Глава 15. нарушенная клятва

Когда даёшь обет Богу, то не медли исполнить его, потому что Он не благоволит к глупым: что обещал, исполни.

— Еккл. 5:4

8 апреля 2003 г. Ирак, бывший дворец Саддама Хусейна — Кэмп-Слэйер — За братьев, которых нет с нами, — глухо произнёс Ник Кей, первым подняв запотевшую бутылку с тёплым пивом. Глаза его были пустыми. — За братьев, — нестройным, глухим хором отозвались морпехи. Бутылки тихо звякнули. Взгляды — рассеянные, пустые, скользили по полу, по стенам, избегая встречаться друг с другом. Радости победы, взятия этого безвкусного, позолоченного логова тирана, не было. Только тяжёлая, липкая усталость и горечь потерь. После Багдада, после штурма… многих здесь он едва знал. Лица из других подразделений, сведённые вместе общей бедой. — За тех, кого нет с нами, — почти беззвучно повторила Ханна, её голос потерялся в общем гуле. Горло перехватило спазмом. Сара… Её улыбка, её вечная болтовня, её нелепая смерть — прикрывала раненого, когда могла бы спрятаться… И Скотт. Скотт Рид. Пропал без вести под Насирией, взят в плен. Слово «плен» звучало как эвфемизм для пыток и казни. Кровавая мясорубка под Насирией… он просто исчез. Внутри всё сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Видеть эти псевдопразднующие лица, слышать этот вымученный гомон стало невыносимо. Она молча развернулась, оставляя недопитое тёплое пиво на каком-то ящике, и пошла прочь, в глубокую тень просторной, разграбленной залы. Устроилась на холодном металлическом ящике с неясной маркировкой, спиной к остальным, лицом к выщербленной пулями стене с остатками фресок. Командование уже списало Скотта. «Никто не возвращается живым». Эта фраза билась в голове, тупая, неумолимая. Но она цеплялась за надежду. Глупо. Наивно. Как ребёнок за обещание чуда. Знала, что здесь был ещё один, кто так же отчаянно, вопреки всему, верил. Джейсон. Он видел, как она ушла. Её спина — прямая, напряжённая, но что-то в том, как опустились её плечи, когда она села там, в тени, в одиночестве, резануло его по живому. Он видел её боль. Она тоже потеряла подругу — Сару. И она… переживала за Скотти? Так же, как он? Нет. Не так. Её горе было чище. Скорбь по другу, по товарищу по оружию. Его же горе было отравлено ядом вины. Вины за то, что отправил Скотта на смерть, что не вернулся за ним. Это знание — как стена. Невидимая, но непроходимая, даже здесь, в этой общей беде, в этой братской могиле надежд. Он стиснул зубы так, что заболели желваки. Её боль была понятной, человеческой. Его — грязной, запятнанной предательством. И он не мог разделить с ней свою ношу. Не мог подойти. Он не имел права нарушать её уединение, её чистое горе. Он отвёл взгляд, уставившись в свою бутылку с пивом. Тёплое, противное пойло. Вкус горечи во рту был не только от него. Ханна сидела в тени, отгородившись от шумного подобия праздника, от чужой бравады, от их общего горя, которое каждый переживал по-своему. Она смотрела на выцветшие фрески на стене — чужая, разрушенная красота, как отражение их собственных душ. Пыталась не думать, но мысли о Скотте, о Саре, о хрупкости жизни и бессмысленности смерти возвращались снова и снова. Отчаянно хотелось верить, что Рид жив. Глупая, детская надежда. Но без неё — только чёрная дыра отчаяния. — И как ты только пьёшь это блядское дерьмо? Его голос — тихий, хриплый, почти у самого уха. Она вздрогнула, но не обернулась сразу. Он. Подошёл. Зачем? После всего? После той ночи перед отправкой, после её молчания, его игнора… Сердце стукнуло раз, другой — тревожно, вопросительно. Он бесшумно опустился рядом, прислонился спиной к той же стене. Не слишком близко, но и не сохраняя формальную дистанцию. Она почувствовала его присутствие — не только тепло тела, но и тяжесть его молчаливого горя. Он видел, как она ушла, как сидела здесь одна, потерянная в своих мыслях, такая же разбитая, как и он сам. Что-то внутри него — не жалость, нет, Колчек презирал жалость — скорее, тупое, ноющее ощущение общей беды, общей раны, не позволило ему остаться там, с остальными. Не позволило оставить её здесь одну. Было в этом что-то неправильное. Неправильное по отношению к ней? К Скотти? К самому себе? Он не знал. Просто подошёл. Спрятался за привычной колкостью, как за щитом. Ханна повернула голову, посмотрела на него. Его лицо в тени было нечитаемым, только жёсткая линия челюсти выдавала напряжение. Она криво усмехнулась, пытаясь скрыть собственную растерянность и… слабую, непрошеную искру надежды от его появления. — Вкус и правда отстойный, — голос её был ровным, но чуть тише обычного. — Но другого тут нет. И пить хочется — заглушить тоску. Просто захотелось выпить за… них. Она осеклась на последнем слове, голос дрогнул. Она снова отвернулась, глядя на стену. «Заглушить тоску». Эти простые слова ударили его точно под дых. Да. Именно это. Заглушить. Эту вину, эту боль, эту пустоту, которая разъедала изнутри с того самого дня под Насирией, когда Скотти не вернулся. Заглушить тоску по другу, по брату, по части себя, которую он потерял там. Он понял её в этот момент до самого дна. И от этого понимания стало ещё хуже. Маска командира, маска циника — всё это осыпалось прахом перед этой простой, честной болью, которую она не пыталась скрыть так же отчаянно, как он. Он тут же поник. Его плечи опустились, взгляд потух, упёрся в пыльные ботинки. Они замолчали, объединённые этим невысказанным, но общим — желанием заглушить. Оба молчали, наблюдая за сослуживцами. В честь такого события к ним присоединилось и командование: вот майор Пиплз потягивал своё пиво, устроившись рядом с другими офицерами на роскошном, но слегка подпорченном диванчике с облезлой позолотой Саддама, и даже Альфа-Сука Кинг почтила своим присутствием собравшихся. Её лицо, как всегда, было непроницаемо. — Да отъебись ты, Мёрвин! — послышался взволнованный голос Джоуи, который вырвал из рук Нейтана какой-то грязный свёрток. — Сказал же, надо Джейсону показать… — Чего за движение, морпехи? — подал голос не уставший Джейсон, но собранный лейтенант Колчек. Мгновенная смена маски. Ханну всегда удивляло (и немного раздражало), как по-разному ему удавалось общаться с каждым из группы. С Ником и Скоттом у него никогда не проскальзывали вот эти командные нотки. Общались они просто, без обиняков, а вот на Мёрвина и Гомеса он нет-нет да и спускал свой командирский гонор. Для неё, кстати, тоже был прибережён особый тон: так обычно осаживают неосторожного и несмышлёного ребёнка, которому запрещено делать вот почти всё. «Куда, Купер? Остаёшься прикрывать, Купер, девчонкам нет места в играх для больших мальчиков. Купер, уйди. Ты переводчик, Купер, забыла?» Словно она хрустальная ваза, а не солдат. В общем, если кого и удавалось Колчеку на любом задании задвинуть на второй план, оберегая — или унижая? — так это была она. — Да это, Джейсон, возвращались мы с Нейтом… вот чё нашли, — быстро протараторил Джоуи, протягивая дрожащими руками грязный, невзрачный свёрток Колчеку. — Вы, блядь, серьёзно?! Подняли херов свёрток… А если бы бомба?! — Ярость Джейсона — защитная реакция на внезапную тревогу. Он отвесил Гомесу подзатыльник — больше от страха за этих идиотов, чем от злости. — Да не то чтобы без знаков! Ты взгляни! — вмешался Мёрвин. Джейсон нехотя покрутил свёрток в руках. Что ещё за хрень? Ханна подошла ближе, необъяснимая тревога сжала горло. Она увидела — кривые, до боли знакомые буквы, выведенные на грязной обёрточной бумаге чем-то чёрным. — Эй, вот, смотри! — она резко выхватила свёрток, её пальцы коснулись его пальцев. — Там… там написано! — «Братику от С.Р.» — слова слетели с губ Джейсона шёпотом, почти неслышно. Воздух вышел из лёгких. Мир сузился до этих двух букв. С.Р. Скотт Рид. Не может быть. Это ловушка? Злая шутка? Но… почерк. Он знал этот почерк, эти неровные, чуть скачущие буквы. Надежда — дикая, иррациональная, безумная — взорвалась внутри, сметая все сомнения, всю логику. Жив? Скотти жив?! Это шанс? Его шанс… искупить? Его лицо стало пепельно-серым, руки судорожно рвали грязную бумагу, наплевав на осторожность, на возможную бомбу. Сейчас было плевать на всё, кроме этой слепой, отчаянной веры. Внутри свёртка — старая, затёртая VHS-кассета. — С.Р… Скотт? Он жив?! — голос Ника Кея дрожал от того же неверия и надежды. Но Колчек уже не слышал. Он сорвался с места, побежал, почти полетел в комнату для брифингов. Там магнитофон. Он помнил. За ним — остальные. Молча, толкаясь, движимые тем же напряжённым, испуганным ожиданием. Ханне дурно. Предчувствие холодной, неотвратимой беды сковало её. Нет… пожалуйста, только не это… — Джейсон, может… не надо? — прошептала она, когда они ввалились в комнату. Он уже там. Пальцы его дрожали так, что он не сразу попал кассетой в щель видеомагнитофона. Он обернулся на её голос. Глаза лихорадочно блестели — смесью дикой надежды и затаённого ужаса. — Ты видела, Купер! Надпись! Это он! Почерк! — голос его срывался. — Я знаю его почерк! Она отступила. Бесполезно. Он должен увидеть. Она встала чуть позади него, обхватила себя руками, чувствуя ледяной холод, идущий от его напряжённой спины. Её саму била мелкая дрожь. Он нажал «Play». Щелчок. Мир замер. Чёрный экран. Снег помех. Потом — дрожащая картинка. Дешёвая камера. Чёрный флаг с арабской вязью. Человек на коленях, мешок на голове. Рядом — фигура в чёрном, балаклава, автомат. Зловещая неподвижность сцены. Голос за кадром — ломаный английский, акцент резал слух. Угрозы. Ненависть. «Грязные американские свиньи… умрёте… сгниёте… он будет первым…» Ханна закрыла глаза на мгновение, не в силах смотреть. Её тошнило от этих слов, от этой концентрированной злобы. Автоматчик резко сорвал мешок с головы пленного. — Господи Иисусе… — выдох Ника, полный ужаса. Он схватился за плечо Джейсона. Скотт. Ханна смотрела широко раскрытыми глазами. Это он. Избитый, изуродованный. Кровавые патлы вместо волос. Разбитое лицо. Заплывший глаз. Пустые, потухшие глаза… Они смотрели прямо в камеру. Прямо на них. Горячие слёзы обжигали щёки Ханны, текли не останавливаясь. Она не могла отвести взгляд. Колчек — камень. Он не дышал. Не двигался. Только белые костяшки пальцев, вцепившихся в спинку стула перед ним. Он видел каждую деталь. Каждую рану на лице друга. Каждую каплю запёкшейся крови. Он пытался найти в этих пустых глазах хоть что-то. Искру жизни? Прощения? Обвинения? Но там — пустота. Конец. Надежда, только что взорвавшаяся внутри, умирала мучительно, оставляя после себя выжженную пустыню размером со вселенную. Автоматчик поднял ствол. Взвёл. Звук — оглушительный в напряжённой тишине. И выстрелы. Один. Второй. Третий. Грохот разорвал барабанные перепонки. Голова Скотта дёрнулась неестественно, откинулась назад. Тело обмякло, упало на грязный пол. Конец. — Нет! — крик вырвался у Ханны — животный, полный ужаса и боли. Она не отдавала себе отчёта, что делает, — судорожно вцепилась в руку Джейсона, зарылась лицом в его плечо, ища опоры, защиты от этого кошмара наяву. Запах его пота, его тепла — единственное реальное в этом аду. Её внутренности скрутило спазмом, ком в горле душил. — Чёрт… чёрт… нет… Её прикосновение. Её тепло. Её дрожь. Он чувствовал это сквозь ледяной туман, сковавший его сознание. На долю секунды — мимолётное ощущение чужой боли как отражения своей. Ощущение… связи? Но тут же волна собственной вины, собственной мерзости накатила с новой силой. Он виноват. Он предал. Он не достоин её сочувствия, её близости. Этот контакт невыносим, он обжигал, усиливал его агонию. — Н-е-е-т… — она скулила, тряслась всем телом, цепляясь за него. Тишина. Шипение пустого экрана. Видео кончилось. Ад показан. Колчек резко дёрнулся, словно очнувшись. Грубо, почти жестоко, он сбросил её руку со своего плеча. Ему нужно бежать. Отсюда. От них. От этих глаз, полных ужаса и жалости. От самого себя. От этой невыносимой боли, которая грозила его разорвать на куски. Он метнулся прочь из комнаты, не видя ничего перед собой, оглушённый, разбитый. Ханна замерла, глядя ему вслед. Его внезапная жестокость, его бегство — как ещё один удар. Обида? Непонимание? Но тут же — вспышка в памяти. «…пообещай, что будешь приглядывать за Джейсоном… будь рядом, когда понадобится…» Обещание Скотту. Мёртвому Скотту. Оно перевешивало всё. Обиду. Страх. Она должна. Она сорвалась следом. Не думая. Подчиняясь долгу и тому глубинному, невысказанному чувству, что связало её с этим сломленным человеком. — Джейсон! Джейсон! Эхо гуляло по пустым коридорам дворца с высоченными потолками, гулко ударяясь о мраморные стены и вторя: «Джейсон! Джейсон! Джейсон! Джейсон!» Как хорошо, что все собрались сегодня в большой зале. Оттуда слышались музыка и пьяный смех. Непозволительная для войны роскошь. Пир во время чумы. — Колчек! Эй! Она ворвалась в их импровизированную комнату-казарму. Полный бедлам. Раскиданные вещи, пустые бутылки. Там никого. Пусто. Чёрт! Чёрт! Думай, где он может быть? В этих роскошных, но зловещих катакомбах сам дьявол ногу сломит, куда уж ей найти лейтенанта. Паника нарастала. Запыхавшаяся, с колотящимся сердцем, она выбежала в одну из тысяч дверей на улицу, в тёплый вечер. Горячий воздух, смешанный с запахом пороха и гари, окутал её под размеренный шелест пальм. Ханна оказалась в небольшом уютном патио. Где он? Что он может сделать? Она остановилась, глаза обшаривали полумрак внутреннего дворика, разрушенного, но тихого. Лунный свет падал на разбитый фонтан, вода тихо плескалась на мраморном полу. Умиротворение смерти. — Зачем пришла? Я же просил… Его голос. Тихий, хриплый, лишённый всякой силы. Он вырвал её из оцепенения. Она резко обернулась. Джейсон сидел на полу, прислонившись спиной к холодной мозаичной стене. Ноги раскинуты, кепка валялась рядом. И в руке… пистолет. Табельный. Он не целился. Просто держал его, смотрел на тёмный металл в своих ладонях. Взгляд — пустой, отсутствующий. Что в нём? Искушение найти лёгкий выход? Окончательное искупление? Или просто последний символ контроля в мире, который рухнул? Ханне стало холодно. Страх — липкий, удушающий — сжал горло. Она осторожно, на цыпочках, подошла ближе. И увидела. Её взгляд упал на раскрошенный каменный столик рядом с ним. Три узкие белые дорожки кокаина. И едва заметный след от четвёртой. Блядь. Её сердце ухнуло. Не пистолет был самой страшной угрозой. Это. Он не просто сломлен — он снова на краю той самой пропасти. — Ты совсем свихнулся?! — вырвалось у неё, голос дрогнул от смеси ужаса, злости и… боли за него. Он медленно поднял голову. Глаза мутнели от подступающего кайфа — он всё-таки успел? — но в них плескалась не эйфория, а чёрная, беспросветная тоска. — Я… только одну, — хрипло прошептал он, язык слегка заплетался. — Почти не считается… Ты не понимаешь… Мне было нужно… Заглушить. Боль. Вину. Его… голос… Он не смог ей врать. Не ей. Сейчас. Её присутствие разрушало последние остатки его защиты. Она смотрела на него — взгляд прямой, не осуждающий, но полный такой боли, будто её собственное сердце разрывалось вместе с его. Она увидела. Его падение. Его слабость. Ханна, почти не думая, повинуясь инстинкту, протянула руку и резким, быстрым движением смела белые дорожки со стола. Порошок разлетелся невидимой пылью, осел на влажные плиты. Она уничтожила его спасение. Его путь назад, в забвение. — Охренела?! — рык вырвался из его груди. Ярость — звериная, иррациональная — затопила его. Это было его! Его! Его право на забвение! Он грубо схватил её за руку, дёрнул на себя с такой силой, что она потеряла равновесие и упала на колени прямо перед ним. Его пальцы впились в её запястье, как тиски. Кожу обожгло болью. Но она не закричала. Молча смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. В её глазах — не страх. А боль. И… сила? — Мне больно. Пусти. — Голос тихий, но твёрдый. Её спокойствие, её прямой, немигающий взгляд — как ледяной ушат на его раскалённую ярость. Он увидел себя её глазами. Увидел свою уродливую, жалкую агрессию. Увидел красные следы от своих пальцев на её загорелой коже. Стыд — холодный, липкий — окатил его с головы до ног. Он резко разжал пальцы, отдёрнул руку, словно обжёгшись о её чистоту. Отвернулся. Не мог смотреть на неё. На себя. Она увидела его — не лейтенанта, не героя. А сломленного торчка, снова скатившегося на дно. Как он мог? — Зачем тебе это? — спросила она тихо, поднимаясь с колен, но не отходя далеко. Её голос не осуждал, просто… спрашивал. — Что «это», Купер? О чём ты? — он попытался вернуться к привычной защите, к сарказму. Но голос звучал слабо, неубедительно. Он хотел кайфа. Забвения. Чтобы перестало болеть вот здесь, внутри. Чтобы замолк голос Скотти в голове. Чтобы перестать чувствовать себя предателем, убийцей. Чтобы… чтобы хоть на час перестать быть собой. Но её взгляд, её… присутствие — разрушили это. Она увидела. И он не смог. Или… она не дала ему? Облегчение — странное, почти неразличимое под слоем стыда — мелькнуло где-то глубоко. Она остановила его. — Просто. Хотел попробовать, — выдавил он. — Какое тебе дело? Он подтянул колени к груди, обхватил их руками. Сжался. Взял в руки отстрелянную гильзу, валявшуюся рядом. Холодный металл. Пустота внутри. Символ конца. — Ну да, конечно, — она не поверила. В голосе — тень грустной иронии. Она осторожно села рядом, на расстоянии вытянутой руки. Сохраняя дистанцию, но оставаясь. — Я не собираюсь никому рассказывать. Твоя тайна… останется со мной. Они сидели молча. Рядом. В этой разрушенной красоте патио. Ночь окутала их своим тёмным покрывалом. Звёзды — далёкие, холодные. Шум далёкого «праздника» сюда почти не доносился. Только плеск воды в разбитом фонтане и их сбивчивое дыхание. Тишина давила, но уже иначе. Не враждебно. Наконец он заговорил. Голос хриплый, надтреснутый. Слова давались с трудом, будто он вытаскивал их из себя клещами. — Мы со Скотти… познакомились в Уэверли. В рехабе. — Он ждал её реакции. Шока? Отвращения? Но она молчала, просто слушала. Её спокойное присутствие — якорь, не дающий ему утонуть в стыде. — Почти два года назад. В аду. — В рехабе? Но… он же… — её голос дрогнул от удивления. — Он казался таким… — Сильным? Уверенным? — Колчек горько усмехнулся. Он бросил на неё быстрый, косой взгляд. Усталый, раздражённый — не на неё, на иллюзии. На то, какими они казались. — Ты не первая, кого он обманул своей маской. Ханна кивнула, её взгляд скользнул к месту на столе, где был порошок. Её наивные представления рушились одно за другим. — Он говорил… вы познакомились в Кэмп-Леджен… Зачем он солгал? — А много ты встречала людей, кто гордится тем, что выполз из дерьма? — снова кривая усмешка, полная боли. — Мы все там были сломлены. Видели друг друга насквозь. Всё дерьмо. Все тайны. — Он замолчал, голос прервался. — Мы выжили. Вырвались. Поклялись… никогда больше. Клятва. — Он сглотнул. — Присматривали друг за другом… Чтобы не… не сорваться… Он шмыгнул носом, отвёл взгляд. Голос предательски дрогнул на последнем слове. — А я… подвёл его. Не уберёг. Убил… — Ты не убивал… — начала она, но он резко перебил: — Ты ничего не понимаешь, Купер! Всей правды! Он… Скотт… Он был… братом. Единственным, кто… знал. Кто понимал. А теперь… я… — Он замолчал, задохнувшись от волны горя, вины, бессилия. Тело его мелко дрожало. Все стены рухнули. Он был абсолютно разбит перед ней. — Я… снова один. Как после… — он закусил губу, не договорив. — Неважно. — Важно! — её голос — тихий, но твёрдый. Она снова взяла его за руку. На этот раз — крепко. Её пальцы — прохладные, уверенные. — Это важно, Джейсон. — Она впервые назвала его по имени. — Ты не один. Слышишь? Не тебе одному больно. И я… я тоже скучаю по Скотту. Он был… Слёзы снова выступили на её глазах, но она не стёрла их. Смотрела прямо перед собой. Её голос окреп. — Знаешь… смерть — это всегда страшно, — начала она тихо, словно размышляя вслух, но каждое слово было адресовано ему. — Когда умер мой папа, мне было семнадцать… Я решила, что буду сильной. Что не буду плакать, не буду говорить. Что боль пройдёт, если её игнорировать… — она приложила руку к груди. — Заполнить пустоту чем-то другим… Мама страдала, я видела, но я… отталкивала её. Молчала у психолога… Ханна горько усмехнулась, глядя на свои руки. Её голос стал тише, слова лились сами, почти без её воли, обнажая старую рану. — Но боль никуда не девалась. Она росла. Я держала всё в себе, пока однажды не сломалась — просто села на пол в его кабинете и не смогла встать. Рыдала несколько часов. Мама нашла меня там. И мы… говорили. Обо всём. О нём. Плакали вместе. Смеялись… И стало… легче. Не прошло. Но стало легче. Она замолчала, исчерпанная этой откровенностью. Воздух вокруг казался разреженным. Она вывернула душу перед ним — перед этим закрытым, колючим человеком, который только что чуть не сорвался в пропасть. Сама не зная зачем. Может, потянулась к теплу в ответ на его внезапную уязвимость. Может, хотела показать, что он не один в своей боли. Теперь она чувствовала себя обнажённой, беззащитной. И его молчание давило, становилось невыносимым. Снова стена? Снова зря? Он не вырывал руку. Но и не отвечал на её прикосновение. Сидел неподвижно, как каменное изваяние. Он слушал. Каждое её слово падало каплей кислоты на его собственные раны. Плакали вместе. Говорили. То, чего он никогда не умел. То, от чего всегда бежал. Она говорила о своей боли — открыто, просто. А он… он давился своей виной и стыдом, прятал их за стеной из грубости и льда. Её слова о том, что чувствовать боль — значит быть живым, прозвучали не как откровение, а как приговор. Потому что он уже не был уверен, что жив. Скорее — существовал. Как механизм, идущий к саморазрушению. Её тёплая, живая рука в его руке — обжигала. Невыносимый контраст с его внутренним холодом. Он смотрел на их сплетённые пальцы, и ему хотелось отдёрнуть руку, зарыться обратно в свою темноту, но он не мог пошевелиться. Что-то удерживало его. Не её сила — её тихое присутствие. Её неосуждающий взгляд. — Чувствовать… даже боль… даже вину… — закончила она тихо, подняв на него глаза. Он встретился с ней взглядом. Сила. Понимание. Ни капли жалости. Она видела. Всё. Его падение. Его грязь. И… не отвернулась. Осталась. Продолжала держать его руку. Это сломало что-то внутри него. Не лёд тронулся — рухнула несущая стена. Та самая, что он выстраивал годами, кирпичик за кирпичиком. Она обрушилась внутрь, погребая его под лавиной давно забытых чувств: страха, тоски, вины, отчаяния… и чего-то ещё — тонкого, острого, как первый вдох после долгого удушья. Надежды? Потребности? Он не знал. Он ничего больше не знал. Внутри был полный хаос. Руины. Но снаружи — он был неподвижен. Лицо — непроницаемая маска. Ни один мускул не дрогнул. Только глаза, возможно, стали чуть темнее, глубже, отражая эту внутреннюю бездну. Он не мог говорить. Не мог двигаться. Любое слово, любое движение грозило выпустить этот хаос наружу, и он инстинктивно запер его внутри. Снова. Ханна смотрела на него, ждала. Секунды растягивались в вечность. Его молчание после её откровения, после её слов — было оглушительным. Хуже любого ответа. Она почувствовала, как внутри всё обрывается. Значит, зря. Всё было зря. Она открылась, а он… он снова выбрал свою стену. Боль — острая, режущая — вернулась, смешанная с горечью разочарования. Она медленно, осторожно высвободила свою руку из его безвольных пальцев. Тепло исчезло. Она молча поднялась на ноги. Чувствуя себя глупо, опустошённо. Больше ей здесь делать нечего. Она повернулась, чтобы уйти. Шелест. Её одежда. Он слышал, как она встала — воздух рядом шелохнулся, ушло её тепло. Стук ботинок по плитам. Чёткий. Удаляющийся. Этот звук… как скрежет, пробился сквозь туман в голове, сквозь грохот его собственных рушащихся стен. Он вздрогнул, шею свела судорога. Поднял голову. Всё расплывалось. Мозг со скрипом возвращался из темноты, куда он провалился. Её спина. Уходящая. Прямая, решительная фигура в мешковатой форме — тает в темноте коридора. Уходит. Удар под дых. Воздуха не хватает. Она уходит. Потому что он… молчал. Сидел тут камнем, когда она… вывернула душу наизнанку. Не смог. Ни слова. Даже руку её удержать не смог. Заткнулся, как последний мудак. Струсил. Слово обожгло изнутри. Да. Трус. Бежал всегда. От чувств. От правды. От себя. Нет! Горло сдавило. Липкий холод. Не уходи! Рот открылся сам. Хотел крикнуть. Что? Имя? Купер? Или… Ханна? То самое, которое он даже про себя боится произнести? Стой? Прости? Звуки застряли в глотке. Только хриплый, слабый выдох. Воздух. Пустой. Рука дёрнулась. Вперёд. Инстинкт. Пальцы скрючились в воздухе, царапая пустоту. Беспомощно. Поздно. Она уже почти растворилась в темноте. Ушла. Упустил. Этот момент. Когда можно было… что? Что он мог исправить? Рука упала на колено. Тяжёлая, чужая. Весь мир рухнул, придавил его к земле. Он снова уткнулся лбом в колени, закрыл лицо ладонями. Темнота. Стук крови в висках — мучительный, громкий. Потом — тишина. Только тишина. Она поглотила звук её шагов. Ничего. Один. Опять один. Как всегда. Здесь, в этом дерьме, в этой разрухе — снаружи и внутри. Только в этот раз… он сам её выгнал. Молчанием. Страхом. Сам захлопнул дверь. Снова выбрал свою клетку. И темнота внутри стала ещё гуще. Беспросветнее. Одна дорожка. Он ведь почти удержался. Почти. Но «почти» теперь будет с ним каждый день — как зуд под кожей, который не унять. Клятва, данная Скотти, нарушена. Назад, к той черте, — один шаг. И он это знал.