Глава 14. уязвлённое сердце

Уязвлённое сердце кто может носить?

— Притч. 18:14

30 марта 2003 г. Перевалочный лагерь ВС США, Насирия, Ирак Крики. Они ещё звенели в ушах, когда она рывком села на койке, хватая ртом спёртый, тяжёлый воздух палатки. Сердце колотилось о рёбра — дикий, панический ритм. Холодный липкий пот покрывал тело, простыня неприятно прилипла к спине. Руки… тянулись… лица… Образы кошмара — Насирия, та дорога, оставленные раненые — ещё стояли перед глазами, мутные, но обжигающе реальные. Вина — горькая, как желчь — поднялась к горлу. Она закрыла глаза, пытаясь отдышаться, заставить сердце биться ровнее. Тишина. После воплей из сна она казалась оглушающей, неестественной. Только размеренный, утробный храп Мёрвина да тихое сопение остальных. Она была не одна в этом аду, но чувствовала себя абсолютно одинокой в своей боли. Медленно, опасаясь снова провалиться в кошмар, она открыла глаза. Взгляд сам собой метнулся к койке напротив. Колчек. Он спал. Но сон его не был мирным. Он ворочался, одеяло сбилось, обнажив напряжённое плечо с татуировкой морпеха. Лицо во сне было другим — без привычной маски цинизма и холода. Брови сведены, на лбу — глубокая складка. Губы плотно сжаты, но иногда он что-то бормотал — неразборчивые, обрывочные слова, полные скрытой муки. Мышцы на лице подёргивались, словно он боролся с кем-то невидимым даже во сне. Ханна смотрела на него, затаив дыхание. Она видела его таким — уязвимым, страдающим — лишь однажды, там, на пляже, когда он плакал, сидя на песке. Тогда она почувствовала этот укол сочувствия, но его последующая жестокость, его «вымри на хуй, Купер», заморозили это чувство, покрыли коркой льда обиды и злости. Но сейчас, видя его беспомощность во сне, видя следы той же боли, что рвала её саму на части каждую ночь, лёд внутри неё начал неохотно трещать. Только его демоны были другими — глубже, страшнее. Её собственный ужас, её вина перед теми, кого она не спасла, вдруг странным, извращённым образом нашли отклик в его спящем лице. Мы оба сломлены. Оба несём свой крест в этой проклятой пустыне. Оба тонем. Эта мысль не принесла облегчения. Наоборот, стало только хуже, неуютнее. Ей не хотелось его жалеть. Не хотелось понимать. После того как он оттолкнул её так грубо, так унизительно. Она хотела злиться, ненавидеть его равнодушие. А вместо этого… чувствовала эту непрошеную, неправильную связь. Эту общность в боли. Она резко отвернулась, уставившись в тёмный брезент над головой. Закусила губу, пытаясь вернуть себе привычную злость, броню. Но что-то уже изменилось. Она увидела трещину в его стене. И это знание лежало теперь между ними, даже если он об этом не подозревал. Оно меняло всё. И пугало её до дрожи. Воды на тумбочке не обнаружилось, и она, шёпотом выругавшись на собственную забывчивость, поплелась в холл, стараясь не разбудить остальных. Тишину ночного лагеря нарушали приглушённые голоса из комнаты отдыха. Она замерла у входа, узнавая голоса. Питтерсон. И Кей. Любопытство боролось с нежеланием подслушивать, но что-то в напряжённом тоне Питтерсона заставило её остаться, прижаться к стене, почти не дыша. — …он съехал с катушек, Никки, съехал. Я серьёзно. Эта херня с иракским пацаном… Видел его глаза? Пустые. Безумные. Он же его почти забил! Если б ты не… — голос Питтерсона дрожал, руки, привыкшие к рации, а не к такому, не находили места. — Я связист, Никки, а не… Надо доложить! Пока он всех нас тут не угробил! Ханна закрыла глаза. Слова Питтерсона — как удар. Пацан? Забил? Джейсон? Перед глазами вспыхнуло его лицо, искажённое яростью тогда, на пляже. Она почувствовала отголосок того холода, что охватил её при виде его слепой злобы. Так вот что это было… срыв? — Заткнулся бы ты, Питтерсон, — голос Ника — усталый, глухой. Треск зажигалки, долгая затяжка. — Ему время нужно. Скотт… Ты же знаешь, что он для Джейсона значил. Это его сломало. Он винит себя. Винит себя. Конечно. Эта мысль не принесла утешения, только усилила тяжесть в груди. Вина за друга… она видела, как это его гложет. Но чтобы так… до потери контроля? Несколькими днями ранее. Пыль. Жара. Крики. Зачистка квартала. Рутина ада. Нервы — натянутая проволока. Он идёт первым, взгляд сканирует разбитые окна, чёрные провалы дверных проёмов. В носу — запах пороха, гари и чего-то сладковато-тошнотворного. И тут он видит его. Пацан. Лет семнадцати. Забился в тень арки. Испуганные глаза. И на руке — браслет. Кожаный, плетёный, с какими-то потускневшими бляшками. Точно как у Скотти. Тот самый, подарок. Удар под дых. Воздух застревает в лёгких. Перед глазами — Скотт. Улыбается. Живой. Я виноват. Мысль — взрыв. Чёрная, слепая, всепоглощающая ярость срывает с цепи что-то тёмное внутри. Он не помнит, как бросается на мальчишку. Только тупая отдача приклада в плечо, хруст, расширенные от животного ужаса глаза иракца. Он бьёт и бьёт, вымещая на этом случайном пацане всю свою невыносимую боль, свою вину, свою ненависть к себе. Удар. Ещё. Ещё. — Джейсон, стой! Хватит! — Голос Ника, словно сквозь вату. Чьи-то руки рвут его назад. Он отшвыривает их. — Ты охренел?! Совсем?! — Ник орёт ему в лицо. Джейсон фокусирует взгляд. Видит глаза друга — полные ужаса и… жалости? О, нет. Только не жалость. Эта жалость отрезвляет сильнее ледяной воды. Он опускает руки. Карабин кажется невыносимо тяжёлым. Смотрит на приклад — тёмные, липкие пятна. На неподвижное тело на земле. На браслет рядом… Дешёвая тряпка. Не тот. Не Скотти. Его начинает трясти. К горлу подкатывает тошнота. — Перегнул… — выдавливает он. Голос хриплый, чужой. — Ты, блядь, серьёзно накосячил, понял?! — Ник трясёт его. — Трибунал! Он тупо смотрит сквозь него. В свою пустоту. — Мне показалось… он был похож… — Показалось?! — кричит Кей. — Бери себя в руки, Джейсон! Или нам всем пиздец! Тебе — первому! Я прикрою. Но вечно это не продлится! Он молчит. Что тут скажешь? Только чёрная дыра внутри. — Я виноват, — слова сами слетают. — Я пиздецки виноват, Никки. Это я его отправил. Я. Ник смотрит на него долго, потом отводит взгляд. Не понял? Или не захотел понять всей глубины? Он уходит. А Джейсон остаётся сидеть на разбитом бетоне. Может, это ад? Он портит всё. Близкие гибнут. Из-за него. Он несёт смерть. Может, и правда давно сдох от передоза, а это чистилище? Кровью смыть? Своей? Чужой? Я виноват, Скотти. Я подвёл. Я всё исправлю. Отомщу. За тебя. Мысль — холодная, острая, единственная, что осталась. — Принять?! — вопль Питтерсона. — Да ты издеваешься? Принять, что он Рида проебал?! Да это из-за него Скотт там остался! Он должен был сам идти! — Заткнись! — рык Ника. Звук удара. Короткая возня. Тяжёлое дыхание. — Пусти, сука… — Ты ещё слово скажешь про Джейсона, я тебе башку проломлю, понял?! — тихая, ледяная угроза Кея страшнее крика. Он защищал его. Даже после такого. Какая же глубокая, отчаянная у них связь. Дружба, выкованная в аду? — Псих, — прошипел Питтерсон. — И дружок твой псих. Ладно. Помолчу. Пока. Но если его заскоки коснутся меня… никому тут нахер не всрались ваши сопли… Быстрые, злые шаги Питтерсона удалились по коридору. Ханна медленно выдохнула, прислоняясь лбом к грубому, пахнущему пылью брезенту тента. Ноги подкосились. В голове — гул от услышанного. Она налила воды в кружку дрожащей рукой — пальцы не слушались, вода плеснула на пол. Вернулась в палатку тихо, как тень. Колчек спал так же беспокойно, метался под одеялом, что-то бормотал сквозь сон. Она смотрела на него, и теперь, после слов Питтерсона и Ника, видела не просто лейтенанта, не просто объект своего сложного, болезненного влечения. Она видела человека на самом краю. Глубоко раненого, запертого в клетке своей боли и вины, которая толкала его на безумные, жестокие поступки. Едва не забил пацана… Просто так… Слова Питтерсона отдавались в голове ледяным эхом. Теперь его вспышки ярости, его недавняя агрессия на пляже, даже та странная жестокость в Насирии — всё это складывалось в страшную картину. Он ломался. Прямо у неё на глазах. Потеря Скотти, вина — она видела, как это его гложет, но не представляла, насколько глубоко это проникло, насколько сильно разрушило его контроль. Крыша съехала. Эндрю Питтерсон был прав, как это ни страшно признавать. И Ник… Ник отчаянно пытался его удержать, защитить. Лояльность? Дружба? Или страх потерять ещё и его? А она… Она почти ничего не замечала. С того дня в Насирии её почти целиком поглотила работа на Рейчел Кинг. «Альфа-Сука», как прозвали её в отряде. Цэрэушница до мозга костей, железная леди, выжимавшая все соки. Не сразу Ханна поняла, что попала к Кинг не случайно: переводчицу с её допуском и языками РУМО будто нарочно подсунуло разведке поближе — и Кинг пользовалась этим сполна. Бесконечные переводы — допросы, документы, донесения — стали её убежищем от реальности, от собственных кошмаров, от… него. Она корпела над бумагами с утра до ночи, почти не видя никого из отряда, погружённая в чужие слова, чужие судьбы, лишь бы не думать о своих чувствах, о нём, о том обещании, данном Скотту. И вот теперь… оказалось, что пока она пряталась в работе, Джейсон скатывался в бездну. Тот инцидент с пацаном… Его замяли. Пока замяли. Питтерсон прав — долго так продолжаться не может. Сколько ещё таких срывов будет? Когда его безумие коснётся кого-то ещё? Их? Её? Холодный липкий страх снова сдавил горло. Она молча села на свою койку, не сводя глаз с его спящего, измученного лица. Желание подойти, сесть рядом, просто коснуться его руки, показать, что она здесь, что она… что? Понимает? Прощает? — боролось со страхом и острым чувством собственного бессилия. Что она может сделать? Как помочь тому, кто отталкивает всех, кто погружается во тьму? Обещание Скотту камнем лежало на душе. «Приглядывай за ним… будь рядом, когда понадобится». Легко сказать. Она просто сидела в душной темноте, слушая его тяжёлое, прерывистое дыхание и стук собственного встревоженного сердца. Она видела его боль, знала о его вине, предчувствовала беду. Но была беспомощна, как никогда раньше.