Глава 17. цена страха

Боязливое сердце никогда не будет мудро…

— Сир. 22:17

Полуденная жара плавила воздух над пыльным плацем Кэмп-Слэйер. Построение. Монотонный голос капитана бубнил что-то о дисциплине и предстоящих задачах. Джейсон стоял неподвижно, как требовал устав, но взгляд его скользил по рядам напротив, ища её. Вот она. Третья слева во втором ряду женского крыла. Купер. Стояла прямо, подбородок чуть вверх, взгляд устремлён перед собой. Строгая, собранная. Но он знал, как легко может дрогнуть эта её маска. Он поймал её взгляд. На долю секунды. Их глаза встретились поверх голов, через разделяющее их пространство. Уголки её губ чуть-чуть дрогнули, изогнулись в почти невидимой, предназначенной только ему улыбке. И тут же исчезли, лицо снова стало непроницаемым. Но он успел. Успел увидеть. Этот мимолётный свет в её глазах. Подтверждение. Их маленький, опасный секрет. Его собственное сердце сделало скачок, внутри разлилось неожиданное тепло. Он подавил ответную улыбку, но чувствовал, как напряжение в плечах чуть спало. Эта секундная связь, этот тайный сигнал посреди казённой муштры. Они украли этот момент у войны, у устава, у всего мира. Ему нравилось это. Эти украденные мгновения посреди армейской рутины, под прикрытием суеты и шума. Искать её руку. Перехватить быстрый, тревожный взгляд. Подкараулить за углом столовой, прижать к горячей от солнца стене и жадно, почти отчаянно, целовать, вдыхая её запах, чувствуя, как её тело отвечает ему. Рядом с ней он терял голову. Он вёл себя как влюблённый идиот, и эта новая, незнакомая уязвимость пугала и притягивала одновременно. Он стыдился её даже перед самим собой. Но эти чувства наполняли смыслом его пустое существование. Давали тепло. Впервые за долгие годы саморазрушения он знал, ради чего он здесь, ради чего просыпается каждое утро под рёв сирены. Не ради смерти, как раньше. Он хотел возвращаться. Каждый вечер. К ней. Живым. К её улыбке. К её теплу. — Идиот! — прошептала она ему в губы тем утром, после украденного поцелуя за столовой, но в глазах её плясали смешинки. Она мягко высвободилась из его объятий. — Когда-нибудь нас застукают… И тогда нам точно конец. Он улыбнулся ей в ответ — открыто, безмятежно. Хотелось сказать: «Плевать!». Но он знал цену таким словам. Здесь, на войне, правила были жёстче. Одно неверное движение — и их хрупкий, тайный мир мог рухнуть. Она отодвинулась, быстро поправляя волосы, которые он успел растрепать. Румянец заливал её щёки. Красивая. До боли красивая. — А, Колчек! Голос Кинг. Резкий, как выстрел. Ледяной душ. Момент исчез. — Бля… только не Кинг, — прошептал он, поворачиваясь. Она всегда появлялась в самый неподходящий момент. Ханна успела одёрнуть руку, которой поправляла форму, её лицо мгновенно стало непроницаемым. Только лёгкая краска на щеках выдавала её недавнее смущение. Она одарила его быстрым, почти насмешливым взглядом («Я же говорила») и молча кивнула Рейчел, уходя. Он проводил её взглядом, задержавшись на мгновение дольше необходимого. — Всё в порядке, лейтенант? — в голосе Кинг — сталь. — Служба идёт? Сержант Купер вас не отвлекает? Он резко повернулся к ней. Лицо — маска. — Да, мэм. Порядок. Почему спрашиваете? — он почувствовал её испытующий взгляд. Она что-то заметила? Или просто… она всегда была такой сукой? — На пару минут, — коротко бросила Кинг, не отвечая на его вопрос. Она протянула ему сложенный вдвое лист. — Есть задание. Важное. Он взял бумагу. Глаза быстро пробежали по строчкам. — Дежурство на пятом КПП? — Разочарование. Снова эта рутина, контакт с местными, которого он старался избегать после того случая со смертницей. Его нутро сжалось от дурного предчувствия. — Со спецпроездом… Большие шишки пожаловали? — Да, — подтвердила Кинг. — ЦРУ и ещё кое-кто. Так что уровень готовности — красный. Вход в «Зелёную зону» — только после тщательнейшего досмотра. Без исключений. И чтобы никаких происшествий, лейтенант. — Она едко усмехнулась, в глазах блеснул холодный огонёк. Явный намёк на его прошлый прокол. Её слова — как укол ржавой иглой. Вот сука. Он стиснул зубы. Знал же, что не упустит случая его подъебнуть. Наслаждается властью. — Конечно, разумеется, мэм, — выдавил он ровным голосом. Её губы растянулись в улыбке, похожей на оскал. — Отлично. — Мэм! — он вдруг вспомнил, похолодев. — Список группы. Мы пойдём вчетвером: я, Кей, Гомес и Питтерсон. Купер и Мёрвин… остаются здесь. Пауза. Кинг посмотрела на него в упор. Взгляд холодный, оценивающий. Она постучала пальцем по бумаге. — Купер возьмите. Обязательно. — Тон, не терпящий возражений. — Это КПП для местных в первую очередь. Вам предстоит общаться. Нужен переводчик. Она лучший специалист. Без неё не обойтись. — Кинг говорила сухо, по-деловому. Никаких намёков, никаких эмоций. Просто констатация факта, служебная необходимость. Но Джейсон слышал другое. Его страх, его паранойя кричали ему, что она делает это намеренно. Зная. Бьёт по больному. Использует Ханну. — Но мы справимся… я или Питтерсон… мы знаем основы… — попытался он, голос звучал глухо, неуверенно. — Купер. Идёт. С. Вами. — Отчеканила Кинг каждое слово. — Это приказ, лейтенант. Выполнять. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Кивнул молча. Спорить — бесполезно. Себе дороже. Рейчел, удовлетворённо хмыкнув, развернулась и ушла. — Сука… — прошипел он ей вслед. Тишина коридора давила. Она знала. Или не знала, но инстинктивно ударила туда, где было самое уязвимое место. Ханна. Стремление оберегать её стало навязчивой идеей, почти болезнью. С тех пор, как он позволил себе чувствовать… эту нежность, эту неправильную, но такую реальную связь. Он пытался её прятать. Задвигать на второй план. Оставлять в Кэмп-Слэйер под любым предлогом. Создать иллюзию безопасности посреди этого ада. Но жизнь — и Кинг — снова и снова бросала их вместе. Купер раненая… убитая… Образы — яркие, кровавые — снова вспыхнули перед глазами. Его передёрнуло. Страх — липкий, холодный — снова сковал нутро. Он должен её защитить. Должен. Но как?! Как, если сама война, само командование толкает её в самое пекло?! Он пнул стену, заглушая крик бессилия, который рвался из груди. Эта любовь, это чёртово чувство, которое он впустил в себя, делало его слабым. Уязвимым. Нужно быть осторожнее. Просчитывать каждый шаг. Но интуиция вопила — этот страх его доконает. Он облажается. И цена этой ошибки будет непомерной. Он глубоко вздохнул, пытаясь вернуть самообладание. Вернуть маску лейтенанта Колчека. — Купер! Никки! Джоуи! Собирайтесь! — крикнул он, входя в казарму. Голос прозвучал резче, чем он хотел. Напряжение искало выхода. Ханна подняла на него глаза. Её лицо просияло на мгновение. Она идёт! Они будут вместе! Эта детская, открытая радость в её взгляде резанула его по сердцу. Она не понимает. Не видит опасности. Или верит в него? В то, что он её защитит? Эта мысль легла на душу ещё более тяжёлым грузом. Он быстро отвернулся, не в силах выносить её взгляд. — Ну, куда опять?! Только вернулись! — моментально заныл Джоуи с нижней койки, где он пытался настроить какой-то древний радиоприёмник. Его лицо выражало вселенскую скорбь. Для Гомеса любая вылазка за пределы кондиционированного штаба была пыткой. — Лейтенант, ну серьёзно! — Проветришь свою задницу, Джоуи. Тебе не помешает, — бросил Джейсон через плечо, не глядя на него. В голосе — неприкрытый вызов и раздражение, которое явно предназначалось не только Гомесу. Он злился на Кинг, на приказ, на собственное бессилие перед этим приказом. — С задницей Гомеса всё понятно, — спокойно вмешался Ник, поднимаясь со своей койки. Он посмотрел на Джейсона внимательно, замечая его сжатые челюсти, напряжённые плечи. Кей знал друга слишком хорошо. — Но если серьёзно, Джей, что за фигня? Планов не было. Что стряслось? Колчек перевёл взгляд на Ника. На мгновение маска командира дрогнула, проступила усталость и злость. — Шишки припёрлись. Из Лэнгли и ещё хер пойми откуда, — он поморщился. — Приказ Кинг — усилить пятый КПП. Встретить, сопроводить. Спецпроезд. — Он зло сплюнул мысленно. — Блеск, — пробурчал Кей, закатывая глаза. Он разделял отношение друга к «штабным крысам» и охране чинуш. — Охранять ссаных карандашников… Великая честь для морской пехоты. — Могло быть и хуже, — тихо заметила Ханна, затягивая ремни на рюкзаке. Её голос вернул Джейсона к реальности. К той, другой проблеме. Он резко повернулся к ней. Его взгляд стал тяжёлым. Он открыл рот, чтобы сказать ей — «Ты остаёшься» — но слова застряли. Он не мог. Не мог просто отменить приказ Кинг. Не мог выглядеть слабым перед ней, перед отрядом. Проклятая гордость. И страх. Он промолчал, ограничившись коротким, жёстким кивком в её сторону, давая понять, что она идёт с ними. Ханна почувствовала его взгляд, его невысказанное недовольство. Её радость мгновенно потускнела, сменилась тревогой и обидой. Почему он так смотрит? Он не рад, что я иду? Или… он боится? Она опустила глаза, продолжая молча собираться. Джоуи и Ник уже вымелись из казармы. Она остановилась, уже переступив порог, медленно обернулась. Солнце ударило ей в лицо, заставив слегка прищуриться. Он шагнул к ней, оказался слишком близко в узком дверном проёме. Его рука сама нашла её предплечье — кожа тёплая под его пальцами. Секундное касание. — Слушай, — начал он, голос ниже обычного, он чувствовал её запах — пыль, солнце, что-то её, чистое. — Сегодня там… Держись рядом. Со мной. Поняла? Она не отняла руку. Смотрела на него прямо, в упор. Её серо-голубые глаза казались очень тёмными на фоне яркого света. Он увидел в них удивление, потом тень недоверия и что-то ещё… вызов? — Я всегда держусь рядом с группой, лейтенант, — ответила она спокойно, но в уголке её губ мелькнула тень той самой усмешки, которую он одновременно ненавидел и… находил опасно притягательной. — Или вы беспокоитесь, что ваш переводчик заблудится по дороге к КПП? Её спокойствие, её тихая ирония действовали на него хуже прямого вызова. Она не боялась. И это сводило с ума. Он чувствовал её запах — пыль, солнце, её кожа… Желание схватить её, встряхнуть, прижать к себе, заставить понять ту бездну страха, которая разверзалась в нём при мысли о ней в опасности — боролось с инстинктом оттолкнуть, спрятаться за стеной приказа. — Просто будь рядом, — повторил он глухо. — Не лезь. Мне так… будет спокойнее. — Он добавил почти нехотя: — Пожалуйста. Просьба. От него. Она чуть удивлённо подняла брови. Её взгляд смягчился на долю секунды. — Хорошо, лейтенант, — кивнула она. Её покорность была только внешней. — Буду вашей тенью. Весь день. — Она поправила ремень карабина на плече, её взгляд скользнул по его лицу и снова стал отстранённым. — Хотя… день на войне — понятие относительное. Никогда не знаешь, чем всё закончится… и где окажешься ночью. Последнее слово. «Ночью». И тот быстрый, мимолётный, но многозначительный взгляд, которым она его наградила перед тем, как снова отвернуться к двери. Это ударило. Не её слова — она не сказала ничего предосудительного. Но то, КАК она это сказала. И этот взгляд. Словно она заглянула ему прямо в душу и напомнила о другой ночи. Он резко втянул воздух. Та ночь. В палатке госпиталя. Ему только сняли швы с плеча, разрешили вернуться в расположение отряда, хотя рука ещё плохо слушалась. Ханна… она нашла его одного поздно вечером в полупустой медицинской палатке, куда он зашёл за какой-то мазью. Дежурный медик куда-то свалил, вокруг — тишина, полумрак, запах лекарств и ощущение украденного у войны времени. Они просто разговаривали. О чём-то несущественном. Но напряжение между ними висело в воздухе, густое, как кисель. Он помнил, как коснулся её руки, как она вздрогнула, но не отстранилась. Как он увидел в её глазах в тусклом свете фонарика тот же отчаянный голод, что сжигал его самого… И он потерял контроль. Совсем. Та ночь. Душная темнота палатки, прорезанная лишь тусклым светом далёкого прожектора. Воздух, густой и тяжёлый, пахнущий пылью, потом и ею. Он помнил жар её кожи под ладонями — не просто тепло, а обжигающий жар, плавивший его изнутри. Её ногти на его плечах. Её сбивчивое дыхание у самого уха — рваное, срывающееся на всхлипы. Её запах — не духи, не мыло, просто запах её тела, уникальный, сводящий с ума. И её глаза в темноте — огромные, полные такой смеси страха и отчаянного желания, что у него перехватывало дыхание. Это была не нежность. Это была потребность. Животная, первобытная. Столкновение двух изголодавшихся по теплу, по жизни, по забвению душ посреди ада. Они стирали друг о друга все границы — войну, страх, прошлое, — пока не осталось ничего, кроме этого отчаянного, слепого порыва. Он помнил, как всё оборвалось — коротко, резко; как они оба рухнули в общую, оглушающую тишину, где не было ни войны, ни страха, ни прошлого. А потом — только их сбитое дыхание и стук его сердца. Он лежал, не в силах пошевелиться, опустошённый и странно… умиротворённый? Воспоминание оборвалось так же резко, как и началось, оставив его тяжело дышащим, с бешено колотящимся сердцем. Он смотрел на Ханну, стоящую в дверном проёме, — спокойную, чуть отстранённую, — но видел ту, другую, из воспоминаний. Ту, что отвечала ему жарко, без остатка. Ту, что разделила с ним ту украденную ночь. Она помнила. И она только что напомнила ему. Намеренно? Или случайно брошенная фраза попала в цель? Она чуть качнулась к нему, всего на миллиметр, но ему показалось, что пространство между ними снова наэлектризовалось. Её дыхание… он почти чувствовал его на своей коже. Чёрт. — Вы снова доиграетесь, сержант… — прорычал он хрипло, голос не слушался. Знакомый жар вспыхнул внизу живота. Контроль ускользал. В голове — только её губы, её кожа, её стоны… — И что тогда, лейтенант? — она подняла на него глаза. В них больше не было насмешки. Только глубина и тихий вызов. — Снова прикажете «не лезть на рожон»? Её спокойствие бесило. Обезоруживало. Он хотел схватить её, прижать к этой стене, заткнуть её рот поцелуем — таким же отчаянным, как тогда. — Я найду, как вас наказать, сержант, — прошептал он, голос сел окончательно. Она посмотрела на него долгим, испытывающим взглядом. Потом едва заметно улыбнулась. — Я подумаю над вашим предложением, лейтенант. — И, не дожидаясь ответа, развернулась и вышла. Он остался стоять, тяжело дыша, сжимая кулаки. Сука. Она играла с ним. И он позволил ей. Он ненавидел это чувство — потерю контроля. И одновременно… его тянуло к ней с непреодолимой силой. Он глубоко вздохнул, провёл рукой по лицу. Так, Колчек, соберись. Впереди КПП. Работа. Никаких игр. Он заставил себя двинуться следом за ней, натягивая на лицо привычную маску командира. Но внутри всё ещё бушевал шторм, вызванный одним её словом. «Ночью». Время ползло. Не шло — ползло, как раненая черепаха по раскалённому песку этого проклятого КПП. Солнце — безжалостный враг — медленно катилось к горизонту, превращая воздух в дрожащее марево, а броню — в пыточную камеру. Кортеж опаздывал. И Колчек чувствовал, как терпение — тонкая нить — натягивается до предела, готовая лопнуть. Злость — тупая, глухая — начинала кипеть под поверхностью его напускного спокойствия. Он стоял в тени сторожевой будки — жалком островке прохлады посреди этого ада. Привилегия командира. А они — Кей, Гомес… и Купер — были там, внизу, на самом солнцепёке. В самой гуще. Он наблюдал за ней почти весь день. Неотрывно. Словно приклеенный взглядом к её фигуре в выгоревшем камуфляже. Каждое её движение, то, как она вытирала пот со лба тыльной стороной перчатки, как терпеливо, сквозь зубы, объяснялась с этими… местными. Он слышал её голос в рации — ровный, профессиональный, когда она переводила инструкции, задавала вопросы. Без эмоций. Но он видел, как напряжены её плечи, как усталость тенью ложится под её глазами к концу дня. — Вылитые бараны… — процедил он сквозь зубы, глядя на пёструю, галдящую толпу у заграждения. Старики с ввалившимися щеками, женщины в чёрных хиджабах, прячущие лица, испуганные дети с огромными тёмными глазами, цепляющиеся за подолы матерей. Медленно, покорно они шли на унизительный досмотр. Грязные. Вонючие. Жалкие. И ненавидящие. Он чувствовал их ненависть кожей. Она висела в воздухе вместе с пылью и запахом пота. В каждом взгляде исподлобья, в каждом сдавленном слове на чужом, гортанном языке он видел потенциальную угрозу. Враг. Они все были врагами. Те, кто убил Скотти. Те, кто хотел убить их. А она — там. Среди них. Одна, по сути. Да, рядом Кей и Джоуи, но именно она — цель их взглядов, их слов. Она слишком… доверчива? Слишком человечна для этого места. Он видел, как она иногда пыталась улыбнуться какому-нибудь ребёнку, как её голос смягчался, когда она говорила со стариками. И от этого его сердце сжималось — тугой, холодный комок страха. Она не понимает. Не видит зверя, прячущегося за маской страдания. Глупая, — билась мысль. Неосторожная. Он несколько раз порывался рявкнуть в рацию, приказать ей отойти, держаться за спинами Кея, но сдерживался. Субординация. И нежелание показывать свой страх. Свою… слабость. Эту иррациональную, почти паническую потребность её защитить. Он не мог. Его задача — связь с кортежем. Обеспечить проезд шишек. На радость Альфа-Суке. Проклятье. Кортеж задерживался. Чёрт бы побрал этих ублюдков из Секретной службы с их конспирацией. Напряжение росло с каждой минутой. Он снова связался с охраной. Ответ тот же: «Ждите». Злость сменилась тревогой. Это затишье… оно давило. Нутро вопило об опасности. Он вцепился в свой карабин так, что костяшки побелели. И тут — её голос. Резкий, громкий в динамике громкоговорителя. Тревожный. Он встрепенулся, взгляд метнулся к площадке перед КПП. Толпа почти рассеялась. Пусто. Кроме одной фигуры. Женщина. Молодая. В чёрном. Шла прямо к ним. Не останавливаясь. — Мисс, пожалуйста, остановитесь!.. — голос Купер напряжён, она перешла на английский. Но женщина не реагировала. Шла медленно, как лунатик, неотвратимо. Несла перед собой эту проклятую, подозрительно большую сумку. — Что за херня у вас там?! — голос Джейсона в рации треснул от напряжения, страх ледяной змеёй сковал желудок. Она. Почти так же. Как та, на Эйрпорт-стрит. Пустой взгляд, идущая напролом. Только бомбы не видно. Пока. — Купер, доклад! Что происходит?! — Она не реагирует, лейтенант! — голос Ханны в ответ звучал тревожно, но пока без паники. — Я кричу ей остановиться — никакой реакции! Она просто… идёт. — «Идёт»?! Она идёт прямо на вас! Игнорирует приказы! Что в сумке, Купер?! Ты видишь?! — он почти кричал, его собственный страх искажал реальность, превращая растерянную женщину в ходячую угрозу. — Я не знаю! Сумка как сумка! Похоже на… вещи? Еду? — в её голосе появилось сомнение, она тоже чувствовала неладное, но пыталась сохранить здравый смысл. — Джейсон, она выглядит… потерянной. Очень бледная. Может, она в шоке? Или глухая? Давайте я подойду, попробую… — Ни с места, Купер! — рявкнул он, перебивая её. Её попытка быть разумной сейчас казалась ему преступной наивностью. — Она может делать вид! Или её заставили! Мы не знаем! Ник! Держать её на мушке! Быть готовым! — Есть, сэр, — сухой ответ Кея. Он тоже видел опасность. Или просто выполнял приказ? — Джейсон, послушай! Она просто женщина! Испуганная! Дай мне поговорить с ней по-арабски! Может, она просто не понимает по-английски! — Ханна почти умоляла, её голос дрожал от смеси страха и отчаяния. Она видела его панику и боялась его реакции не меньше, чем этой женщины. — По-арабски?! — в его голосе зазвучал яд. — Думаешь, это её остановит, если она начинена взрывчаткой?! Или что? Ты головой думаешь, Купер?! Она — потенциальная смертница! Пока не доказано обратное! — Страх за неё, за их жизни, затмевал всё. Он видел только худший сценарий. Она — слишком близко. Женщина — слишком близко. Сумка… Эта проклятая сумка! — Прикинь, что там! Может, фугас! Противопехотка! Химия, блядь! Прикинь, что будет, если эта сука сейчас нажмёт на кнопку! Конец! Всем нам! Тебе! Блядь! Его голос сорвался на хриплый крик. Он видел, как женщина подошла ещё ближе. Метры. Считаные метры до его Купер, до Ника. Время кончилось. Сомнения — роскошь, которую они не могли себе позволить. Нужно решать. Слишком близко. Опасно близко. Колчек чувствовал, как холодный пот стекает по спине под бронежилетом. Время сжалось, превратилось в гулкий стук крови в ушах. Он видел — как в замедленной съёмке — испуганные глаза Купер, её слегка приоткрытые губы. Видел напряжённую фигуру Ника, взявшего женщину на мушку, но колеблющегося. Видел выжидающие взгляды других караульных — их жизни тоже на кону. И эту женщину. Её пустое, отрешённое лицо. Сумку в руках. А вдруг она просто напугана? — мысль — тихая, непрошеная — промелькнула где-то на периферии сознания. Может, Купер права? Может, она глухая? В шоке? Он видел такое не раз. Люди ломались под этим давлением. Становились пустыми оболочками. Но тут же другой образ — обжигающий, панический — вытеснил все сомнения. Ханна. Стоящая рядом с этой возможной бомбой. Её лицо. Если сейчас рванёт… Если он промедлит… Он видел её — раненую, мёртвую — в своих кошмарах каждую ночь. Нет. Он не допустит. Он должен её защитить. Даже если… даже если ошибётся. Пусть лучше умрёт эта незнакомка, чем… чем хоть волос упадёт с её головы. Решение — жестокое, эгоистичное, продиктованное не долгом, а его личным, отчаянным страхом — окончательно оформилось. Он подавил тихий голос сомнения волной адреналина. Выбрал. — Сержант Кей, стреляй, — голос — ровный, безжизненный. Словно не он говорит. Он заставил себя произнести это. — Джейсон… ты уверен? — голос Ника — напряжённый, полный сомнения. Друг тоже видел неуверенность, тоже колебался. Это на мгновение поколебало его собственную решимость. А вдруг?.. — Огонь, сержант! — рявкнул он, обрубая сомнения — свои и Ника. — Это приказ! Он вцепился взглядом в фигуру женщины, заставляя себя не смотреть на Купер, не видеть её реакции. — Я… — Никки, сука, стреляй! — он почти сорвался на крик, страх и ярость смешались в гремучий коктейль. — Или я сам тебя пристрелю! Сейчас же! Выстрел. Он прогремел оглушительно в напряжённой тишине. Точно. Безошибочно. Ханна застыла, словно время остановилось только для неё. Она видела, как женщина дёрнулась — неправдоподобно, как марионетка. Как её глаза, широко раскрытые от непонимания и внезапного ужаса, на долю секунды встретились с её, Ханны, взглядом, прежде чем потухнуть. Как тело её обмякло и начало медленно, словно в кошмарном сне, оседать на пыльный, раскалённый песок. Глухой звук падения. Алое пятно, мгновенно расплывающееся на её тёмной одежде, на земле. И из сумки, выпавшей из ослабевших рук, покатились… яблоки. Ярко-зелёные. Блестящие на солнце. Нелепые. Невозможные. Катились по земле, останавливаясь у самых её ног. Оцепенение. Ледяное, звенящее. Она смотрела на эти яблоки, на кровь, на неподвижное тело — и одна мысль, холодная и острая, как осколок льда, пронзила её мозг: Он ошибся. Не бомба. Не угроза. Просто женщина. С яблоками. Убитая. По его приказу. Потому что он… испугался? Испугался за неё? Эта мысль — чудовищная, невыносимая — смешала ужас с чем-то ещё. С леденящей душу сопричастностью. Он сделал это из-за своего страха, который она видела, но не смогла остановить? Получается… из-за неё? Шок сменился отчаянным, бессмысленным порывом. Исправить. Сделать что-то. Она сорвалась с места, бросилась к упавшей женщине, не слыша собственного крика, зовущего медиков. Она склонилась над телом, понимая — поздно. Слишком поздно. Ник не мажет. Но она всё равно пыталась — лихорадочно, безнадёжно — нащупать пульс, сделать хоть что-то, смыть эту кровь не только с песка, но и со своей совести. Со своей связи с ним, отдавшим этот приказ. Ник ошарашенно опустил ствол, лицо его было серым, как пыль. — Блядь… — беззвучно прошептал он, его пальцы судорожно сжимались и разжимались. Ханна медленно поднялась от неподвижного тела. Выпрямилась. Её форма испачкана пылью и чужой кровью. Она посмотрела на свои руки, потом подняла глаза на Колчека. Он стоял там. Неподвижно. Маска, но она видела сквозь неё — растерянность, начинающийся ужас. И это не вызывало сочувствия. Только холодную, звенящую ярость. Вот твоя цена, — билось в голове. — Цена твоего страха. Твоего недоверия ко мне. Цена того, что ты видишь во мне не солдата, а слабую девчонку, которую надо „защищать“, даже ценой невинной жизни! Она наклонилась, подобрала одно из яблок. Гладкое, зелёное. Медленно пошла к нему. Он не отводил взгляд. Она остановилась прямо перед ним. Так близко, что он снова почувствовал её запах — пот, пыль и что-то ещё, очень хрупкое и очень злое сейчас. — Доволен? — голос её — тихий, почти шёпот, но каждый звук — как удар хлыста. Она впивалась в него взглядом, обнажая его трусость, его фатальную ошибку. Он не мог ответить. Слова застряли в горле, смешанные с тошнотворным вкусом вины и стыда. Он видел в её глазах не только осуждение. Он видел разочарование. Крушение чего-то — доверия? уважения? той хрупкой связи, что едва начала между ними возникать? Он сам только что разорвал это своими руками. Вернее, руками Ника. Она с какой-то мрачной, холодной решимостью — он видел в ней отчаяние и силу одновременно — впечатала яблоко ему в бронежилет. Зелёное на хаки. Кровь той женщины — он ощущал её липкость фантомно — казалось, пропитала его насквозь. Он смотрел на это яблоко, на след её крови на своей руке, которой она его держала. И чувствовал, как его выворачивает наизнанку. Не физически. Она ждала. Смотрела на него долго, выжидающе. Чего она хотела? Он видел невысказанные слова в её глазах: «Признай! Признай, что облажался! Признай, что убил её из-за своего страха! Скажи хоть что-нибудь!» Но он промолчал. Он не мог. Не было слов, чтобы оправдать неоправдываемое. Он был пуст. Разбит. Виновен. Наконец она криво, с горечью усмехнулась. Усмешка — как лезвием по душе. Она поняла. Поняла его молчание, его трусость. Она разжала пальцы. Яблоко глухо стукнулось о его ботинок, упало в пыль. Как приговор. Она развернулась и ушла. Молча. Не оглядываясь. Оставив его одного. С этим яблоком. С этой кровью. С его виной и её молчаливым презрением. Солдатики суетились вокруг, убирая тело, заметая следы. Но он знал — это не стереть. Он не мог отвести взгляд от мёртвого лица женщины, от её удивлённых, невидящих глаз, от раскинувшихся в пыли яблок. Мечты. Надежды. Жизнь. Оборванная его страхом. Победители? Само слово казалось издевательством. Зелёные яблоки. Красная кровь. Они слились в один кошмарный образ, который впечатался ему в мозг навсегда. Резко сел на койке. Дыхание застряло в горле. Сердце билось тяжело, как пойманный зверь о прутья клетки. Пот. Липкий, холодный. Простыня прилипла к спине. Снова. Опять этот сон. Зелёные яблоки. Яркие до рези в глазах. Катятся. Прямо по крови. Густой, алой. Земля под ногами бурая, влажная. Он стоит в этой луже. Хлюпает. Мерзко. В носу — сладковатый, тошнотворный запах. Гниль? Смерть? Всюду — кровь и яблоки. И глаза. Не её, убитой. А Купер. Смотрят прямо на него. Холодно. Пристально. Молча. В них — ни капли жалости. Только презрение. От этого взгляда хочется сдохнуть на месте. Он приговаривает. Без слов. Он застонал, обхватив голову руками. Когда это кончится? Он облажался. По полной. Убил. Из-за сраного страха. Она видела. Она знала. И она вынесла вердикт. Справедливо. Он заслужил. Протёр лицо ладонями. Мокрое. Горячее. В палатке нечем дышать. Вскочил, шатаясь. Ноги не держат. На улицу. Воздух! Ночь. Звёзды — как осколки льда на чёрном бархате. Он рухнул на стул в патио. Их патио? Теперь нет. Нащупал в кармане пачку. Пять штук. Пять… чего? Дней? Часов? До конца? Купил после Скотти. После того видео. Ещё тогда всё пошло по пизде. Ещё одна клятва, пущенная по ветру. Курил, когда накрывало. Когда тьма подбиралась совсем близко. Сейчас она уже была внутри. По горло. — Ещё чуть-чуть… — прошептал он. Горло саднило. Рука дрожала. Зажигалка чиркнула раз, другой. Слабый огонёк. Ещё чуть-чуть — и что? Легче станет? Или провалится окончательно? Тень отделилась от мглы. Тихие шаги по плитам. Купер. Он напрягся всем телом, ожидая… чего? Обвинений? Крика? Презрительного молчания, которое резало хуже ножа последние дни? Сердце ухнуло и замерло. — Привет. Её голос. Тихий. Ровный. Не враждебный. Он медленно поднял голову. Она стояла рядом, лунный свет серебрил её волосы. Лицо в тени, но он видел её глаза. В них не было осуждения. Только глубокая, тихая усталость. И что-то ещё… прощение? Не может быть. — Привет, — выдохнул он, голос хриплый, севший. Он ждал бури, а получил… это. Тишину. Он не знал, что хуже. Её холодное молчание последних дней выматывало, ломало его посильнее любого отходняка. Она помолчала, словно собираясь с мыслями, глядя куда-то мимо него, на тёмные пальмы. — Слушай… — начала она тихо, голос чуть дрогнул. — Я… Я не должна была так на тебя тогда. На КПП. Кричать. Обвинять. — Она сделала паузу, подобрала слова. — Это… война, Джейсон. Все мы… ломаемся. Делаем ошибки. Я не должна была… судить. Прости. Её слова — неожиданные, тихие — ошеломили его. Он ждал чего угодно, но не этого. Не извинений. Не этого спокойного, печального принятия. Внутри что-то сжалось, а потом больно хрустнуло — ещё одна трещина в его броне. Слова застряли в горле. Он ничего не смог ответить. Просто смотрел на неё. Она подошла ещё ближе. Опустилась на корточки перед ним. Их глаза оказались на одном уровне. И неосознанно, ища опоры, ища… прощения? утешения? он подался вперёд, уткнулся лбом в её живот, в тёплую, мягкую ткань её футболки. Вдохнул её запах — пот, пыль, солнце… жизнь. И услышал стук её сердца — частого, гулкого — прямо у своего уха. Она на мгновение замерла, а потом её руки — нерешительно, но нежно — легли ему на спину, обняли. Осторожно. Словно боясь спугнуть. Её прикосновение было как разряд. Неожиданное. Простое тепло. Не требовательное, не осуждающее. Просто… присутствие. Он закрыл глаза, позволяя себе на одно бесконечное мгновение просто быть здесь. В её руках. Не солдатом. Не командиром. Не грёбаным торчком. Просто… им. Разбитым, но… не одним? Они молчали. Тишина была наполнена невысказанным, общей болью, хрупкой близостью. И этому молчанию он был рад. Оно было лучше слов. Лучше её презрительного взгляда. Лучше его собственного самобичевания. — Я думаю увольняться… — её голос — тихий шёпот у него над ухом, вибрация отдавалась в его груди. — Бежать отсюда. Контракт истечёт и… пошло оно всё… Я не могу больше, Джейсон. Сломалась. Её признание в слабости — такое простое, такое честное — ударило по нему. Она — сильная Купер, коп, солдат — признавалась ему, что сломалась. А он… он скрывал свою поломку за яростью и дерьмом. — Я… я тоже. Кажется… — выдавил он, слова царапали горло. — Этот ад… выжигает всё изнутри. Купер, я… Замолчал. Снова. Что он хотел сказать? Что её присутствие — единственное, что удерживает его на плаву в этом море дерьма? Что мысль о ней стала тем светом, к которому он ползёт из своей тьмы? Что эта нежность, это тепло, которое он чувствовал сейчас, прижавшись к ней — это всё, чего он когда-либо хотел, но боялся признаться даже себе? Что он… любит её? Да. Слово вспыхнуло в голове — простое, страшное, обжигающее. Он любил её. Эту упрямую, сильную, невозможную девчонку-копа, которая видела его насквозь и не отвернулась. Любил её смех, её серьёзность, её глаза, её запах, то, как она хмурилась над картами, как упрямо шла вперёд, даже когда было страшно. Он любил её так сильно, что сама мысль об этом пугала его до ледяного озноба. Любовь — слабость. Любовь — мишень. Любовь — то, что он не заслуживал. И то, что могли отнять в любую секунду. Как отняли мать. Как отняли Скотти. Он хотел сказать ей это. Сейчас. В этой тишине, под звёздами. Вытащить из себя эти проклятые, застрявшие в горле слова. «Я люблю тебя, Ханна». Но язык не слушался. Мышцы сковало спазмом. Вместо слов — только хриплый вдох. Он не мог. Не мог обнажить эту последнюю, самую страшную уязвимость. Не мог рисковать — ей, собой, этим хрупким моментом. Память о Скотти, о клятве, которую он уже нарушил одним своим чувством… Вина. Она держала его мёртвой хваткой. Он хотел сказать «прости» — за ту ночь, за КПП, за то, какой он есть. Но даже это не вышло. Слова запутались, утонули в бессильной злости на себя. И он смог лишь… прижаться к ней сильнее. Неуклюже, отчаянно, словно пытаясь слиться с ней, спрятаться в её тепле от самого себя. Он потянул её на себя, усаживая к себе на колени, зарылся лицом в мягкую ткань её футболки у неё на груди, вдыхая её запах. Как потерявшийся ребёнок, ищущий спасения. Скажи. Ну же. Хоть слово. Хоть что-то. Но он молчал. Полное, абсолютное бессилие. Он мог командовать взводом, убивать врагов, но сказать эти три слова… Это было выше его сил. — Ч-ш-ш, — она мягко провела пальцем по его губам. Лёгкое, успокаивающее касание. — Не надо. — Её голос был тихим, понимающим. Словно она читала его мысли, видела его мучительную борьбу. — Слова… они не всегда нужны, Джейсон. Она знала. Она видела его нерешительность. Его страх перед словами. Она слышала достаточно признаний от Николаса — красивых, пустых. Ей не нужны были слова. Ей нужна была правда, которая скрывалась за его молчанием, за его неуклюжей нежностью, за отчаянием в его объятиях. Она отстранилась немного, взяла его лицо в ладони. Заставила посмотреть ей в глаза. Её взгляд — серьёзный, глубокий. — Просто обещай мне одно, — сказала она тихо, но твёрдо. — Обещай, что вернёшься. Ко мне. Живым. Что бы ни случилось. Ладно? Обещай, Джейсон. Её глаза. Её вера в него — несмотря ни на что. Это было сильнее любых его демонов. Он смотрел в её лицо, видел решимость, страх, нежность — всё смешалось в её взгляде. И он понял. Он вернётся. Он должен. Ради неё. — Обещаю, Купер, — его голос окреп. — Я вернусь. Даже из преисподней. Я вернусь. Ради тебя.