Глава 12. в ночь перед бурей

…ибо приходит день Господень, ибо он близок — день тьмы и мрака, день облачный и туманный.

— Иоиль 2:1–2

22 марта 2003 г. 23:30, граница Кувейта и Ирака Ханна уже несколько часов беспокойно ворочалась в своём тесном спальнике, слушая, как с надрывным яростным рёвом один за другим взмывали в ночное небо истребители, готовые обрушиться огненной смертью на чьи-то мирные крыши. Каждый взлёт — как удар по нервам. Сейчас она словно стояла на краю бездны, в которую сама добровольно согласилась броситься с головой. Обратного пути нет. Несколько раз она ловила себя на том, что мысленно перебирает всё, что привело её сюда: собеседование у Мэттьюс, подписанный контракт, тот бесконечный рейс. Только злиться на прошлое смысла не было. Оставалось одно: держаться. Теперь её одолевал липкий, холодный страх. Мысль о том, что она может умереть прямо завтра, здесь, в этой чужой пустыне, парализовала её. Тело стало деревянным. Парадокс, однако, был в том, что бояться уже было поздно. Решение принято, контракт подписан. Путей к отступлению не было. 23:30. Уже два с половиной часа прошло после отбоя, а сон не шёл. Мысли метались, как загнанные звери. Оставив все попытки уснуть, она тихо, стараясь не разбудить остальных, натянула штаны и, сунув ноги в грубые кожаные ботинки, вышла из душной палатки в жаркую безветренную ночь. Отойдя подальше от жилых тентов, в относительную темноту, она опустилась на какой-то брошенный деревянный ящик и закурила. Сигарета дрожала в пальцах. Лагерь окутывала непроглядная бархатная тьма, подсвеченная мириадами холодных, безразличных точек звёзд. Небо здесь, в пустыне, больше напоминало какой-то невероятный космический купол — настолько необъятным и чистым, пугающе вечным оно было. Несмотря на жаркие дни, ночи в Кувейте были прохладными. Ханна поёжилась, обхватив себя руками. Лёгкие размеренно наполнялись табачным дымом вперемешку с сухим, пыльным степным воздухом. Взгляд Ханны помутнел. Она уставилась в одну точку, в темноту, скрывающую будущее, размышляя о том, что, возможно, это не просто последняя мирная ночь в её жизни, а вообще последняя. Что она оставит после себя? Память? Боль? Пустоту? — Холодно тут пиздец, — знакомый хриплый голос, прозвучавший из темноты так неожиданно, заставил её вздрогнуть и чуть не выронить сигарету. Колчек. Ханна напряглась, промолчала. Только его не хватало. Колчек бесшумно подошёл ближе, выудил из мятой пачки Marlboro сигарету и закурил, с каким-то странным блаженством прикрывая глаза. Свободной рукой он взъерошил тёмные каштановые волосы. Этот жест показался ей почти уязвимым. Не знала, что он начал курить после той встречи у госпиталя. Он тоже боится? — А ты чего не спишь? — спросил он тихо, без обычной колкости. Голос ровный, но усталый. — Не можешь уснуть перед… бурей? Ханна с удивлением вскинула брови. Он заговорил с ней? После всего? — Угадай, — равнодушно откликнулась Ханна, посчитав, что молчать будет невежливо. Хотя очень хотелось послать его к чёрту. Чего он к ней прицепился? — Ха, Мёрвин с Джоуи вон дрыхнут без задних ног. Храпят так, что сюда вот-вот сбежится вся иракская армия, — он криво улыбнулся. Попытка разрядить обстановку? — Ты тоже давай с нервами заканчивай. Перед боем надо быть спокойной. Завтра великий день, Купер, и ты мне нужна. В строю. В деле. Ханна многозначительно закатила глаза. Ну конечно, только для дела. Её до усрачки раздражало, когда Колчек начинал патетично задвигать речи. Лейтенант херов. Она достала из пачки вторую сигарету и принялась чиркать зажигалкой. Темнота скрывала лицо её собеседника, но ей показалось, что Джейсон усмехнулся. Чему? Её слабости? Её злости? — До хрена много куришь, сержант. Нервы шалят? — Отъебись, Колчек, а, со своими званиями, — злость, которую она пыталась подавить, вырвалась наружу. Она рассчитывала побыть одна, со своими страхами, а не выслушивать чьи бы то ни было подъёбки. Тем более его. А Джейсон, хм… если он рассчитывал, что беззаботным трёпом ему вдруг удастся перечеркнуть всё хамство, которого она натерпелась от него, зря тратил время. Ханна поднялась со своего ящика и демонстративно отошла в сторону, в тень ближайшего тента. Подальше от него. — Да не дуйся ты, Купер, — Джейсон неожиданно последовал за ней. — Если ты боишься, то я просто хотел сказать, что… что всё будет нормально. Я прикрою. Ханна почувствовала, как щёки её вспыхнули. От злости или смущения? — Чего ты хочешь от меня, а? — она быстро шагнула ему навстречу, вскипев, и не сразу поняла, что они оказались слишком близко друг к другу. Его дыхание коснулось её лица. — Гнобил с самого прибытия сюда, а теперь ходишь по пятам, несёшь какую-то пургу… Колчек, я… я не понимаю тебя! Она запнулась. Их взгляды пересеклись. В темноте его глаза казались чёрными омутами. Всем своим видом Колчек, стоявший в сантиметрах пяти от неё, не больше, излучал какую-то безбашенную уверенность в себе и скрытую, опасную силу. Взгляд его потемнел, стал тяжёлым, пристальным. Ей ни разу не доводилось видеть Джейсона таким. Это пугало и притягивало одновременно. Ханна машинально облизнула пересохшие вдруг губы, намереваясь сделать шаг назад, чтобы увеличить опасно близкое расстояние, но Колчек вдруг подошёл ещё ближе, вплотную, и резко, почти грубо впился в её губы горячим, требовательным поцелуем. Сердце, ухнув, провалилось вниз, а по коже пробежала огненная волна мурашек. Все мысли исчезли, остался только этот поцелуй, этот момент на краю пропасти. А она почему-то, вместо того чтобы разорвать поцелуй и оттолкнуть, поддалась этому безумию, обняла его за шею, зарываясь тонкими пальцами в густые жёсткие волосы Джейсона. Он обнял её крепче, прижимая к себе так, что стало трудно дышать, и, приподняв за бёдра, усадил на ближайший холодный ящик с припасами. Чистая, животная, совершенно безумная страсть. Джейсон совершенно не соображал, что делает. Контроль утерян. Сейчас для него существовала только она — её мягкие, податливые губы, её сладковатый запах табака и тёплой кожи, от которого мутился рассудок, её сбивчивое хриплое дыхание и его собственное бешено колотящееся сердце. Совершенно было плевать, что кто-то может их заметить. Плевать на устав, на субординацию, на всё. Судя по тому, что Ханна не вырывалась, а отвечала на поцелуй с такой же отчаянной страстью, её тоже всё устраивало. Движения становились всё смелее, руки исследовали её тело, и вот уже его грубые ладони скользнули под тонкую ткань её футболки, гладили прохладную спину. Как вдруг внутри что-то щёлкнуло, словно переключили тумблер. Голос разума. — Ты охренел совсем, Колчек? — её голос прозвучал резко, отрезвляюще. Она с силой оттолкнула мужчину. Джейсон, не ожидавший такого отпора, споткнулся, был вынужден сделать пару шагов назад, чтобы удержаться на ногах. Страсть схлынула, оставив после себя стыд и растерянность. — Куп, я… Чёрт! — он лихорадочно потёр лицо руками, осознавая, какую херню только что натворил. Что он сделал? Зачем? — Прости, Купер… да, блядь, я не знаю, что на меня нашло, понимаешь? Этот страх… эта ночь… ты… Голос его сорвался на хрип. В нём было отчаяние, почти детская беспомощность, которую она никогда в нём не видела. Ханна смотрела на него, лицо её было бледным, губы сжаты, взгляд горел яростью и… болью? — Так узнай, кретин! Ханна, с силой толкнув его плечом, как нашкодившего щенка, унеслась в тент. — Сука, — прошипел он, с ненавистью к себе прописывая удар рядом стоящему контейнеру с боеприпасами. — Ай, бля… Он сполз по стене контейнера на пыльную землю. Обхватил голову руками, вцепившись пальцами в волосы. Что это было? Не просто желание. Это было что-то глубже, страшнее. Рядом с ней он терял себя. Терял ту броню, которую так тщательно выстраивал. Она проникала под кожу, будила то, что он похоронил много лет назад. И это невыносимо пугало. Хотелось бежать от этого чувства, от неё. Спрятаться обратно в свою раковину боли и цинизма. Он снова был на краю пропасти, но на этот раз пропасть была внутри него. И Ханна Купер была ключом к ней. Опасным ключом. Ханна почти вслепую нащупала свою койку, швырнула ботинки под неё с глухим стуком, который показался оглушительным в тишине тента. Не раздеваясь, рывком нырнула под тонкое, колючее армейское покрывало. С головой. Словно могла спрятаться от самой себя, от бури, бушевавшей внутри. Сердце колотилось где-то в горле, судорожно, мешая дышать. Воздух обжигал лёгкие. Дыхание было рваным, поверхностным, она никак не могла его успокоить. Щёки горели, кровь стучала в висках. Она прижалась лицом к подушке, пахнущей пылью и чужим, нежилым духом, пытаясь унять дрожь. Пальцы сами собой коснулись губ. Они пылали, как после ожога. Ощущение его губ — жёстких, требовательных, горячих — было невероятно реальным, впечаталось в память каждой клеткой. Что. Это. Блядь. Было?! Мысли метались, как обезумевшие птицы в клетке. Взрыв? Чистая, необузданная химия, разрядившаяся в поцелуе? Ошибка? Глупая, опасная ошибка, продиктованная страхом перед завтрашним днём, алкоголем, безумием этой ночи перед бурей? Или… начало? Начало чего-то нового, пугающего своей неопределённостью, своей запретной сладостью? Мысль об этом вызвала новый приступ дрожи — смеси страха и… трепета? Успокойся, Купер. Возьми себя в руки, — приказывал холодный голос разума. — Не ведись. Он просто увидел, как ты на него смотришь. Твои щенячьи глаза. Увидел твою слабость. И решил воспользоваться. Маленькое развлечение перед боем. Завтра он и не вспомнит. Разум цеплялся за цинизм как за спасательный круг. Ведь завтра они все могут умереть. Так проще. Безопаснее. Думать, что это ничего не значило. Просто животный инстинкт. Но тело… тело предательски помнило. Его близость, его силу, запах его кожи. Помнило жар, который пронёсся по венам, ответное желание, такое же сильное, почти первобытное. Оно изнывало от внезапного обрыва, от незавершённости. Требовало… чего? Продолжения? Это было стыдно, страшно, неправильно. Она солдат. Он — её лейтенант. Между ними — пропасть устава и его собственная, кажется, непробиваемая стена. Сердце сжалось от страха ошибиться. Снова. Как с Николасом. Так же слепо поверить, отдаться, а потом… остаться с пеплом на губах. Она ведь почти поверила, что за его грубостью, за этой вечной маской равнодушия скрывается другой человек. Тот, кто способен на… что? На боль? На раскаяние? На защиту? Она видела это сегодня — в его глазах, когда он ударил Николаса, в том коротком взгляде у хозблока. Видела проблеск чего-то настоящего. Или это была просто игра воображения, отчаянное желание найти свет в его тьме? Может, он просто обычный мудак, манипулятор, наслаждающийся своей властью? Кто ты, Джейсон Колчек? Время тянулось мучительно. Час? Может, больше? Тишину нарушал лишь храп Мёрвина да её собственное сбивчивое дыхание. Она слышала, как кто-то вошёл. Лёгкие, но уверенные шаги. Он. Сердце снова сделало кульбит. Она замерла под одеялом, притворилась спящей, каждой клеточкой ощущая его присутствие рядом. Он присел на край своей койки — скрип пружин. Молчал. Воздух между ними звенел от напряжения. Что он сделает? Скажет? — Купер. Шёпот. Тихий, хриплый. Не его обычный командный тон. В нём слышалась неуверенность, почти… испуг? Она не шелохнулась, боясь выдать себя. Боясь его реакции. Боясь своей. Он помолчал ещё немного, словно собираясь с духом. — Слушай… я хотел извиниться. — Пауза. Он подбирал слова? Это было так не похоже на него. — То, что было… я не должен был. Вести себя как мудак. — Он споткнулся на этом слове. — Ты права… Мы сослуживцы. Не больше. — Эти слова прозвучали твёрже, словно он произнёс их для себя, утверждая границу, пытаясь вернуть реальность на место. — Прости… этого больше не повторится. Обещаю. Ложь. Грубая, очевидная ложь. Не в словах — в тоне. В том, как он это сказал. Словно читал по бумажке, пытаясь убедить самого себя. Он пытался стереть то, что произошло. Уменьшить. Низвести до банальной пьяной ошибки. До «ничего не было». После того поцелуя, после той безумной, животной близости, после того, как он обнажил перед ней свою боль на пляже… «Не больше»?! Ярость — холодная, острая — пронзила её, вытесняя страх и смятение. Так вот он каков? Испугался? Решил спрятаться обратно в свою раковину, прикрывшись уставом? Нет уж, Колчек. Не поворачиваясь, не издавая ни звука, она высунула руку из-под покрывала. Средний палец. Чётко, вызывающе направленный в темноту, туда, где он сидел. Жест был инстинктивным, почти детским в своём бессилии, но полным презрения и ярости. Засунь свои извинения и свои обещания себе в задницу, лейтенант. Она услышала, как он коротко, зло выдохнул. Увидел. Понял. Несколько секунд тишины, а потом тихий, полный горечи и самоиронии шёпот: — Ну да. Спасибо, что выслушала. Пошёл я на хуй. Как всегда. Снова скрипнули пружины — он встал. Секунда колебания — она почувствовала это спиной. А потом — его тихие, удаляющиеся шаги. Он ушёл. Ханна медленно опустила руку. Осталась лежать в темноте, дрожа уже не от возбуждения, а от холода и пустоты. Ярость ушла, оставив после себя тупую, ноющую боль. Идиот. Она закусила губу, чтобы не расплакаться. Оба они идиоты. И завтра им идти в бой. Вместе.