Глава 16. больше сей любви

Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.

— Ин. 15:13

15 апреля 2003 г. Ирак, Багдад — контрольно-пропускной пункт «Зелёной зоны» Тишина. Не та напряжённая тишина, что бывает перед боем, а другая — тяжёлая, неловкая. Она висела между ними уже почти две недели. С той самой ночи в патио, когда он… захлопнул дверь. Ханна его избегала. Не напрямую — они были солдатами, служба требовала взаимодействия — но взгляд её стал холодным, отстранённым, на приказах она отвечала чётким, безличным «да, сэр», и больше ни слова. Ни одной из её прежних колючих шуток, ни одного внимательного, чуть насмешливого взгляда, который раньше так его… выводил из себя? Или цеплял? Теперь была только стерильная пустота. И это было хуже, чем её гнев или обида. Это было окончательно. Он сам убил то хрупкое, едва наметившееся между ними. Осознание этого жгло где-то под рёбрами, смешиваясь с привычной виной за Скотти. Он пытался не думать. Забивал голову рутиной, тренировками, планированием следующих вылазок. Старался не замечать её отстранённости, её подчёркнуто-формального тона. Но это не получалось. Её молчание давило. Её холодный взгляд ранил сильнее любого осколка. Он видел, как она осунулась, как тёмные круги легли под глазами. Вина? Усталость? Он не знал. И не решался спросить. Стыд и его идиотская гордость не позволяли сделать шаг. Однажды вечером, сидя с Ником за картами в их общей комнате, он не выдержал. Тишина давила не только на него. — Кей, — начал он, не поднимая глаз от карт, голос хриплый, чуть тише обычного. — Я тут… Кажется, накосячил. С Купер. Ник медленно поднял взгляд. В его глазах — ни удивления, ни осуждения. Только усталое понимание. Он давно заметил это напряжение, эту звенящую пустоту между лейтенантом и переводчицей. — Заметил, — коротко ответил Ник, возвращаясь к картам. Он не лез с расспросами. Знал Джейсона. Если захочет — скажет сам. — Я… наговорил ей дерьма, — выдавил Колчек, чувствуя, как горят уши. Признаваться в слабости, тем более перед Ником, было непривычно и унизительно. Но молчать — ещё хуже. — После… после видео Скотти… Я был не в себе. Она подошла, а я… Короче, послал её. Ник помолчал, обдумывая карты. Потом тихо вздохнул. — Бывает, Джей. Война. Нервы. Она поймёт. Она… не дура. И видела, как тебе хреново. — Дело не только в этом, — Колчек с силой потёр лицо руками. — До этого… чёрт… Была ещё херня. Я сам виноват. — «Херня»? — Ник вопросительно поднял бровь, но не настаивал. — Короче, вёл себя как мудак, — оборвал Джейсон. Подробности он опустит. Но ему нужен был совет. Или просто… чтобы кто-то выслушал. — Что делать-то теперь? Ник задумчиво посмотрел на друга. Джейсон Колчек спрашивает совета по поводу женщины? Да ещё и этой женщины, к которой он явно был неравнодушен, как бы ни пытался это скрыть? Мир точно сходил с ума. — А чего ты хочешь? — спросил Ник прямо. — Я?.. — Джейсон запнулся. Чего он хочет? Чтобы она перестала смотреть на него так, будто он кусок дерьма? Чтобы вернулась та лёгкость, что была между ними на мгновение? Чтобы перестало так болеть внутри от её холодности? — Не знаю. Просто… заебало это напряжение. Мы в одной команде. Нам ещё воевать вместе. Ник усмехнулся, но беззлобно. — Ну так… Попробуй… не быть мудаком? — Он снова сосредоточился на картах, давая Джейсону время переварить. — Просто… сделай что-нибудь. Не для себя. Для неё. Или для команды. Чтобы она увидела, что ты… не только тот хрен с горы, который на неё орёт. Может, шанс ещё есть. А может, и нет. Но если не попробуешь — точно не узнаешь. И будешь жалеть. Сильнее, чем сейчас. Джейсон молчал. Слова Ника — простые, но верные — застряли где-то внутри. «Не быть мудаком». Легко сказать. Он по-другому не умел. Или боялся уметь? Но Ник прав. Если не попробовать… И вот теперь — КПП. Жара. Рутина. И она — рядом. Но далеко. Как за стеклом. Он видел, как она устала, как морщится от солнца, как профессионально, но бездушно общается с беженцами. Ни одной улыбки, ни одной живой эмоции. Словно выключила что-то внутри себя. И от этого его собственная вина становилась острее. Он сам это с ней сделал. Снова. Как с Джулс. Как со всеми, к кому смел приблизиться. Он ломал их. Или они — его? Он наблюдал за ней, стоя чуть поодаль. Крепко сжимал карабин. Его работа — контролировать периметр. Её — разговаривать с врагами. И он должен был доверять ей. Как солдату. Но внутри всё сжималось от иррационального страха. За неё. Он видел опасность в каждом взгляде, в каждом движении толпы. Он знал, как легко всё может пойти не так. Одна ошибка, одна пуля, один… фанатик. И всё. Эта мысль билась под черепом, заставляя его ещё крепче стискивать оружие. Нужно быть готовым. Солнце едва-едва ползло к зениту, раскаляя воздух до состояния печи, но нечеловеческая жара стояла уже с раннего утра. Ханна поморщилась и вытерла со лба крупные капельки липкого пота. В пропотевшей камуфляжной панаме жарко, без неё — смертельно того хуже. Видала она, как нет-нет да и увозили ребят из патруля с солнечным ударом или перегревом. Лёгкая рубашка-хенли под бронежилетом уже была насквозь мокрой и мерзко липла к телу. Плечи жгло даже под одеждой. Девушка тихо выругалась, ощущая знакомое раздражение от дискомфорта и бессилия перед стихией. — Скорее бы уже они… свалили отсюда, — одними губами прошептала она, наблюдая, как испуганные, измученные беженцы с огромными перевязанными верёвками сумками и баулами суетливо грузятся в специальные автобусы. Американской армии стоило больших усилий согласовать гуманитарные коридоры, чтобы желающие могли покинуть разрушенный Багдад, но и тут не обходилось без происшествий. Колонны автобусов с беженцами то и дело обстреливали свои же. Ясное дело — провокации. Подлые удары в спину. Нападали по-тихому, а потом сваливали на армию США. Особенно ушлые доходили до того, что раздевали трупы американцев, переодевались и устраивали саботаж. Поэтому довольно скоро пришло распоряжение, что именно американские военные должны обеспечить безопасность иракских гражданских, покидающих зону боевых действий, раз армия Ирака этого сделать не в силах. Получалось, с одной стороны, такая вот имиджевая многоходовочка — прекрасный заголовок для американской прессы о том, как Америка спасает Ирак от боевиков, а с другой — удавалось всегда держать руку на пульсе и добивать прячущихся среди мирных фанатиков, которых в такие места тянуло как магнитом. Циничная игра на чужом горе. Кинг одной из первых вызвалась предоставить своих людей для охраны гражданских. Ей нужно было показать свою полезность. Уж, по мнению Ханны, лучше беженцев охранять, чем зачищать кварталы от боевиков-сепаратистов и остатков иракской армии, которые всё ещё сопротивлялись и подчас вели себя как настоящие звери. Изнасилования, грабежи, убийства — война снимала все маски. Совершая налёты на больницы, станции водоснабжения и обстреливая электростанции, они хотели вытравить американцев и легионеров из Багдада, но вредили в первую очередь своим же. Гражданским без воды и электричества приходилось, мягко говоря, туго. Выживать в аду. В отряде, однако, такому решению Альфа-Суки рады были не все. Мрачнее тучи был Колчек, которому торчать без дела, охраняя — по его мнению, потенциальных врагов — женщин, стариков и детей, да ещё и на солнцепёке, было хуже пытки. Его энергия рвалась в бой, в месть за Скотта. Но как бы ни скрипел он зубами в отсутствие Рейчел, перечить её приказам не рискнул. Дисциплина въелась в кровь. Ханна украдкой бросила на него быстрый взгляд: Колчек стоял чуть поодаль от колючей проволоки заграждения, где находился очередной автобус, неспешно заполнявшийся беженцами, лениво, но внимательно скользя глазами по пёстрой, гомонящей толпе. Сильные мускулистые руки, слегка покрасневшие на солнце за дни их дежурства под открытым небом, крепко сжимали карабин. Будто ожидая нападения в любую секунду. Джейсон на секунду расслабился и зевнул, но тут же, опомнившись, помотал головой, приняв снова суровый и невозмутимый вид. Нельзя показывать слабость. Никогда. С Колчеком они почти не общались с того самого их ночного разговора в патио Кэмп-Слэйер. Пропасть между ними стала ещё шире. Ханна буквально вывернула себя наизнанку, распинаясь о своих чувствах, обнажив душу, а он теперь старательно её избегал — то ли из-за своего грёбаного стыда за наркоту, то ли из-за того, что Колчеку в глубине души реально было плевать, кто и что там чувствует и думает. Или он просто боялся? Снова. — Эй, переведи, — резко толкнул её локтем в бок Ник. Он тоже был на взводе. Они с ним в паре стояли у входа в «чистую зону», где уже досмотренные беженцы грузились в автобус. — А, чёрт, извини, — Ханна смутилась, осознавая, что слишком надолго выпала из реальности, глазея на Джейсона. Слишком засмотрелась. Оставалось надеяться только на то, что Кей этого не заметил. Чаще всего она дежурила с кем-то в паре в зоне посадки, так как единственная, кроме Рейчел, знала арабский и могла вполне сносно объясняться с местными. — Отвлеклась. — Чем могу помочь вам, мэм? — обратилась она по-арабски к пожилой женщине, закутанной в чёрное с ног до головы, которая до этого что-то яростно втолковывала Нику. Услышав знакомый и понятный язык, женщина с большим воодушевлением переключилась на Ханну, пускаясь в пространный и злобный рассказ, что ограничения для провозимого багажа, установленные для беженцев, — чистой воды зверство и очередное издевательство со стороны американцев. Ханне оставалось только вежливо, но твёрдо кивать и ссылаться на существующие приказы и распоряжения начальства, которые они, солдаты, должны соблюдать. К счастью, очередь пожилой дамы на посадку вскоре подошла, и она скрылась в душном салоне автобуса, на чём свет кляня Америку и её варварские правила, которые они посмели устанавливать на чужой земле. Ханна с облегчением вздохнула. Ещё одна маленькая битва выиграна. — Что она хотела? — поинтересовался Ник, когда старушка удалилась. — С учётом того, как настойчиво она мне выговаривала, наверно, ни хрена хорошего ты от неё не услышала? — Ага, типа того, — Ханна вкратце пересказала то, что говорила ей женщина. — Недовольна тем, сколько вещей можно взять с собой в автобус, и правилами, которые устанавливают проклятые американцы в чужом доме. Ничего необычного, Никки, всё это мы уже слышали и не раз. Эта ненависть висела в воздухе, густая, как пыль. Девушке показалось, что после услышанного Ник погрустнел. Замолчал с каким-то особенным затравленным взглядом. Словно его задели эти слова. — Её можно понять, — глухо откликнулся он, стараясь не смотреть на девушку и тем более не встречаться с ней взглядом. — Они теряют всё. Дом, привычную жизнь… Кто бы не злился? Ханна удивлённо вскинула брови. Странно было это слышать от Ника Кея, обычно такого же циничного и жёсткого, лучшего друга Колчека, который иракцев не просто не желал понимать, а люто ненавидел. Что с ним сегодня? — Ага, ну да, — неопределённо откликнулась Ханна, решив, что высказывать своё мнение о внезапно нахлынувшей на Ника чувствительности будет излишне. Ей самой иногда тяжело давались подобные контакты с местными. Их боль, их страх, их ненависть — всё это оседало внутри тяжёлым грузом. Ни в чём не повинные, испуганные, беззащитные, они были вынуждены бежать из своих домов. В особенности сердце Ханны больно сжималось при виде чумазых, с огромными голодными глазами детей, которые боязливо льнули к своим матерям или бабкам. Они — самые невинные жертвы этой войны. В «грязной» зоне, вход в которую сегодня патрулировали Нейтан Мёрвин и Питтерсон, уже оставалось несколько человек, когда внимание Ханны привлекла молодая женщина в чёрной абайе и таком же чёрном платке, который практически полностью скрывал её исхудавшее лицо. Обычное дело для местных. В Ираке так одевалась практически каждая. Но было в ней что-то настораживающее. Её движения были скованными, взгляд — бегающим. Ханна ощутила странное волнение. Предчувствие беды. Интуиция, что ли, блядь, проснулась? — Я сейчас, — шепнула она Нику. — Эй, всё в порядке? Что ты увидела? — настороженно спросил мужчина, слегка удерживая её за локоть. — А, да, просто… мне, ну… надо проверить. — Понял, окей. Будь осторожна. Сержант продолжил проверять документы, а Ханна поспешила сквозь толпу, поближе к той подозрительной женщине. Женщина в чёрном ещё была шагах в двадцати от Мёрвина и Питтерсона, когда Ханна оказалась рядом со входом в «грязную» зону. — Ты чё? — лениво откликнулся Нейт, одаривая её своей фирменной пошловатой улыбкой. — По мне соскучилась, что ль, а, кисуль? — Придурок, иди на хер, Мёрвин, не до тебя сейчас, — выпалила сквозь зубы Ханна, продолжая наблюдать за женщиной в чёрном. Отсюда было видно, что та заметно нервничает, постоянно оглядываясь через плечо, будто кого-то искала или боялась. На что? Ханна пошарила глазами по окрестностям. Что там? Ага, многоэтажка. Полуразрушенная. Обычный пятиэтажный дом. Пустые глазницы окон смотрели на площадь. Лицо женщины заплаканное, немного опухшее. Бледная. Как смерть. Тут вроде бы ничего необычного. Многие беженки, которых ей довелось видеть, плакали. С ней два маленьких, испуганных ребёнка. Постарше — мальчик, темненький, с чёрными пушистыми ресницами, лет восьми-десяти, он крепко держал сестру за руку. А младшая — девочка, лет четырёх-пяти. Вдруг женщина остановилась как вкопанная и, закрыв лицо обеими руками, беззвучно зарыдала, крупно вздрагивая. — Мама! Мамочка! — первой всхлипнула девочка и бросилась к матери на шею, но та, выставив руки вперёд, мягко, но настойчиво её оттолкнула. Жест прощания? Странно как-то. Что происходит? Женщина быстро утёрла слёзы и принялась что-то торопливо говорить мальчику. Очень тихо. Не услышать. Паренёк с недетской серьёзностью кивнул, взял за руки снова плачущую сестрёнку и почти силой потянул её к автобусу. Девочка кричала, упиралась и вырывалась. — Что за хрень там происходит? — прошептала Ханна себе под нос, чувствуя, как нарастает паника, и, стараясь не привлекать лишнего внимания, по дуге двинулась к ним. — Купер, куда? Стой! — в коммуникаторе раздался стальной голос Колчека. Ханна вздрогнула от неожиданности, но взгляда от женщины и детей не отвела. — Там женщина, — голос предательски дрогнул. — Что-то происходит, Джейсон. Плохое. Я чувствую. Я знаю. — Ты чувствуешь? — язвительно откликнулся лейтенант. — Я в отряд не гадалку принимал, блядь. Это тебе не полицейский участок! Не неси херню, Купер, и вернись на свою позицию. Немедленно! — Нет, я пойду и проверю, если моя помощь не нужна, то… Мальчик продолжал тащить девчонку, заливающуюся слезами, к автобусу, в то время как женщина, резко развернувшись, почему-то побрела прочь, к разрушенному жилому кварталу. Её спина была напряжена, как струна. — Купер, я последний раз тебе говорю, это приказ! — прорычал в рацию озверевший вконец Колчек. — Вернись, блядь, на свою по… Закончить ему не удалось, потому как девчонка вдруг, ловко укусив своего брата за руку, вырвалась и побежала к матери, крича её имя, а та в свою очередь широко раскинула руки к небу и рухнула на колени посреди пустой площади. Как в молитве. — Стой! Стой! — заорала Ханна в ужасе, попытавшись поймать бегущую мимо девчушку, но та каким-то чудом проскользнула мимо, прямо к своей матери. Как мотылёк на огонь. Девушка хотела было бежать следом, спасти хотя бы ребёнка, но её сбил с ног и повалил на раскалённую землю подбежавший Джейсон. Его тело было тяжёлым, как камень. И в тот момент, когда девочка добежала, оказалась около своей матери и крепко обняла её, раздался сухой, щёлкающий выстрел. Женщина дёрнулась, завалилась на бок, и в следующий миг прогремел оглушительный взрыв. Огненный шар поглотил их обеих. — Нет! — дико заорала Ханна и продолжила вырываться из железных рук Джейсона, но не услышала свой голос. В ушах ужасно звенело. Оглушающий звон пустоты. Так что хотелось сдохнуть, лишь бы он прекратился. Ей что-то так же беззвучно орал Колчек, его лицо было искажено. Он замолчал. Было видно, как лицо его напряглось и он стиснул зубы покрепче. — …ольно? Тебе больно? Тебе… Ты ранен?! — услышала она свой же искажённый крик, когда уши немного разложило. Колчек отполз в сторону и помотал головой, но тут же скривился, его лицо побелело. — Всё. Нормально. Купер, — пошатываясь, Колчек встал, и только сейчас Ханна заметила, что вся его спина — мокрая от крови. Своей? Или той смертницы? — Вот блядь… Пронесло? Раздались одиночные выстрелы. Прицельные. Целились в неё и Колчека. Быстро откатившись за стоявший неподалёку хамви, они тяжело отдышались. Ханна с ужасом разглядела, что руки и плечи Джейсона были сильно разодраны осколками. Раны с виду казались достаточно глубокими и обильно кровоточили. Колчек поймал её взгляд: — Я же сказал, всё нормально, Купер, жить буду. Не разводи панику. И перестань так пялиться на меня, а. Она смутилась. Стало не по себе от его бравады и собственного страха за него. Джейсон сильно рисковал, когда решил закрыть её собой. Бомба могла быть начинена не просто металлическими шариками, а чем-то серьёзнее. — Снайпер, — внезапно догадавшись, встрепенулась Ханна, вспоминая, что подорвавшаяся женщина оглядывалась. — Она смотрела. Та женщина, на дом… Она знала, что её убьют! Колчек слушал её вполуха, прижимая ладонь к раненому плечу, по рации сквозь зубы отдавая приказы группе. — Главный ястреб два-один, всем позывным, у нас контакт. Смертница подорвана на площади рядом с парком южнее Эйрпорт-стрит. Работает снайпер. Здание напротив. По бронированному хамви снова чиркнула пуля, потом вторая. Ублюдок видел, где они спрятались, и отрабатывал прямиком по ним. Играл с ними? Она попыталась выглянуть, но стоило ей немного наклониться, как снова — прилёт. Сука! Вот же сукин сын! — Джейсон, мать твою, — в ярости зашипела Ханна, дёргая Колчека за руку. — Он, блядь, не уйдёт, пока нас тут всех не завалит. Хорошо, если он один и к нему на помощь ещё не мчится пара-тройка его друзей-зверюшек… надо пойти туда… убрать его! — Никки, ты со мной. Купер, Мёрвин и Питтерсон, останетесь охранять автобус. Подкрепление прибудет… — Вот уж ни хера, я с вами. Я видела дом! — Купер. Не спорь! — Я с вами, Колчек. Я покажу дом, должно быть, говнюк засел на крыше или на верхних этажах. Примерно помню, откуда стреляли, — её серо-голубые глаза решительно сузились, губы сжались в тонкую линию. Страх уступил место холодной ярости. Мелкая белобрысая фурия наконец показала свои зубки. — Хорошо, чёрт с тобой, — неохотно процедил он. Спорить было бесполезно, ведь Купер права: к снайперу могла прийти подмога, а Джейсону было, по правде говоря, хреново, поэтому надёжный тыл в лице сержантов Купер и Кея — это то, что сейчас было необходимо. Хотя он и ненавидел это признавать. Он снова поморщился. Мелкие рваные раны на руках и спине кровоточили, каждое движение отдавалось острой болью, но сдаться на милость медикам с поля боя сейчас было не вариант. Не его стиль. К ним наконец под непрекращающимся обстрелом прорвался бледный, но решительный Ник. — Ну, вперёд. Двигались медленно, перебежками, скрытно, прижимаясь к стенам, так, чтобы снайперу не удавалось их засечь. Сучонок стрелял редко, но метко. Все его парни, судя по переговорам в радиоэфире, были целы, а вот несколько мирных он зацепил. Косвенные жертвы. Оставалось надеяться, что те доживут до прибытия подкрепления. — Этот? — Колчек кивнул на обшарпанный дом. Они сидели, прижавшись к стене какой-то бетонной будки. — Да, кажется, он, — негромко произнесла Ханна, и тут же рядом с ней с визгом по стене чиркнула, просвистев, пуля. — Точно он, блядь… какие уж тут сомнения. Джейсон на мгновение едва заметно улыбнулся. Даже в этой ситуации она оставалась собой. Он выглядел бледным. Рукава его коричневой футболки заметно пропитались кровью и теперь стали тёмно-бурыми, но он хорохорился. Думал, не заметно, что ли, что еле на ногах стоит? Ханна украдкой покачала головой. Вот баран упёртый, и ведь ни намёка на то, чтобы заикнуться о помощи. В этом весь Колчек. Лейтенант аккуратно выглянул. — Придётся разделиться, станем несколькими целями — сукиному сыну придётся выбирать, в кого стрелять. Пойдём сразу втроём. Наша цель — скорость, чем быстрее, тем меньше шансов, что он очухается и начнёт палить из винтовки. Работаем чисто. Вперёд, морпехи… До входа в дом — тёмного, как пасть зверя — было метров пятнадцать. Колчек и Кей первыми вышли из укрытия и, низко пригнувшись, быстро двинулись к цели. Ханна замешкалась на считаные секунды, сердце бешено колотилось, как снова раздалась очередь. На этот раз пулемётная. Подкрепление к снайперу? Это ещё что за нахер? Сверху с рёвом засвистели лопасти вертолёта, заставляя красную песчаную пыль взмывать вверх. Она подняла глаза наверх — «ястреб». Свои. Подкрепление всё же прибыло. Наконец-то! Воспользовавшись песчаной завесой, Ханна метнулась к парням. Теперь они втроём стояли, прижавшись к холодной стене. — Главный ястреб два-один, это Киллджой, в здании над вами снайпер, на крыше. — Да я, блядь, догадался. Киллджой, поддержите с воздуха… Прикройте нас! Мы поднимемся на крышу, угомоним говнюка. — Главный ястреб, можем убрать сами… — Нет, я, кажется, ясно обозначил задачу, — зло прорычал Колчек в рацию. Он ненавидел, когда его приказы обсуждают. Тем более лётчики. — Дом, блядь, жилой, вы тут половину жителей положите из-за одного уёбка с винтовкой. Никаких лишних жертв! — Вас понял, Главный ястреб. Эфир с группой подкрепления прервался. Вертолёт начал манёвр, чтобы занять удобную позицию для их прикрытия. — Я пойду первым, Никки, ты следом. Купер — в хвосте, прикрывай тыл. Смотри, чтобы из местняка никто на лестничную клетку не вылез, а то, блядь, этого ещё нам не хватает. Поднимемся на крышу, грохну ублюдка… — Может, в плен? Узнаем, кто его послал, — неуверенно предложил Кей. — Ты чё, сержант? С дуба рухнул? Снайперов в плен не берём, — Колчек зло покачал головой, мол, ну ты и придурок, Никки. — Ну, с Богом. Заходим! Пролёт за пролётом — ступени были выщерблены, пахло мочой и сыростью — они добрались до последнего этажа. Трухлявая дверь, ведущая на чердак, была приоткрыта. Ржавый амбарный замок преспокойно висел на петле. Никого не ждали? Ни единого следа взлома. Очевидно, снайпер был или из жителей дома, или кто-то из местных ему помогал. Свои. Надо предупредить Колчека. — Джейсон, смотри, — зашипела едва слышно девушка. Он зло зыркнул на неё и приложил палец к губам. Молчать! Жестом приказал Нику и Ханне присесть и оставаться на своих местах, а сам аккуратно, но слишком неосторожно из-за ранения толкнул ногой дверь. Из темноты из-за угла на Колчека с диким криком выскочил, очевидно, тот самый снайпер — молодой, почти мальчишка — и наугад пырнул длинным изогнутым ножом. Джейсон ошалело взвыл от боли, схватился за левое плечо, пошатнулся и отступил назад к стене, но карабин из рук не выпустил. Ник среагировал мгновенно и трижды выстрелил. Тело иракца дёрнулось, замерло и безвольно упало навзничь. Тишина после выстрелов оглушила. — Вот мразь… — еле слышно просипел Колчек. Боль в левом плече вспыхнула ослепительной молнией, вышибая воздух из лёгких. Он пошатнулся, спиной прислоняясь к грязной, обшарпанной стене, пытаясь удержаться на ногах. Кровь — густая, тёплая — уже пропитала рукав футболки, стекала по руке. Голова закружилась, перед глазами поплыли чёрные точки. Блядь. Он ранен. Серьёзно? Ханна подскочила к нему в то же мгновение. Её лицо было белым как мел, глаза — огромными от страха, но руки действовали быстро, уверенно. Инстинкты копа взяли верх. Одним резким, отточенным движением она разорвала его рукав. Рана зияла — рваная, глубокая, тёмная кровь пульсировала в ней слабыми толчками. Пиздец. Мысль была холодной, почти отстранённой, будто не о нём. Она увидела рану, и её собственное сердце сжалось от ледяного ужаса. Глубоко. Кровоточит сильно. Это был не просто раненый боец. Это был Джейсон. Тот, чью руку она держала, чувствуя его боль. И теперь… эта близость, это знание делали страх за него почти невыносимым. Нужно действовать. Быстро. Профессионально. Руки дрожали, но она заставила их слушаться. Нельзя паниковать. Не сейчас. Она осторожно усадила его на грязный, пыльный пол, прислонив к стене. Он почти не сопротивлялся, тело было слабым, ватным. — Попробуй… не шевелиться, — голос её звучал ровно, она сама удивилась своему спокойствию. — Всё будет хорошо. Я обработаю… Её прикосновение — когда она поддерживала его, усаживала — было неожиданно мягким. Он чувствовал тепло её рук даже сквозь мутный туман боли и подступающей слабости. Странное ощущение… Безопасности? Заботы? Он не помнил, когда последний раз кто-то прикасался к нему так. С нежностью, а не с похотью или враждебностью. Это было… неловко. И пугающе приятно. — Помочь? — голос Ника, рядом. Взволнованный. Ханна быстро покачала головой, уже раскладывая на полу содержимое своего медпака. Спирт, бинты, гемостатик. Руки двигались почти автоматически, но пальцы всё равно дрожали. Она чувствовала его взгляд на себе. Пристальный. Ожидающий? — Осмотри тело. Крышу. Он мог быть не один, — бросила она Нику, не отрывая взгляда от раны Джейсона. — Я справлюсь. Ник кивнул и исчез в темноте чердака. Они остались одни. В этой душной, пахнущей пылью и смертью тишине, нарушаемой только его прерывистым дыханием и попискиванием рации. Она вскрыла флакон со спиртом. Резкий запах ударил в нос. Кровь всё текла. Пульсировала. Его жизнь вытекала у неё на глазах. Она поймала его взгляд. Глаза его были затуманены болью, но сознание он не терял. Пока. — Эй, Джейсон, смотри на меня, — она щёлкнула пальцами перед его лицом. Голос твёрдый. Нужно, чтобы он был здесь. С ней. — Не отключайся. Говори со мной. Слышишь? Сейчас будет больно. Он приоткрыл глаза шире, с трудом фокусируя взгляд на её лице. — Слышу… Давай уже… — прохрипел он. Губы тронула слабая, кривая усмешка. Попытка пошутить. Даже сейчас. Бравада. Привычная маска, скрывающая страх. Или… попытка поддержать её? Показать, что он ещё здесь? — Только ты… подуй потом, а, Купер? — Ага, как же, — она попыталась улыбнуться в ответ, но губы не слушались. Горло перехватил спазм страха за этого… засранца. — Может, ещё и на ручках покачать? Только бы он выжил! Мысль билась в голове, как птица. Она решительно перевернула флакон, обильно поливая рану спиртом. Он глухо застонал, тело его напряглось, как струна, голова дёрнулась назад, ударившись о стену. Зубы стиснуты до скрипа. Но он промолчал. Выдержал. Бинт. Тампон. Давление. Её руки, перепачканные его липкой, горячей кровью, всё ещё сильно дрожали. Вид крови её не пугал. Пугал тот факт, чья это кровь. Его кровь. И её страх был уже не страхом солдата — это был глубоко личный, женский ужас перед потерей того, кто… кто стал ей дорог? — Селокс, — голос Ника рядом. Он присел на корточки, протянул ей шприц с гранулами. В глазах — тревога и поддержка. — Потом — бинты. Держись, Джей. Она благодарно кивнула, взяла шприц. …Рана была обработана, кровотечение остановлено, когда на чердак ворвалась штурмовая группа. Командир подошёл к ним. — Чёрт… выглядит погано. — Я ещё, блядь, живой… — прохрипел Джейсон, морщась от новой волны боли. — Больно… Вколите чего… пиздец… — Промедол? — спросил кто-то. Ник кивнул. — Давай. Пусть поспит… Ханна дрожащими руками вскрыла упаковку со шприцем. Наклонилась к нему. Лицо его было совсем бледным, губы посинели. — Сейчас вколю. Отключишься ненадолго, ладно? — её голос дрожал, несмотря на все усилия. Он слабо кивнул. Глаза почти закрылись. Она сделала укол. Потом, не думая, подползла ближе, подставила своё плечо, чтобы он мог облокотиться, не сидел на грязном полу. Чтобы почувствовал тепло. Живое тепло. Чтобы не был один в этой боли. Он откинул голову ей на плечо. Тяжело. Её запах — пыль, пот и что-то ещё, её собственное — ударил ему в нос сквозь боль и подступающую дурноту от лекарства. Он почувствовал мягкость её волос у своей щеки. Нежность её прикосновения, когда она машинально погладила его по колену. Этот жест — простой, бессознательный — пронзил его сильнее ножа иракца. Он видел, как она тут же смутилась и одёрнула руку. Но он успел. Прежде чем сознание окончательно растворилось в темноте, его здоровая рука нашла её ладонь — тонкую, почему-то очень холодную. Пальцы их слабо сплелись. — Эй, Купер… — прошептал он, голос был уже совсем тихим, почти неслышным. Он повернул голову, их взгляды встретились. В его глазах — уже не боль, не страх. Что-то другое. Тихое. Глубокое. — Спасибо… — Он сглотнул. — Я… твой должник. Её запах… солнце… море… Жизнь. Он увидел её по-настоящему. Красивую. Сильную. Добрую. Почему он был слеп? Последняя мысль, прежде чем он провалился в темноту, крепко сжимая её пальцы. Время остановилось. Или растянулось в липкую, вязкую вечность. Ханна сидела на жёсткой пластиковой скамье в стерильно-белом, гулком коридоре полевого госпиталя. Запах хлорки и карболки резал ноздри, смешиваясь с едва уловимым, но вездесущим запахом крови и страдания. Мимо бесшумно скользили медики в зелёных халатах, проносили каталки с ранеными, накрытыми простынями — кто-то стонал, кто-то молчал страшно, нечеловечески. Конвейер боли. Она старалась не смотреть, уставившись на белую стену напротив, на которой плясали тени от редких ламп. Дверь операционной оставалась закрытой. Неприступной. За ней — он. Джейсон. Что с ним сейчас? Мысли метались, одна страшнее другой. Она снова и снова прокручивала в голове последние минуты на том чердаке. Его бледное лицо, его боль, то, как он держал её руку перед тем, как отключиться… «Спасибо… За жизнь». Эти слова эхом отдавались в её голове. Что он имел в виду? Просто благодарность за первую помощь? Или что-то… большее? Она комкала в руках край своей грязной, пропитанной его кровью формы. Чувство вины — острое, как осколок стекла — вонзилось в сердце. Обещание Скотту. «Приглядывай… будь рядом, когда понадобится…» Она не уберегла. Он ранен. Серьёзно. Из-за неё? Из-за того, что она настояла идти с ними? Или это просто война, слепая и безжалостная, которая рано или поздно добирается до всех? Она закусила губу, пытаясь прогнать слёзы. Сейчас не время для слабости. Он там, борется. Она должна быть сильной. За них обоих? Парни, Ник и Джоуи, вернулись с базы почти сразу, как приземлилась вертушка. Джоуи нервно расхаживал по коридору, как тигр в клетке, бормоча про Альфа-Суку и неизбежный разнос. — Альфа-Сука выебет нас в жопу, клянусь, — ныл он, заламывая руки. — Лейтенанта проебали… Ник устало потёр переносицу и покачал головой. Несмотря на все эти тупые сальные шуточки и видимую весёлость, Джоуи был ужасным занудой. Он подошёл к Ханне. Сел рядом. Долго молчал, просто глядя перед собой. Потом повернулся к ней. — Идём, иначе, если опоздаем, выебет дважды. А ты, Хан? — Дождусь, — голос был тихим, но твёрдым. Она не могла уйти. Не сейчас. Это было не из упрямства, не из-за какой-то дурацкой субординации или желания узнать новости первой. Это была глубокая, внутренняя потребность. Быть здесь. Рядом. Хотя бы так. Пока она не будет уверена, что он… что он будет в порядке. Осознание, насколько он стал ей важен — не просто командир, не просто сложный человек, а он, Джейсон — ударило с неожиданной силой. И испугало её ещё больше. Ник посмотрел на неё внимательно. Долго. В его взгляде не было осуждения. Скорее… понимание? Он ведь знал. Знал, что Джейсон накосячил тогда в патио. Знал, что Колчек потом мучился, что спрашивал совета. И теперь Ник видел её — бледную, испуганную, но упрямо сидящую здесь. «Не быть мудаком… Шанс ещё есть…» — пронеслось в голове у Ника с кривой усмешкой, адресованной другу за этой дверью. Кажется, его шанс прямо сейчас сидел на этой скамейке и дрожал от страха за него. Ник едва заметно улыбнулся одним уголком рта. — Окей, как скажешь, — сказал он мягко, поднимаясь. Коротко похлопал её по плечу — жест товарищества, поддержки. — Ну давай… Держись. Он крепкий. Выкарабкается. Он кивнул Джоуи, и они ушли, оставив её одну в гулком коридоре, наедине с тиканьем невидимых часов, запахом беды и своей отчаянной, почти молитвенной надеждой. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, и снова уставилась на дверь. Ждать. Просто ждать. Потому что уйти она не могла. — О, ты ещё здесь! — выскочившая из операционной рыжеволосая и высокая Рут Харрис, местная молоденькая докторша и по совместительству ещё и полевой хирург, одарила Ханну самой обворожительной, но уставшей улыбкой. — С твоим другом всё в порядке. Как здесь все любят говорить: «Жить будет». Но с его осколочным, конечно, пришлось повозиться. Почти два часа. Не меньше десятка металлических шариков вытащили, ты прикинь? — Это хорошо, спасибо, — девушка выдавила из себя усталую улыбку, на самом деле ощущая огромное облегчение. Гора с плеч. Страх за Джейсона немного отступил, и на смену пришла оглушающая усталость. — Могу я его увидеть? — А, да, разумеется. Его уже должны были перевести… Док быстро полистала листы на планшете. — Двадцать третья, прямо по коридору и налево вверх по лестнице, там увидишь. Только он в отключке. Мы оперировали под общим, оказалось, что на новокаин у него реакция… Ханна благодарно кивнула доктору Харрис и тихо пошла в указанном направлении. Коридоры роскошной, но осквернённой войной клиники казались бесконечными. Мраморный пол отражал тусклый свет ламп. От предчувствия, от стен этого места становилось зябко, несмотря на жару снаружи. Она нашла палату двадцать три. Дверь была приоткрыта… Джейсон лежал на высокой больничной койке, накрытый тонкой белой простынёй до пояса. Бледный. Неподвижный. Только грудь мерно, почти незаметно, вздымалась в такт монотонному, раздражающему писку медицинских приборов рядом. Его лицо во сне было неузнаваемым. Ушло привычное напряжение из челюстей, разгладились складки на лбу. Он выглядел… спокойным? Нет, скорее, опустошённым. Беззащитным. Как ребёнок, измученный долгой болезнью. Тихо, стараясь не шуметь, она вошла, оставив автомат у стены. Подошла ближе. Смотрела на него долго, не отрываясь. Вот он — Джейсон Колчек. Лейтенант. Её командир. Человек, который наорал на неё у тира, оттолкнул на пляже, чуть не сорвался в патио на её глазах, был готов снова утонуть в своём дерьме. Человек, который вызвал у неё столько злости, обиды, разочарования. И тот же человек, который не раздумывая бросился, чтобы закрыть её своим телом от взрыва. Который доверил ей вести машину под огнём. Который держал её руку, прежде чем отключиться, и прошептал «спасибо». Тот, чьё скрытое страдание она увидела во сне и почувствовала тогда, в патио. Какой из них настоящий? Она смотрела на его тёмные, густые ресницы, лежащие на бледных щеках. На упрямый изгиб губ, сейчас расслабленных. На каштановые волосы, аккуратно подстриженные, но сейчас растрёпанные. Ей нестерпимо захотелось протянуть руку и коснуться их. Просто убрать прядь со лба, почувствовать их мягкость под пальцами. Убедиться, что он — тёплый, живой, реальный. Это желание было не просто нежностью. Это была глубокая, почти физическая потребность в подтверждении, что он выжил, что он здесь. Она вспомнила его кепку, валявшуюся рядом на тумбочке — грязную, потёртую, исписанную маркером. Вечный его атрибут, его броня. Без неё он выглядел иначе. Моложе? Уязвимее? Ханна криво усмехнулась про себя — вся база судачила, спит ли он в ней. Теперь она знала — нет. И от этого знания стало почему-то грустно. Эта кепка была частью его защитной стены, которую он так отчаянно возводил. А сейчас… стена лежала рядом, бесполезная. А он — обнажённый перед ней, во всех смыслах. Видеть его таким — спящим, беспомощным — было странно, почти неправильно. Будто она подглядывает за чем-то очень личным, скрытым. Это вызывало сложную смесь чувств: облегчение от того, что он жив; острую, щемящую нежность, которую она так долго подавляла; страх — за него, за будущее, за эти новые, непонятные чувства внутри неё самой; и… глубокое, тихое принятие. Да, он был сложным. Колючим. Опасным — для себя и для других. Он носил в себе тьму. Она видела её отблески. Но видела и другое. Ту боль, что лежала в основе его гнева. Ту силу, что позволяла ему держаться на плаву, несмотря ни на что. Ту уязвимость, которую он так отчаянно прятал. И сейчас, глядя на него спящего, она поняла, что принимает его всего. Целиком. Со шрамами на спине и шрамами в душе. Её лейтенанта. Её… Джейсона. Губы её дрогнули, глаза снова защипало от непрошеных слёз. Облегчения? Страха? Или этой новой, пугающей близости? Она быстро вытерла их тыльной стороной ладони. Хватит. Док сказала, всё будет хорошо. Она аккуратно пододвинула скрипучее пластиковое кресло поближе к койке. Села, поджав под себя ноги. Решила просто посидеть рядом. Побыть его молчаливым стражем. Обещание Скотту теперь ощущалось иначе — не как долг, а как… естественное продолжение того, что она чувствовала. Она побудет здесь. Просто будет рядом. Тело, измученное адреналином и бессонницей, постепенно расслаблялось. Монотонное пиканье приборов убаюкивало. Тёплое закатное солнце пробивалось сквозь щели в жалюзи, золотой пылью оседая на полу. Она закрыла глаза — лишь на минутку. И незаметно для себя уснула, охраняя его покой. Он очнулся резко, как от удара. Первое ощущение — тупая, ноющая боль в левом плече. Потом — липкий пот на коже. И обрывки сна — яркие, душные, слишком реальные. Мать, отец, старый дом в Оберне, их крики… Побочка от промедола, ясен хуй. Он слишком хорошо знал эти наркоманские трипы в прошлое, вытаскивающие наружу самое дерьмо. Он болезненно поморщился, провёл ладонью по глазам, пытаясь стереть навязчивые образы, вернуться в реальность — куда бы она ни вела. Память неохотно восстанавливала последние сутки: чердак, нож, боль, её лицо близко-близко… Он осторожно приподнялся на локтях, потом медленно сел. Голова слегка кружилась. Чего? Купер? Она? Она-то тут что делает? Взгляд споткнулся о кресло у его койки. Ханна. Спала, свернувшись в кресле, подтянув колени. Лицо — безмятежное, до странности мирное для этого места. Рядом на полу — её ботинки, у стены — карабин. Она ночевала здесь. В этом сраном кресле. Ради него? Чудна́я. Невероятная. Внутри шевельнулось что-то тёплое, давно забытое, смешанное с растерянностью. Он криво усмехнулся. Когда о нём последний раз так пеклись? Наверное, никогда. Или так давно, что он забыл. Мама?.. Да. Но это было в другой жизни. Он смотрел на неё, на то, как мягкий утренний свет золотил её растрёпанные светлые волосы, на ресницы, отбрасывающие тень на щёку. Контраст между ней и им — тем, кем он был, тем дерьмом, из которого пытался выползти, — резанул остро, как нож. Он не достоин её. Ни её присутствия, ни её заботы. Почему-то вспомнилась его убогая, пропахшая безнадёгой халупа в Бостоне. Представил её там, в том кресле… Бред. Она заслуживает нормальной жизни. Не его ада. Эта мысль легла на душу тяжёлым, горьким камнем. По лицу спящей Купер пробежала тень, ресницы затрепетали. Она поворочалась, уткнулась лицом в руку, прячась от света, и снова затихла. Он медленно свесил ноги с койки. Осмотрел себя — дурацкая больничная рубаха с завязками на спине. Шикарно. Надо найти шмотки. И убраться отсюда. От неё. Пока он снова всё не испортил. Он осторожно встал, стараясь не скрипнуть койкой. Подошёл к ней. Присел на корточки рядом с креслом. Близко. Чувствовал тепло её дыхания. Запах её кожи — солнце, пыль и что-то тёплое, сладкое. Захотелось дотронуться. Просто проверить — реальная? Тёплая? Пальцы сами потянулись к светлой пряди, выбившейся из пучка. Коснулся — легко, почти невесомо. Волосы оказались мягче шёлка, как он и думал. Бессознательный порыв — прикоснуться к этому свету, к этому настоящему, пока не сработал инстинкт закрыться, убежать. Она вздрогнула, как от разряда, резко распахнула глаза. Сон слетел мгновенно, сменился испугом, непониманием. — Блядь, Колчек! — выдохнула она, дёрнувшись в кресле. — Напугал до усрачки! — Прости, я… — он быстро отдёрнул руку, кровь бросилась в лицо. Идиот. Попался. — Не хотел… будить. — Голос прозвучал виновато, негромко. — Удивился… что ты тут. Приятно… удивился. Щёки её вспыхнули румянцем. Она тоже выглядела смущённой, растерянной. — Д-да… неожиданно… — начала она, запинаясь, пытаясь встать. — Я… убедиться хотела, что ты в порядке… Мне лучше уйти… Тебе отдыхать надо… Он поднялся, шагнул назад, чтобы дать ей место. Их движения были нескоординированными, неловкими. Она встала из кресла, качнулась — и они синхронно врезались лбами. Несильно, но ощутимо. Оба отшатнулись, глядя друг на друга с ошарашенным видом. А потом… она тихо фыркнула, потирая лоб. — Чёрт… Больно, — прошипела она, но в глазах уже зажглись смешинки. — Слышала про стальные бошки морпехов, но не настолько… И он рассмеялся. Неожиданно для себя. Тихо, хрипловато, но по-настоящему. Этот звук — такой редкий для него — сломал лёд, растопил напряжение последних недель. И она, глядя на его смеющееся лицо — такое другое, живое — рассмеялась в ответ. Легко, звонко. Их общий смех — нелепый, неуместный здесь, в госпитале, посреди войны — прозвучал как освобождение. Как первый тёплый день после долгой зимы. На мгновение они были просто Джейсоном и Ханной. Двумя людьми, нашедшими секунду абсурдной лёгкости посреди ада. Он протянул руку, помог ей окончательно встать. Её ладонь в его — маленькая, тёплая. Он задержал её руку на мгновение дольше, чем следовало. Она подняла на него глаза. Загорелое лицо, веснушки, губы — чуть припухшие, помнящие его поцелуй? Его собственные губы пересохли. Он видел отражение своего лица в её ясных, смеющихся глазах. Спокойных. Тёплых. Запах её кожи… Он снова тонул. — Вообще-то ты тоже… — сорвалось с его губ. — Что «я тоже»? — она вопросительно склонила голову. — …ты тоже морпех, — закончил он почти шёпотом, сам не замечая, как наклонился к ней ещё ближе. Взгляд зацепился за её губы — чуть припухшие, мягкие. Воспоминание о другом поцелуе — том, диком, на грани отчаяния, в Кувейте — вспыхнуло и погасло. Этот момент был… другим. Тихим. Хрупким. Он видел её здесь, сейчас — не просто Купер, не просто солдата. Видел ту, что просидела ночь у его койки. Ту, чей спокойный взгляд недавно помог ему не утонуть в своей ярости и стыде. Чувство благодарности — тёплое, непривычное — поднялось из глубины, смешиваясь с нежностью, которую он едва осмеливался признать. Он не думал. Он чувствовал. Потребность закрепить этот момент. Эту невероятную лёгкость, возникшую между ними. Он коснулся её губ своими. Осторожно, почти невесомо, пробуя. Губы у неё оказались мягкими, тёплыми, ответили лёгким, едва заметным движением. Никакого напора, никакой борьбы, как тогда, в Кувейте. А сейчас… удивительная простота и естественность этого касания, словно их губы всегда знали дорогу друг к другу. Он чуть углубил поцелуй, всё так же бережно, боясь спугнуть это мгновение, боясь снова всё разрушить своей привычной грубостью, своим страхом. Привкус утреннего кофе на её губах. Запах её кожи. Это было просто. Чисто. И пугающе правильно. Джейсон отстранился первым. Медленно, неохотно. Заставил себя встретиться с ней взглядом. Ханна стояла не двигаясь, глаза её были прикрыты, на щеках — лёгкий румянец. Потом она медленно открыла глаза. В них — глубина, тишина, что-то очень личное. Она прикусила нижнюю губу, словно обдумывая, потом сделала шаг вперёд и прижалась лбом к его лбу. Её близость — после его поцелуя, после всего — была почти шокирующей. Её доверие. Оно ощущалось физически, теплом её кожи, лёгким запахом её волос, касающихся его щеки. Он замер, боясь дышать. Мир снова сузился до этого касания, до их общего дыхания в тишине больничной палаты. — Только не вздумай сейчас извиняться, ладно? — её голос — хриплый полушёпот, но в нём смешинки. Она поняла. Поняла его страх перед словами, перед необходимостью объяснять то, что он сам не до конца понимал. — Не порть момент. Он усмехнулся. Тихо, но по-настоящему. Она читала его как открытую книгу. И не осуждала. «Просто будь». Её невысказанные слова звенели в тишине. — И не подумаю, — ответил он так же тихо. Это было не просто согласие. Это было обещание. Молчаливое признание: да, я здесь, с тобой, в этом моменте. Без масок. Начало. Чего-то нового, непонятного, но… настоящего? Ханна не видела его лица, прижавшись лбом, но почувствовала вибрацию его тихого смеха, его улыбку. Она сама улыбнулась в ответ. Он осторожно, словно боясь разбить хрупкое стекло, обнял её за талию. Его руки — сильные, но сейчас удивительно бережные — притянули её чуть ближе. Он позволил себе эту близость. Просто стоять так, дышать одним воздухом, чувствовать её тепло. Это было непривычно. Странно. И… необходимо. Как глоток воды после долгой жажды. Он не думал о будущем, о войне, о прошлом. Был только этот момент. Она. И он.