Глава 11. врата пустыни

…Тебя жаждет душа моя, по Тебе томится плоть моя в земле пустой, иссохшей и безводной…

— Пс. 62:2

10 марта 2003 г. База ВС США в Кувейте, Кэмп-Виргиния Семнадцатичасовой перелёт через половину мира оказался адским испытанием для Ханны, вымотав её до предела. Несмотря на короткую посадку и дозаправку в Констанце, тело тупо болело и ныло, каждый мускул протестовал, в голове было мутно после прерывистого сна в жёстком, вибрирующем, неудобном кресле. Пахло керосином и солдатским потом. Всё же армейские транспортники оказались небывало далеки от комфортных современных прайвет-джетов, которыми предпочитал пользоваться её бывший, Николас, в Штатах. Контраст между её прошлой жизнью и настоящей бил наотмашь. Морские пехотинцы усталой, молчаливой толпой высыпали на залитую светом взлётно-посадочную полосу военного аэродрома Паттон и постепенно разбредались по группам. Капитаны, взмыленные и злые из-за бессонной ночи, с покрасневшими глазами, огрызались и щерились на не менее уставших солдат. Общая усталость и напряжение витали в воздухе. Слепящие лучи прожекторов невыносимо били по глазам. Ханна зажмурилась и потёрла глаза, пытаясь проморгаться, вернуться в реальность. Они уже построились и теперь ждали распоряжения отправиться в душные брезентовые казармы. Она посмотрела на свои старенькие часы. 3:45. Середина ночи или раннее утро? Уже не разобрать. Широкий зевок вырвался сам собой. Из-за яркого света мало что можно было разглядеть, но ей удалось заметить пару огромных, зловещих самолётов на краю поля. Скотт, оказавшийся рядом, присвистнул, заламывая на затылке фуражку: — Вот это хреновины, да? Ханна не поняла и завертела головой. Тяжёлый рюкзак казался неподъёмным, давил и оттягивал плечи. — Я про этих, — он кивнул в сторону громадных самолётов. — Знаешь, как их называют? «Ангелы Смерти». Она невольно поёжилась. Несмотря на тёплый воздух. Пугающее название. — Странное название для машины, которая убивает людей. В нём нет ничего ангельского. Рид фыркнул, криво усмехнувшись. — Людей, которые ни во что не поставили жизни сотен других — американских граждан. Ханна молча покачала головой. Спорить было бессмысленно и утомительно. Было очевидно, что не все иракцы, на головы которых вот-вот посыплются бомбы и ракеты, были убийцами и террористами. Женщины, дети, старики… Тем не менее судьба их уже была определена. И она — часть этой машины. Справа — негромкий смех. Знакомый тембр. Она невольно повернула голову. Колчек. Говорил с Мёрвином. Стоял чуть поодаль, лицо в тени кепки, но линия плеч напряжена. Заметил её взгляд? На долю секунды его глаза встретились с её. Холодные, пустые. Он тут же отвернулся, продолжил разговор с Мёрвином, словно её и не было. Ханна резко отвернулась сама, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Укол. Острый, болезненный. Обида на его равнодушие, на ту стену, которую он снова возвёл. И злость на себя — за то, что до сих пор на это реагирует. Идиотка. — Переводчик в штурмовой группе, — процедил Колчек, вальяжно разваливаясь на лавке возле казармы. — Лишний ствол, который не стреляет. Скотт опустился рядом и закурил. — Эй, погоди, ты ведь её совсем не знаешь. К тому же она коп. Должна что-то уметь… — Коп, — Джейсон зло сплюнул под ноги. — На передке, Скотти, любой, кто не тянет, тянет за собой остальных. Нам не нужны переводчики. Нам нужны бойцы. Мы туда не разговоры разговаривать едем. Всё. Наболтались. Друг в ответ лишь хмыкнул. Странно: Ханна вовсе не производила впечатления той, за которой будет нужен глаз да глаз. Напротив — собранная, говорит чётко и по делу, внимательная. Что-то подсказывало Скотту, что в Джейсоне сейчас говорили совсем другие чувства. Страх? Или уязвлённое самолюбие? Утром следующего дня их взводу велено было собраться под тентом. Поспать, ясен хер, дали только на грёбаный час больше. — Привыкайте, сопляки, это вам не курорт, — процедил капитан с обгоревшим и заветренным лицом, похожим на старую кожу, который пришёл будить их утром. «Будить» — слишком хорошее слово для отборной матершины, которой он разразился, ввалившись в палатку в 6:30 утра. Грубо, бесцеремонно. Двадцать квадратных метров на пятнадцать рож. Теснота, духота, запах немытых тел. Купер, кстати, милость в виде отдельной казармы для женщин не настигла. Её считали просто ещё одним солдатом. Без поблажек. — Привыкай, — рявкнул он так, что та вздрогнула. — На фронте и жрать, и срать будете вместе. Здесь нет мужчин и женщин. Стесняться тебе нечего, тут ты не баба. Солдат! Рявкнул — и вышел вон из палатки. Мёрвин гадко заржал. Остановившись на пороге, офицер на всякий случай предупредил, что, если рискнут задержаться, им пиздец. «Наматывать круги в снаряге и отжиматься в полдень в пустыне — это вам не прохлаждать свои тощие задницы в Виргинии», — заключил он, намекая на то, что они тут никто и звать их никак. Но это пока что, сукин ты сын. Джейсон оделся самым первым и теперь с нескрываемым раздражением поглядывал на часы. Его собранность граничила с нервозностью. Через десять минут им нужно быть в тенте А-15, а это хуй его знает где. — Да вы, бля, долго ковыряться ещё будете? Шевелитесь, улитки! В тенте А-15 выяснилось, что с первого же дня в Кувейте их ожидает вполне себе динамичная подготовка к переброске в Ирак. Никаких передышек. Когда она состоится, ясное дело, никто им сообщать не собирался, но в оборот взяли с первого дня. — Марш-бросок, твою мать, — хмыкнул Джоуи, когда их отправили за снарягой и оружием. — Да он пиздит как-никак. Мы ж только сегодня с самолёта… Уставшие, разбитые. — Пупсик, ну ты че-е-го? Расстроен? Мамочка обещала тебе гостиницу пять звёзд и шведский стол? Мёрвин, тут же нарисовавшийся рядом с Гомесом, не упустил возможности лишний раз его подначить. — Да иди ты. Я жару плохо переношу, а тут по пустыне в снаряге двенадцать миль скакать. Мне пиздец, бля… Капрал откровенно поник, его плечи опустились. — Хватит ныть, — резко прервал их подошедший Колчек. — Как дети, а. Вы думаете, в Ираке будет по-другому? Там будет хуже. Или вы ехали в лагерь для скаутов, где с вами должны нянчиться? Его взгляд снова задел её. Ледяной, оценивающий. Словно искал подтверждение тому, что она здесь лишняя, слабая. Ханна стиснула зубы, молча проглотив его выпад. Спорить — бесполезно. Оправдываться — унизительно. Она лишь ободряюще коснулась плеча Джоуи, когда Джейсон отошёл. Да, он прав. Но эта его правота, эта жестокая необходимость… бесила. А ещё больше бесило то, как он её использует, чтобы подстегнуть остальных. Он будет гнать их. Чтобы доказать. Себе? Ей? Всем? Снаряжение. Броня давила, словно чугунная плита. Шлем сжимал виски. Воздух — сухой, горячий — обжигал лёгкие. Песок скрипел на зубах, забивался под воротник. Подъём на бархан — ноги вязли, лёгкие горели. Спуск — скользила, падала, теряя равновесие. Она скатилась мешком с очередного гребня. Успела поймать его взгляд — тяжёлый, непроницаемый. В нём ни сочувствия, ни злорадства. Просто… наблюдение. Словно он смотрел на деталь механизма, дающую сбой. Её щёки вспыхнули от унижения. Растяжки, засады… Крик усталости рвался изнутри, но она загоняла его обратно. Нельзя показывать слабость. Особенно ему. Она пересекла финиш последней. Отстала. Чувство провала обожгло горло. Она упала на колени, зарываясь ободранными пальцами в раскалённый песок. Дыхание вырывалось хриплыми толчками. Сердце грохотало в ушах. Пить. Жажда невыносима. Рука зашарила по подсумку… Фляга. Лёгкая. Слишком лёгкая. Пусто. Блядь! Как она могла? Забыла? Выхлебала всё, не рассчитав? От отчаяния, от злости на собственную глупость слёзы выступили на глазах, смешиваясь с потом и пылью. Она с трудом поднялась. Мир плыл, качался. Земля уходила из-под ног. Краем глаза она увидела его. Колчек. Стоял там же, у финиша. Хмурился. Губы сжаты в жёсткую линию. Наблюдал. Не двигался. В его взгляде — лёд. Я же говорил — читалось в его неподвижности. Каждое его молчаливое мгновение — как удар. Тревога за неё? Или подтверждение своей правоты? Злость боролась с подступающей слабостью. Питтерсон возник рядом, как из-под земли. Неловкий, в очках, но сейчас — спаситель. — Эй, ты как? — его рука подхватила её под локоть, не дала упасть. Она благодарно опёрлась на него. — Пить… — только и смогла выдохнуть она. Он усадил её под тент, протянул свою флягу. Вода — тёплая, с привкусом пластика, но показалась нектаром. Жизнь возвращалась мучительно медленно. Головокружение отступило. — Спасибо… — улыбка кривая, но искренняя. — Кажется, быть спасённой — моя новая привычка. — Брось, — Эндрю покраснел. — Мы команда… Кстати, я Эндрю Питтерсон. — Ханна Купер. Переводчик… и, видимо, не самый лучший морпех. Они засмеялись. Немного нервно, но засмеялись. И в этот момент она снова поймала его взгляд. Колчек. Он смотрел на них. Пристально. Мгновение — и его губы сжались в жёсткую линию. Он резко отвернулся, что-то коротко бросил Риду и быстрым, почти агрессивным шагом ушёл. Что это было? Осуждение? Злость? На неё? На Питтерсона? На обоих? От его взгляда у неё по спине пробежал холодок, смешанный с непонятной, смутной тревогой. 19 марта 2003 г. База ВС США в Кувейте, Кэмп-Виргиния Спустя неделю стало немного легче. Организм нехотя, но всё же адаптировался к нестерпимой жаре, и пустыня больше не казалась филиалом ада на земле. Хотя приятнее не стала. Ханну перестало мутить. Тренировки, пробежки и марш-броски теперь давались легче. С каждым новым днём жара лишь нарастала. Радовало ещё и то, что она загорела — кожа приобрела приятный оливковый оттенок, веснушек на лице стало в разы больше, волосы выгорели и стали почти платиновыми. Внешние изменения, скрывающие внутреннюю усталость. Загар почти тянул на тот, что приобретаешь после пары недель в Калифорнии. Только вот отношение лейтенанта Колчека к ней, казалось, стало только хуже. После того случая с марш-броском он словно поставил себе цель доказать — ей? себе? — что она здесь лишняя, слабая. Его придирки стали мелочнее, приказы — жёстче. Он гонял её на тренировках до седьмого пота, до потемнения в глазах, не давая ни малейшей поблажки. Если раньше его колкости были спорадическими, то теперь стали систематическими. Каждая ошибка — повод для едкого комментария, каждая заминка — для ледяного взгляда. Ханна стискивала зубы и терпела, не понимая причины этой внезапной, концентрированной враждебности. Неужели он мстит за то, что она показала слабость? Или за то, что приняла помощь от Питтерсона? Она видела, как недоумённо переглядываются другие — Кей, Рид, даже Гомес. Но никто не вмешивался. Лейтенант есть лейтенант. Эта его жёсткость выматывала не меньше, чем жара. Загоняла её в угол, заставляла сомневаться в себе. Но одновременно пробуждала и упрямство. Нет, Колчек, я не сломаюсь. Она будет работать вдвое усерднее. Она докажет ему — и себе, — что она не «обуза». Что она — солдат. Скоро — Ирак. Предстоящая перегруппировка войск электризовала воздух. Ожидание боя — густое, почти осязаемое. Колчек словно подзарядился от этого напряжения. Ходил собранный, резкий, в глазах горел лихорадочный, опасный блеск. Пафосные речи о долге и победе звучали теперь чаще и громче. Ханна слушала его на брифингах, внутренне сжимаясь. Эта его новая энергия, направленная вовне, на врага, на миссию, казалась ей ещё одной маской. Попыткой заглушить что-то другое — страх? Вину? Или ту самую непонятную ему самому реакцию на неё, на Питтерсона, на её слабость? Она кривила губы в горькой усмешке, которую он, к счастью, не видел. Разгадать его становилось всё сложнее. И всё… опаснее? — Через пару дней нас перебрасывают. Судорожный вздох. Длительное молчание на том конце провода. Мама пыталась найти слова. — До сих пор не могу поверить, что это всё по-настоящему, — прозвучал усталый безрадостный голос матери. В нём слышались слёзы. — Детка, быть может, ты ещё можешь отказаться… Ханна крепче сжала телефонную трубку. Пластик неприятно врезался в ладонь. Так, что костяшки пальцев побелели. Сегодня было воскресенье. Единственный день, когда им разрешалось звонить кому-то из близких. За поцарапанным стеклом у кабинки с телефоном уже нетерпеливо маячил следующий в очереди на звонок. Значит, её время подходило к концу. — Мам, прошу, не начинай. Это бесполезно. — Николас был прав, — мать, очевидно, решила идти до последнего. Её страх за дочь был сильнее любых доводов. Только вот какой в этом смысл? Как она себе представляет: Ханна зайдёт в штаб, скажет, что передумала, и попросит отправить её в Нью-Йорк? Вернуться к руинам? Никогда. Она хмыкнула. Горько. — Он всё ещё может вытащить тебя, дочка. Он влиятельный человек. Подумай об этом, прошу… — Мам! Не надо! Прекрати! Это прозвучало громче, чем она планировала, но мать замолчала. Обиженно. Беспомощно. — Как скажешь. Пока! Короткие гудки. Оборванная связь. — Да и ладно. Пусть думает, что хочет. Купер с силой швырнула трубку на рычаг и вылетела из переговорки. К горлу подступали слёзы. Обида на мать смешалась с собственной виной. — Не плачь, не плачь! Не плачь, сука! — шептала она самой себе и почему-то представляла Колчека, который точно презрительно скривился бы, увидев её в слезах. Второпях она позабыла глядеть перед собой. — Эй, полегче, блядь! Вы совсем охуели, что ли… Она врезалась во что-то твёрдое. Перед ней стоял Джоуи. Он выглядел растерянным и необычно печальным. — А, это ты… — он немного смутился и по привычке поправил очки. — Извини, думал, какой-то придурок… — Извини. Ты… блин, извини, в общем. Не хотела. — Брось. Ты какая-то взвинченная. Тоже на грани? Тоже хреновый день, да? — Можно сказать, и так. Мама… как всегда. — А, ну да. Мои, как узнали, что я буду служить в Ираке, тоже на ушах стоят. Даже отец. Представляешь? Поздно он что-то очухался, — Джоуи невесело усмехнулся. — А у тебя? Что случилось? — А, да так… — он машинально посмотрел на импровизированную доску объявлений, рядом с которой они столкнулись. Ханна только сейчас её заметила: стенд, облепленный фотографиями девчонок. Иногда приличными, но чаще — нет. Улыбающиеся, манящие, беззаботные — призраки другой жизни. Какие-то даже были подписаны злобными маркерами: «Шлюха», «Гори в аду, тварь» и другими в таком же духе. — Ого! Боже мой, это ещё что? — она подошла поближе, разглядывая снимки девиц. Неприятное зрелище. — Это? А, ну это доска позора. Джоуи почесал затылок, смущаясь. — В смысле? — Ханна повернулась к сослуживцу, не понимая, шутит он или нет. — Ну доска позора. Тут те, кто не дождался, — нетерпеливо объяснил Джоуи так, словно она не понимает какие-то совсем очевидные вещи. Обычное дело на войне. — А ты что тут делаешь? Я думала, у тебя всё в порядке с этим. Твоя девушка же… вы вроде как помолвлены, разве нет? Джоуи снова сник. Его лицо стало серым. — Она теперь тоже тут. На этой стене плача. — О, чёрт, прости, Джоуи… Это дерьмово. — Да брось, откуда тебе было знать, что она тоже оказалась… такой, — неуверенно закончил он, всё ещё не решаясь пускаться в оскорбления уже бывшей невесты. Боль была слишком свежей. Она сочувственно улыбнулась, не зная, как вообще можно подбодрить человека в такой ситуации. Слова казались пустыми. Да и стоит ли утешать? Иногда всё, что на нас сваливается, стоит просто пережить. Дать себе время на боль и грусть. — А знаешь что? — Ханна неожиданно для себя загадочно улыбнулась, скрещивая руки на груди и склоняя голову набок. — Мне даже жаль, что у меня нет с собой фотки Николаса. Он бы хорошо сюда вписался. Прямо в центре. Джоуи засмеялся — сначала неуверенно, потом чуть громче, а потом уже во весь голос, прикидывая, как бы единственный мужчина смотрелся в этом импровизированном борделе. Их общий смех на мгновение развеял мрак.