самого себя нравилось в корпусе морпехов всё: от железной дисциплины, зубрёжки уставов и душных лекционных классов вплоть до колоссальной физической нагрузки, кроссов по пересечённой местности, стрельбы. Тело отвечало благодарностью, становясь инструментом, а не тюрьмой. Он чувствовал, как его слабое, разрушенное дурью тело становилось крепче и выносливее день ото дня. Возвращал себе контроль. От его прошлого распиздяйства не осталось и следа: среди сослуживцев и начальства в учебке Колчек достаточно быстро прослыл толковым малым. Приказы выполнял чётко, где необходимо, не боялся брать на себя ответственность, и отвечать за последствия принятых решений для него вдруг тоже оказалось легко. Новая роль, новая маска — сильного и надёжного. Оказаться в одной группе с Джейсоном во время какого-нибудь забега или соревнования сослуживцы негласно считали за удачу. Если ты с Колчеком, значит, победа вашей группе обеспечена. Короче, в армии он однозначно чувствовал себя в своей тарелке. Здесь всё было просто: приказ — выполнение. Чёрное — белое. Несмотря на это, Джейсон очень осторожно заводил близкие знакомства. Старые раны не зажили, страх быть отвергнутым или преданным сидел глубоко. Он же, блядь, не в скаутский лагерь за значками приехал. Построить что-то похожее на дружеские отношения он смог лишь с двумя парнями из своего взвода — Скоттом Ридом (ага, тот самый придурок с шуточками про яйца) и Ником Кеем. Скотт — с его отчаянной бравадой, Ник — со своим тихим упрямством. Последний, кстати, неплохо уравновешивал пыл двух сорвиголов — Колчека и Рида, успехи которых с завидной периодичностью чередовались с выговорами за драки и пьянки в увольнительных. С ними он чувствовал себя почти нормальным. Джейсон без сил повалился на мёрзлую землю. Лёгкие горели адским пламенем, а в висках неистово стучало. Тело кричало от боли, но в душе было странное удовлетворение. — Блядь, — прошептал он. — Вот же блядь. Ноги болели, как и шея, и руки, и плечи, и всё остальное тело. Он перевернулся на живот, утыкаясь лицом в колючую заиндевелую траву. Десять миль по пересечённой местности. Испытание пройдено. На секунду он ощутил приятную прохладу на лице, но иней моментально растаял, и лицо снова запылало. Какой-то шум рядом, шорох и тяжёлое дыхание заставили перевернуться обратно на спину. Рядом по земле распластался Рид — такой же измученный, грязный и мокрый от пота. — Первые, мы первые, Джей. — А ты как, блядь, думал, Скотти… по-другому и быть не могло! Мы морпехи, твою мать! — Угу, осталось только не завалить финальное испытание через неделю. «Горнило». — Херня, прорвёмся, — лениво протянул Джейсон, закладывая руки за голову и прикрывая глаза. Усталость накрывала тяжёлым одеялом. Конечно, они справятся. Как говорил их дрилл: «Сложнее, чем попасть в учебный лагерь морпехов, — это выбраться из него». Финальные испытания заваливали по статистике всего десять-двадцать человек из каждого взвода, да и те были обречены бесконечно приходить в учебку, пока всё-таки не получат долбаный значок морской пехоты. Через неделю они с остальными рекрутами, после адских бессонных пятидесяти четырёх часов, стояли ранним морозным утром на плацу, дрожа от холода и волнения, получая из рук дриллов заветные значки с орлом, земным шаром и якорем. Символ принадлежности. Символ новой жизни. — Удачи, сынок, — голос сержанта Маршалла был непривычно тихим. Сержант приколол на лацкан его парадной формы значок, отдавая честь. Тяжёлый металл холодил грудь. Колчек вытянулся, прикладывая руку к голове в ответ. — Сэр, да, сэр. Дрилл тогда улыбнулся — по-настоящему, не кривясь — и, не удержавшись, похлопал его по плечу, прежде чем перейти к следующему морпеху. Редкий момент человечности. Этим же вечером он со Скотти и Ником завалился в какой-то местечковый бар, где была потрачена солидная сумма из их зарплат, отложенная специально ко дню выпуска из учебки. Забыться в алкоголе — старая привычка. А под утро они пришли в себя в липком полумраке тату-салона, где набили себе практически одинаковые татуировки с гербом морской пехоты: снова орёл, земной шар и якорь. Клеймо братства, выжженное на коже. Когда на рассвете они ввалились на палубу казармы, Рид, еле ворочая языком, но с пьяной искренностью, поднял бутылку пива. — Чтобы никогда не забывали, что мы теперь братья! — Братья! — Братья! Semper Fi. На следующий день дрилл вызвал к себе Джейсона и рассказал о том, что его внесли в список тех, кто годится в офицеры. Шанс подняться выше. Доказать больше. Для галочки поинтересовался, не против ли тот, как будто бы кто-то в здравом уме отказаться мог. Через сутки Колчек и ещё десять парней из их части грузились в автобус, готовые отправиться в Куантико. — Удачи, Джей, — Скотт крепко обнял его, похлопывая по спине. Ник пожал руку, ударяясь с Джейсоном плечом. Прощаться с парнями было немного грустно, ведь за эти несколько месяцев они в самом деле стали как братья. Связанные потом, кровью и общими унижениями. — А вы куда? — Кэмп-Леджен, — ответил Ник. — Оба в силовую разведку. Не знаю уж, повезёт ли нам и там служить вместе, но, во всяком случае, хотелось бы. — Эй, конечно, вместе будем, — Рид пихнул Ника кулаком в плечо. — А там и Колчека найдём, ну а потом… Он заржал, изображая бёдрами неприличное поступательное движение. — Держитесь, арабы, ведь вам пизда! — Вот же сукин ты сын, Рид, — Колчек улыбнулся, скрывая грусть, и, ещё раз обняв Скотта, зашёл в автобус. Новая дорога. Новый этап пути к смерти. — Бывайте! И надеюсь, что до встречи.