Глава 8. семя сомнения

В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершен в любви.

— 1 Ин. 4:18

Джейсон предпочитал не сближаться с женщинами с тех пор, как он свалил из Оберна, оставив позади не только дом, но и часть себя. То есть они в его жизни всё же были, как тени, как случайные остановки на пути в никуда, но в основном на одну ночь. Их чаще всего цеплял тот Джейсон, беспечный и опасный, который вырывался наружу под дурью, которому плевать было, что перед ним за женщина, сколько ей лет и обидит ли её то, что он никогда не перезвонит. Эти женщины приходили и уходили, словно смываемые волной прибоя, а он даже не пытался запомнить их имён, цвета волос, глаз, и дурь ему в этом здорово помогала. Зачем запоминать пустоту? Зачем ему лишняя информация, если назавтра он даже не вспомнит, что между ними что-то было? Никаких обязательств, никаких чувств. Несмотря на свой тогдашний болезненный вид, худобу и бледность, он обладал какой-то нервной, притягательной энергетикой, смесью уязвимости и скрытой угрозы. Он был если не красивым, то вполне себе симпатичным, и часто девчонки к нему сами липли, как мотыльки на огонь. В какой-то момент он настолько стал упиваться своей лёгкой популярностью у женского пола, что даже смог прослыть бабником в их сомнительной компании, потеснив даже старину Бенджи. Пустые победы, не приносящие радости. Новая ночь — новая девчонка. Под таким девизом он проживал ту жизнь. Его всё устраивало, или он так думал, правда, иногда что-то нет-нет да и проскальзывало сквозь пелену кайфа и алкоголя, и он ощущал острое, как укол, уныние, размышляя о том, что вдруг в этом бесконечном потоке безликих женщин он упускает что-то важное? Настоящее. Это чувство беспокоило и пугало его одновременно. На самом деле он боялся, что, позволь он задержаться какой-то девушке дольше, чем на ночь, ей удастся пробиться сквозь его толстый, казалось бы, почти непробиваемый панцирь, который, как он думал, себе отрастил, и она увидит его как на ладони: со всеми слабостями, страхами, чувствами, отвратительными привычками и разрушительными зависимостями. И все его сплошные недостатки тоже увидит. Увидит урода, прячущегося за маской. Но больше всего боялся того, что настоящий он её не испугает и не оттолкнёт, а пожалеет, и та примет его таким, какой есть. Полюбит. Любовь казалась ему ловушкой, ещё одной формой зависимости. Но, к счастью или нет, те женщины, которые его окружали, были слишком лёгкими, слишком доступными, чтобы их любить, и вряд ли сами были способны на глубокие чувства. Они открыто флиртовали, пошло шутили, развратно одевались, употребляли слишком много алкоголя, а иногда и наркотики. Они были такими же потерянными, как и он. Секс с ними был лишь приятным и логичным продолжением вечера. Не более. Механика, лишённая близости. В основном поэтому он нехерово испугался, когда Ханна подсела к нему на ту лавку у госпиталя и вот так просто начала болтать. Без флирта, откровенно. С какой-то спокойной уверенностью. Она не пыталась произвести на него впечатление и не искала того, чтобы её впечатлил он. Просто была собой. Цельной. Настоящей. Конечно, он, блядь, занервничал, почувствовал себя разоблачённым, поэтому вместо него снова заговорил тот самый тёмный Джейсон, который бравировал, как бы плохо ему ни было, который зло шутил, много пил и торчал. Привычная защитная маска. Эта девчонка… Купер. Что-то в ней было неправильное. Сбивающее с толку. Её прямота — без всяких ужимок, без попыток понравиться или произвести впечатление. Словно она смотрела прямо сквозь ту стену из сарказма и бравады, которую он возводил годами. И это пугало до чёртиков. Ощущение, будто с него сорвали броню, оставив голым и уязвимым под её спокойным, чуть насмешливым взглядом. Разоблачённым. Дни потекли дальше своей армейской рутиной, но её образ цеплялся за мысли, как репей. Непрошено. Он ловил себя на том, что во время марш-броска вдруг видит перед глазами её улыбку — лёгкую, чуть ироничную. Во время чистки оружия слышит её голос — чистый, без прокуренной хрипотцы, к которой он привык. В полудрёме перед отбоем вспоминает её взгляд — внимательный, серьёзный и отчего-то… добрый? Что за херня? — злился он на себя, пытаясь выкинуть её из головы. Безликие женщины из прошлого уходили легко, смываемые волной прибоя и наркотического забвения. Эта — оставалась. Занозой под кожей. Почему? Что в ней такого? Её обычность? Её честность? Её… настоящесть? Это слово всплыло в голове и показалось неуместным, опасным. Настоящее — это то, от чего он бежал. То, чего боялся. Он помнил тот острый укол уныния, который иногда пробивался сквозь кайф: Вдруг в этом потоке пустоты ты упускаешь что-то важное? Эта девчонка одним своим появлением, одним разговором бередила эту старую рану. Будто знала, куда бить. Однажды ночью — после очередного дня, полного изнурительной муштры и внутренней борьбы — она приснилась ему. Чётко, ярко, как будто стояла рядом. Светлые волосы, чуть вьющиеся, разметались (хотя ветра не было, он точно помнил — духота базы). Глаза — он так и не мог решить, серые или голубые — смотрели без осуждения, с тихой печалью и… пониманием? Маленький вздёрнутый нос, бледная россыпь веснушек, которые хотелось пересчитать кончиком пальца. Она улыбалась ему — той самой лёгкой, настоящей улыбкой. И во сне, на мгновение, отступил весь его страх, вся его боль. Ему показалось, что всё возможно. Исцеление. Покой. С ней? Он проснулся резко, в холодном поту. Сердце колотилось как после боя. Злость затопила его. Злость на себя — за слабость, за эту брешь в обороне. Злость на неё — за то, что посмела проникнуть туда, куда никому не было доступа. Злость на этот лживый, предательский сон. Он выскочил из койки раньше подъёма. Кросс до одури, до жжения в лёгких. Зарядка на плацу, пока остальные ещё спали, до полного изнеможения мышц. Качалка, железо, до боли в руках. Но ничего не помогало. Тревога не уходила, она свербела под кожей, как неотвязный паразит. Образ из сна стоял перед глазами. Её улыбка. Её взгляд. Только тир. Там — его территория. Его контроль. Холодный, предсказуемый металл оружия в руках. Жёсткая отдача в плечо. Чёткая мишень в прицеле. Оглушающий, очищающий грохот выстрелов, выжигающий всё лишнее. Сегодня давали боевое. Сегодня он выбьет из себя эту дурь. Эту слабость. Он лучший стрелок, мать его. Здесь. На этом рубеже. Только здесь всё было так, как должно быть. Под контролем. Медленный вдох. Выдох. Привычная концентрация, тело само занимало позицию. Палец ложился на курок. Плавное нажатие. Резкий хлопок выстрела — почти родной звук. Отдача в плечо. Запах пороха, резкий, бьющий в ноздри. Ханна следила за серией своих попаданий — кучно, точно в «десятку». И на учёбе в академии, и позже, на службе, она чувствовала оружие. Не просто держала — понимала его, сливалась с ним. Тир был её медитацией, способом очистить голову, выжечь сомнения и страхи огнём выстрелов. Приятная опустошённость после — награда. Но сейчас, в Куантико, всё было иначе. Оружие больше не было инструментом для снятия стресса. Теперь в чёрном силуэте мишени угадывались очертания живого человека. Там, на войне, она будет стрелять не в картон. Скоро ей придётся решать. Секундное колебание — и пуля прилетит в тебя. Жёсткость. Беспощадность. Сможет ли? От этой мысли холодок пробегал по спине, внутри образовывалась вязкая, неуютная пустота. На войне выбора нет. Это она уже усвоила. — Закончили! — рявкнул голос сержанта Бёрк, женщины-кремень, пробиваясь сквозь затихающую канонаду. Ханна с лёгким сожалением опустила пистолет. Сняла очки, наушники. Ожидание. Разбор полётов от грозы переводчиков. Бёрк — тяжёлая походка, руки за спиной — двигалась вдоль строя, вынося вердикты, как удары хлыста. — Сонст, омерзительно… Завалят первой. Галлахер, нормально. Не более. Паркс, неплохо… могло быть лучше. Купер, нормально. Ханна выпрямилась. Недоумение. — Мэм, но шесть из шести точно в цель, мэм. — Я сказала нормально! — рык Бёрк почти в ухо, дыхание обжигало щёку. — Была бы хороша, сделала бы семь из шести! Уяснила, сержант?! — Мэм, да, мэм! — Бесполезно спорить. Маска бесстрастности на лице. — Славно. В целом — недовольна! В Ираке подохнете! Свободны! Как всегда, — подумала Ханна, сдавая снаряжение. Бёрк никогда не бывала довольна. Её работа — делать из них выживших. Она направилась к выходу, протискиваясь мимо следующей группы, ожидающей своей очереди. Запах пороха смешивался с запахом пота и нервного ожидания. — Вот старая крыса, — прошипела подошедшая Сара Галлахер, коренастая, крепкая, лицо красное от возмущения. — Ей пора бы запомнить, что мы переводчики… — На войне не спросят, — автоматически ответила Ханна, взгляд скользнул по толпе прибывших пехотинцев. — Смерти плевать… — Пф, а ты планируешь лезть на рожон… там? — шёпот Сары, оглядка. Страх. Даже у такой боевой, как Галлахер. Афганистан или Ирак. Оба варианта — дерьмо. Странно было слышать это от неё. В спаррингах Сара была машиной. «Штабные крысы»… Но кто знает, где придётся работать. — Нет, но… нужно быть готовой ко всему, — она осеклась. Сердце сделало резкий, болезненный скачок. Знакомое лицо. Он. Колчек. Стоял там, с группой пехотинцев. Спокойный, чуть отстранённый. В кепке, надвинутой на глаза. Воздух вокруг него казался плотнее. — Погоди, я на минутку. Хочу поздороваться. Сара проследила за её взглядом. Усмехнулась. Понимающе. — Окей, смотри не утопи нас в своих романтических грёзах… Встретимся на поле. Не опаздывай. Ханна рассеянно кивнула Саре, уже не слыша подругу. Ноги сами несли её к нему сквозь галдящую толпу. Сердце — глухой, тяжёлый барабан в груди. Зачем? Что она скажет? Прошлый разговор на лавке закончился ничем, оставив лишь осадок недоумения и… странного любопытства. Преодолеть эту стену, которую он возвёл. Увидеть за ней хоть что-то. Простое, почти детское желание. Она подошла ближе. Он стоял чуть в стороне от группы, руки в карманах, кепка низко надвинута на глаза. Вид — привычная смесь отстранённости и скрытого напряжения. Как будто пружина внутри него всегда взведена. — Привет, — голос прозвучал чуть выше, чем она хотела. Рука сама собой коснулась его предплечья — жест почти инстинктивный, стремление к контакту. Под камуфляжем — живое тепло, напряжённая мышца. Он резко обернулся. Слишком быстро. Во взгляде на долю секунды — не просто удивление, а почти испуг. Словно его застали врасплох. Тут же спрятанный за ледяной маской безразличия. — А, это ты… привет. Его голос — ровный, холодный. Курсанты рядом — они заметили. Тихие смешки, быстрые взгляды. Ханна почувствовала, как жар ползёт по шее к щекам. Чёрт. Плевать на них. Она смотрела на него, ожидая. Пауза. Густая, тяжёлая. Он смотрел мимо неё. Тишина давила. — Как нога? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Голос прозвучал хрипловато. И тут же удар запоздалого осознания: Какого хера, Колчек? Зачем ты спросил? Идиот. Показал интерес. Сдал позицию. Он почувствовал себя глупо, почти униженно перед самим собой за эту секундную слабость. Внутри всё сжалось от злости на себя. Ханна вскинула брови, явно удивлённая его неожиданным вопросом. — В порядке, — ответила она, сбитая с толку. — А что? Он почти не слышал её ответа. Занят был тем, что мысленно проклинал себя. Вместо нормального ответа он просто коротко мотнул головой, словно отгоняя назойливую муху, и снова отвернулся, впиваясь взглядом в стену. Закрылся. Мгновенно возвёл стену, только что им же и пробитую. Ханне показалось, что её ударили. Холодно и расчётливо. Сначала этот вопрос — вспышка чего-то похожего на человеческий интерес? — а потом это пренебрежительное молчание, этот отворот. Словно он только что дал ей понять, насколько она ему безразлична. Даже её ответ ему не нужен. Пропасть между ними ощущалась почти физически. Глупая. Наивная. Зачем она вообще подошла? Обида смешалась со стыдом. Стало пусто и холодно внутри. — Ну… мне пора, — выдавила она из себя. Голос дрогнул. Он коротко кивнул. Не поворачиваясь. — Да. — Пока. — Ага. Она резко развернулась и почти побежала прочь, чувствуя себя так, словно только что врезалась в каменную стену. Щёки горели. Не от смущения — от унижения и бессильной злости. Хотелось врезать ему. Или себе. Неважно. Лишь бы уйти отсюда, от его ледяного безразличия. Она не оглядывалась, но спиной чувствовала его взгляд. Тяжёлый. Непонятный. Или ей просто казалось? Джейсон смотрел ей вслед, пока она не скрылась в толпе. Кулаки болели от напряжения. Какого хрена он так себя повёл? Зачем спросил? А потом захлопнулся? Её удивлённый, а потом раненый взгляд… Он сам, своими руками, толкнул её прочь. Идиот. Но так было нужно. Правильно. Она не должна лезть под кожу. Она не должна заставлять его чувствовать. Это опасно. Внутри снова боролись злость (На себя! Идиот!) и тупое, ноющее разочарование (Почему опять так? Почему он сам всё испортил?). Его тянуло к ней. Это было иррационально, неправильно, опасно. Так, хватит. Он тряхнул головой. Она — проблема. Нарушение его плана. Отвлечение от цели. Его путь — туда, в Ирак. За смертью. Никаких «розовых соплей». Никаких привязанностей. Даже если у неё такие глаза… Он сплюнул на пыльный пол тира и повернулся к своим. Натянул на лицо привычную маску. Всё под контролем. Должно быть под контролем.