Часть 6

Брок Рамлоу едва не седеет остатками волос, когда один из вояк сообщает ему о пропаже дочери. Обнаруживают это даже не на следующий день. Он успел решить, что Грейс обиделась, поэтому не пришла после ссоры. Точнее не так. Утром он думал, что она просто спит, так как устала за всё время, что была с ним рядом. От этого сердце сжималось и трепетало от отцовской любви. В обед думал, что она решила приготовить что-то из его любимых блюд и дверь вот-вот распахнется, впустит её отдохнувшую, со шлейфом крышесносного аромата не больничной еды. От этого бурчал желудок, а глаза кололо от наступающих слез. И когда он успел стать таким сентиментальным? Кома может изменить кого угодно. Когда она не пришла и вечером... Вот тогда он подумал про обиду. Стало ли ему стыдно? Нет. Всё, чего он хотел, чтобы она была в безопасности. Поэтому и вины за перепалку не чувствовал. Перебесится и простит. Бывало и хуже. Он творил вещи и страшнее, но дочь прощала из раза в раз. Спал беспокойно, в сердце поселилась тревога. Это он попросил телефон у одной из медсестёр и набрал номер, который не забыл бы и после крошения черепа. Но не услышал её ответа, только нежный весёлый голосок, который направлял его на автоответчик. Тогда пришлось использовать силу убеждения и просить одного из вояк, что охраняли палату, проверить дом. А уже в обед, на следующий день, он узнал правду. Что в доме ее не было. Постель разворочена, будто вытащили сразу оттуда. Вещи из шкафа вытряхнуты, но ничего ценного не пропало. Первая мысль - Гидра. Отрубишь одну голову, на её месте вырастут две новые. Они с Роджерсом срубили много голов, очень много, почти все. Но несколько осталось, в этом Брок уверен. После известия ему не до лечения. Таблетки в горло не лезут, датчики и уйма проводов просто раздражают. Отец ходит из стороны в сторону и не знает с чего начать поиски, кто это мог быть. Наплевав на правила, он курит впервые после того, как пришёл в себя. Благо его надзиратель лояльный, вошёл в положение. Да и вентиляция в этой клинике что надо. Роджерс появляется чуть позже, ближе к вечеру, и вид его виноватый.

Что-то знает...

Они пялятся друг на друга достаточно долго, прежде чем Рамлоу взрывается. — Что, блядь?! Мне твоё виноватое хлебало втошнилось уже. Говори или проваливай. — Я виноват. Мои люди не уследили, каждый ответит. — Ответит? Если на человека нельзя положиться, его нужно гнать в шею, Роджерс. В нашей работе подобное может стоить жизни. Что известно? Ты же за этим пришёл. Не тяни. Она жива? — Уверен в этом. — Знаешь где её удерживают? Какие требования? Зимний? - уверенность капитана его слегка успокаивает. Теперь нужно убрать эмоции и думать холодной головой. Хотя это сложно. Роджерс никогда не пожертвует своим другом ради Грейс. Придётся действовать решительно и незаконно. — Баки изчез. Я не уверен, но есть подозрения, что это именно он похитил её,- выглядит виноватым, глаза в пол. И тут для Брока всё становится кристально ясным. Он даже чуть успокаивается сперва. До того, как вспоминает последнюю встречу дочери и солдата. Тогда он закуривает снова, не обращая внимания на вздернутую бровь капитана. Ходит из стороны в сторону, покусывая губы. Он хотел уберечь её, когда придумал идею с экстренным алгоритмом, а в итоге подписал ей приговор, заточил её где-то с тем, от кого она желала освободиться. — Уверен в этом. — Вы что-то знаете, не так ли? Тогда скажите где искать и мы вернём их обоих. Я должен поставить в известность, что возьму джет. Или это в городе? Нам нужен транспорт? Какой? — Никакого, - его голос отчаянно хрипит, с надломом. Брок присаживается на край кровати и тушит окурок в чашке с водой. Он хотел бы рассказать хоть что-то, дать намёк, знать лично, но нет. Ничего. В этом и заключается смысл экстренного алгоритма. Роджерс смотрит пристально и пытается понять такую резкую смену боевого настроя на обреченность. — Я не понимаю. — Мне пришло это в голову очень давно. Экстренный алгоритм действий на случай опасности или моей смерти. Солдат должен защитить её, во что бы то ни стало. Он обустроил не менее 5-6 мест, где они могли бы укрыться надолго. По всему миру. И мне не известны координаты. Всё в его голове. Черт возьми! Я думал, что так безопасно! Но теперь... Ночью, перед тем, как мы рассказали тебе правду, она просила его обнулить. Он травмировал её и... — Баки не причинит ей вреда. — Баки может и не причинит, но это ведь не он. Я запер её в ловушке с монстром. Своими руками. Моя милая девочка... Я так сожалею. Впервые Стив видит такие эмоции на лице командира. Конечно же он не прекратит поиски. Капитан будет искать, рыть землю носом, если понадобится, унижаться и просить, но найдёт. Камер теперь придостаточно на каждом углу, Старк сможет обеспечить обнаружения по лицам. Рано или поздно, кто-то из них найдётся, по другому и быть не может...

***

— Ты уже думал, чем хочешь заняться после того, как с Гидрой и прошлым будет покончено? - Грейс изгибает бровь, внимательно наблюдая за сложностью эмоций на его лице. Она крепко держит чашку с горячим чаем, сидя совсем рядом с камином. — Не понимаю вопрос. — Джеймс, твоя война когда-нибудь будет окончена. — Тебя нужно защищать. — От кого? Я... Ты ведь знаешь, что я собираюсь в университет? Хочу получить образование. Построить карьеру. — А...? - он хочет быстро уточнить свое место в её будущем, но затем поджимает губы. — Так... Что бы ты хотел делать? Есть множество возможностей, с твоим навыками, - Рамлоу очень проницательна и сразу улавливает его настроение, но решает не вести разговор в это русло, — Ты мог бы тренировать новобранцев или, например, стать командиром боевой группы, как папа. Или... — Мне нет места в обществе мирных людей. — Но ты же человек. Хороший человек. — Или был им когда-то. Так давно, что даже не помню как это. — У тебя не было возможности вспомнить, не было возможности выбирать. Но посмотри на себя... Мы здесь. Ты принимаешь решения сам, я не отдаю приказы. И ты вспомнишь. Обязательно. Просто нужно время. Стив... - ей приходится сглотнуть и сделать паузу от того взгляда, которым он награждает её за одно лишь упоминание этого имени, — Мог бы добиться оправдания, учитывая данные, которые есть на Гидру. Ты не был добровольцем. Ты даже не считал себя человеком. И все эти условия «обслуживания»... — Мне не нужна помощь. Не от него. — Зима тоже закончится. Мы не будем здесь вечно. То, что было между мною и Стивом не должно влиять на вашу дружбу. — Я ведь уже говорил — он ищет во мне того, кого давно нет. Грейс оставляет попытки затронуть эту тему. Слишком рано. Возможно, эта зима пойдёт ему на пользу, позволит вспомнить хоть что-то значимое и сменить гнев на милость в отношении Роджерса и их дружбы.

***

За исключением моментов, когда Грейс слушает музыку или смотрит фильм, в шале тихо, но эта тишина почти её не пугает. Сперва она казалась мёртвой, вытягивающей силы, но теперь в ней есть что-то даже уютное. Как бы ни было странно, после страсти на кухне они будто стали только дальше друг от друга. Грейс ведет себя осторожно, из страха спровоцировать, он держит дистанцию из уважения к её страхам. Касаний становится даже меньше, чем в первые недели прибывания в этом доме, когда она злилась. Они почти не говорят о чувствах, так и спят в разных комнатах. Барнс даже боится, что они зашли так далеко, что теперь её страх перед ним никогда не отступит. Поэтому принимает решение сближаться иначе, дозированно, безопасно. Он подмечает удачный момент, когда Грейс читает у камина. Молча ставит чашку с тёплым кофе на столик и садится в кресло напротив. — Спасибо. Даже сидя у огня мне как-то прохладно, - Грейс с удовольствием делает несколько жадных глотков и возвращает чашку на свое место. — Что ты читаешь сегодня? — Книжный вор. — Можно послушать? — Боюсь, тебе будет неприятно. В ней есть описание войны и... — Я не стеклянный, - получается грубее, чем ему хотелось бы. — Я не помню войну. Точнее именно ту не помню. — Ладно. Грейс устраивается поудобнее, подогнув ноги и укутавшись в плед. Пламя в камине отбрасывает мягкий тёплый свет, добавляя уюта этой гостиной. Запах горящих дров смешивается с ароматом кофе, остывающего на столике. Читает вслух не только потому что он попросил, но и чтобы избежать неловкого молчания, которое неизбежно преследует их после как шагнули чуть дальше, чем были готовы. Чем она была готова. Слова, складно написаные на пожелтевших страницах, заполняют пространство между ними, делая его не таким холодным и пустым. Оба незаметно для себя расслабляются под монотонный звук её голоса. —... Когда школа на время закрылась на Рождество, Лизель даже пожелала сестре Марии... ммм... Фро-хэ Вай-нак-хтен (Frohe Weihnachten (нем.) — Счастливого Рождества), прежде чем уйти. Зная, что Хуберманны фактически бедны... — Фрое Вайнахтен. Мягче. Ударение не на тот слог, - солдат поднимает взгляд от камина и как-то даже собирается весь, встретив её вздернутые брови. Ведёт живым плечом, будто оправдываясь, — Так звучит пожелание на немецком. — Вау. Это так непривычно. — Что именно? Немецкий? — Нет. То, что ты меня поправляешь, а не наоборот. Мне нравится. Почитаешь теперь ты? — Я...не уверен. - с большим сомнением он принимает потертый томик из её рук. Не многим людям доводилось видеть Зимнего солдата с книгой. Точнее - почти никому. Ещё точнее - только семье Рамлоу. Бионические пальцы выглядят неестественно рядом с тонкой бумагой. Глаза нервно бегают по строчкам художественного текста. Он безуспешно пытается вспомнить когда читал что-то помимо целей, отчётов или инструкций. Джеймс открывает рот и тут же закрывает обратно, хмурит брови. Его желание сделать всё безупречно заставляет её улыбнуться. — Просто начни. Всё получится само собой. Его голос сперва сухой, безжизненный, словно действительно читает отчёт, но спустя несколько абзатцев появляются интонации, знаки препинания, паузы в нужных местах. Он не привык к длинным предложениям, но старается. К концу первой главы тон уже более ровный. Грейс наблюдает, не отводя глаз. Даже дышит через раз. Ей кажется, что кто-то завладел его разумом и читает ей «Книжного вора». Тело его, а голос будто чужой. Во время чтения его речь не похожа на более привычные резкие точные ответы. Есть в этом что-то... мягкое, бархатистое, давно забытое. Может он говорил так раньше? До Гидры, до войны. Было бы интересно послушать. — Ты звучишь так, будто... Будто кто-то другой, - сразу же подмечает она, как только он замолкает, окончив ещё одну главу. Барнс отрывает глаза от книги и она успевает заметить искорку человеческих эмоций. Ему нравится читать ей, пусть даже не признается в этом. Зато разум солдата подчерпнул для себя новые выражения и эпитеты. Командир бы им гордился... Живая речь, солдат. На миссии нужно уметь говорить плавно, без твоей роботизированой точности. Нужно уметь импровизировать. — Не могу вспомнить когда говорил так много и долго. Она хочет дотронуться к нему, но останавливает себя. Чувствует одновременно восхищение, что смог, и жалость, что слишком долго не имел такой возможности. — Значит, будем практиковаться, - решительный кивок подтверждает сказанное. — Будешь читать мне каждую ночь. — Каждую? - в его голосе мелькает намёк на улыбку. — Ну… пока книга не кончится. А потом возьмём другую. - она свешивает голову с дивана, глядя на него снизу вверх. — Ты знаешь ещё какие-то языки? — Русский. Немного немецкий. Польский. И… французский. - последнее слово звучит особенно чётко, с чужим акцентом. Грейс фыркает, слегка завистливо закатив глаза: — Скажи что-нибудь на французском. — Tu es belle, Grace, - Джеймс склоняет голову, глядя прямо на неё. Он знает её слишком хорошо и прекрасно понимает какой эффект производит. — Что это значит? - её щёчки краснеют, а глаза блестят. — Ты красивая, - отвечает спокойно, будто констатирует факт. Грейс закрывает лицо руками, чтобы скрыть улыбку, но сердце уже бьётся слишком громко и часто.

Он ведь не должен уметь так… Где-то подсмотрел? Уверена, что Гидра не учила его флиртовать. Или я чего-то не знаю?

Баки закрывает книгу и кладёт её на колени. Несколько секунд смотрит в окно, потом снова на неё и тихо добавляет: — Спасибо, что читаешь. Здесь тишина… она не мешала мне раньше, до того как я встретил тебя, но теперь... Её хочется заполнить. — Завтра читаешь ты. Мне нравится слушать твой голос, - Рамлоу поднимает голову и ложится нормально. Плед больше и не нужен - теперь она горит от его слов. Следующим вечером, после ужина, заваривая чай, она планирует снова устроиться у камина, ожидая, что придётся самоотверженно развлекать обоих чтением. Ведь не уверена, что он воспринял её слова всерьёз. Но когда она входит в гостиную, её ожидает сюрприз: Джеймс уже сидит в кресле, с книгой в руках. — Ты опередил меня, - она неловко замирает с двумя чашками в руках. — Думал... Ты просила читать меня. - он едва заметно пожимает плечами. — Да, но я не думала, что ты захочешь. Неееет, - заметив его попытку передать книгу, возражает она. Ставит одну чашку рядом с ним на столик, а вторую на пол. Ложится прямо на ковёр, подставляет голые ступни ближе к жару огня. — Поздно отказываться. Сегодня ты, а завтра я. Тихий смешок с той стороны, где он сидит, заставляет её повернуть голову, удивлённо ища глазами его обладателя, но Джеймс уже раскрыл книгу и начинает читать. Голос сперва снова такой...будто нужно связки смазать WD-40, но уже увереннее, как если бы он репетировал, пока ждал её. В общем-то так и было, но ей знать не обязательно. Она слушает и с удивлением замечает, что ловит не столько сюжет, сколько каждое движение его губ, каждую паузу. Думает о том, что им уже довелось пережить и что ещё придётся. Ещё пару месяцев назад ей казалось, что больше никогда его не увидит, а теперь он читает ей вслух... Возможно, её зимняя тюрьма, не такая уж и ужасающая. А потом её мыли утекают в Вашингтон. Через неопределённое время Барнс закрывает книгу, положив закладку между страниц, но она не замечает. Слишком погрузилась в себя. — О чем ты думаешь? — Знаешь... - Грейс моргает несколько раз, будто только что вынырнула из сна, — Много всего можно обдумать, когда каждый день похож на предыдущий. Думала о том, как там папа. Чувствую вину за его увечия, ведь... Это я уговорила его рассказать всё Роджерсу. Из-за меня он пострадал. — Я благодарен тебе за это. Мне жаль, что так вышло с командиром, - он говорит неуверенно, замечая её печаль. Настроение этого вечера кардинально отличается от предыдущего. — Благодарность. Жалость. Ты и слов таких знать не должен, не то что чувствовать, - Рамлоу отворачивается, закрывает глаза, потому что режет от наступающих слез. — Вот поэтому всё было не зря. Ты больше не оружие. Это стоит многого. Просто... Просто услышать бы его голос. Хотя бы пару слов. «Я в порядке, Грейс» или даже ядовитое «Я же говорил, что так будет». Мне было бы достаточно. — Прости. — В конце концов, отец знал о рисках, когда разрешал тебе продумать экстренный алгоритм действий, - она вытирает мокрые дорожки слез и поднимается. Берет свою чашку и его, несёт на кухню, но мыть нет ни желания, ни настроения. Оставляет на завтра. Не долго думая, достаёт мясо из морозильной камеры и вдруг хмыкает.

Черт возьми... Я, блядь, привыкаю к жизни здесь и это пугает.

Без магазина в непосредственной близости, с запасами, которые нужно рассчитывать на определённое время. Это здорово упрощает жизнь. Не думаешь слишком долго «А что приготовить?» Джеймс не следует за ней, хоть это даётся ему сложно. Он чувствует вину. Даже с особым трудом подавляет порыв достать спутниковый телефон, который тут, к слову, конечно есть. Он лежит ближе, чем она может себе представить. В потайном отсеке книжного стелажа. Не выдаст их местоположение. Не так скоро после того, как привёз её в безопасное место. Роджерс должен продолжать истреблять Гидру. А потом, весной, если Грейс захочет уйти, солдат проверит его работу и, если понадобится, закончит её.

***

Несколько вечеров подряд проходят по одному сценарию — книги, тепло камина, редкие улыбки и новые слова. Иногда оба ловят себя за тем, что поглядывают на часы с мыслью «Уже приемлемо поужинать и переместиться в гостиную?». Оба ждут этого момента на протяжении дня, занимаясь другими делами. Потому что вечерами это... иллюзорно похоже на дом. Сегодня же она застает его не в кресле, а за столом. Барнс сидит спиной и напряжение можно читать по рельефу мышц - они твёрдые даже на вид. Перед ним лежит обрывок бумаги, уже наполовину исчерканый. В правой руке он держит карандаш, бионическая ладонь на колене, неподвижная. Грейс подходит ближе и видит, что он выводит буквы. Неровные, дрожащие, будто рука не слушается. — Что пишешь? - она садится рядом, заглядывая. Он начинает зачеркивать буквы, но стержень ломается под его нажимом. Солдат рычит, откидывая карандаш. Тот катится к краю, но Грейс успевает его поймать. — Это должно было быть моё имя. Но оно... Оно выглядит чужим, - злоба и бессилие сдавливают внутренности. — Хочешь напишем вместе? - она не настаивает, но это и не нужно. Его взгляд смягчается, когда он кивает, поджав губы. — Тогда наточи заново. Спустя несколько мгновений карандаш в пальцах готов вести свою линию. — Готово. — Давай попробуем, - её холодная ладонь аккуратно накрывает его большую, тёплую. Мягко направляет. Буквы выходят ровнее и увереннее. Он не знает куда смотреть: на бумагу или на то, как выглядят её пальцы на его коже. Кажется, дыхание становится глубже не только от новых впечатлений, но и от контакта кожа с кожей. — Смотри, - шепчет она, сосредоточившись, — Важно не то, как оно выглядит. Важно, что оно твоё. И больше никто не посмеет его отобрать. Он не находит подходящих слов для ответа, но когда она убирает руку, Баки сам снова выводит букву. Только не «B», а «G». Большую, неровную, но легко узнаваемую. Грейс удивлённо смотрит на него, прекрасно понимая к чему все идёт, но все же уточняет: — Это… «G»? — Грейс, — говорит он твёрдо, почти не поднимая глаз. В надежде, что её тоже никто не сможет забрать. Однако сразу за этим она замечает порыв коснуться, который он подавляет, не сумев скрыть мимолетное изменение в мимике. — Сегодня без чтения? Кажется у тебя не то настроение. — Без. Схожу... Проверю периметр, - солдат заканчивает выводить буквы её имени, но это не приносит радости. Слишком много мыслей клубятся в голове. Ему нужно пространство, чтобы иметь возможность и дальше держать себя в руках. Рамлоу наблюдает за сборами, не проронив ни слова, лишь время от времени отпивает чай из своей чашки. Спустя час, когда она заканчивает подготовку ко сну, его ещё нет. Она сдаётся. Дистанция, которую они выстроили, гнетет не только его. Топая босыми ногами, она идёт в его комнату и забирается в постель. Сон не идёт, не укутывает её в свои объятия. Внизу хлопает входная дверь. Только по звукам можно догадаться чем он занят. Подкидывает дров в камин, чтобы сохранить тепло до утра. Пьёт воду, цокнув стаканом о столешницу. Поднимается по лестнице, одна из ступеней обычно скрипит, её он пропускает. Сердечко Грейс готово выпрыгнуть из груди. Солдат минует дверь своей комнаты и направляется к её, но останавливается. Упирается лбом и просто стоит там несколько минут. Его видно сквозь щель. Плечи опущены, руки свисают вдоль тела.

Делает ли он так каждую ночь?

Затем силуэт плывет в ванную. Шум воды не может заглушить удары её сердца. Она приручила его, позволила быть рядом, даже почти внутри, а потом избегала неделями. Тоска сжимает горло, но Грейс не позволяет слезам пролиться на подушку. Шорох полотенца говорит о том, что он закончил с душем. Чистит зубы, щётка бьёт о дно стеклянного стаканчика. Момент истины... Она не знает куда себя деть. Притвориться спящей или сказать правду о том, что тоже скучает по его рукам, по теплу, по запаху, по... нему рядом? Толкнув дверь, Солдат застывает, принюхиваясь, а потом медленно преодолевает расстояние до кровати и с опаской ложится рядом, стараясь не коснуться, не спугнуть. — Прости, - шепчет она, разрывая плотную тишину. — За что? — Что избегала тебя слишком долго. Я не хотела спровоцировать тебя на то, к чему пока не готова. — Знаю. Поэтому позволял. — Ты не злишься? — Нет. Я умею ждать. Не хочу пугать тебя или заставлять делать что-то против воли. Ты можешь...идти в свою комнату, - его глаза закрываются, дыхание выравнивается, будто всё снова в порядке, под контролем. Она сглатывает ком в горле. Слышит каждый вдох, ровный, глубокий, но стоит ей положить голову на его грудь, ритм сбивается и сердце под ладонью колотится слишком сильно, чтобы поверить в его спокойствие. — Могу я остаться сегодня? Я...скучаю по тебе. — Да, - коротко. Без объяснений, без «почему» и «зачем». Просто разрешение. Разрешение, которое создаёт хрупкий мостик через пропасть, разделяющую их. Девушка чувствует, как страх медленно отступает. Не исчезает совсем, но уступает место теплу. Прижимается к нему крепче, и всё остальное не имеет значения. Они засыпают, не чувствуя тяжести одиночества, путаясь в мерном дыхании друг друга. Утро могло бы быть неловким, но когда Рамлоу открывает глаза, его рядом уже нет. Джеймс гремит посудой на кухне, а она улыбается, потягиваясь, понимая, что не высыпалась так ещё ни разу в этом доме. Чуть позже наблюдает за ним, облокотившись о дверной косяк. Всё шкварчит, чайник шумит, молоко убегает... — Мне казалось ты многозадачный. Доброе утро, - нежно обнимая его за талию одной рукой, другой она выключает конфорку с чайником и снимает с огня молоко. — Доброе...утро. Нужно больше практики. Я научусь, - пораженный изменениями, отвечает Солдат, но не дарит ответных касаний. Он сбит с толку. — Бекон сгорит. — А? — Бекон сгорит, Джеймс. Самое время вбить яйца. Ты займись этим, а я сделаю нам кофе, - тёплая ладонь ведёт от одного бока к другому, словно не желает разрывать контакт. За день он не касается к ней ни разу. Не потому что не хочет, а потому что знает, что будет тяжело отстраниться. Грейс это устраивает. Вечером солдат снова находит её в своей постели. На это раз спящей. Сегодня он позволил ей присоединиться на время проверки периметра. А там снега по колено. Если для солдата эта нагрузка показалась пустяковой, то её измотала. Девушка мирно сопит в подушку, когда он укладывается на бок. Убирает прядь волос от лица и сам не замечает как засыпает. Ближе к концу второй недели совместных ночевок границы начинают сдвигаться сами по себе. Даже хорошо поразмыслив, никто из них не вспомнит, кто первым протянул руку во сне. То ли он сжал её ладонь, то ли она сама нащупала его пальцы в темноте. Но с того момента всё стало меняться. Сны сплетаются с реальностью: они всегда просыпаются ближе, чем засыпали. Иногда его подбородок оказывается на её макушке. Иногда её колено касается его бедра. Иногда она улавливает тепло его дыхания у себя на шее. Он не давит, но и не отстраняется. И это, странным образом, спокойнее любых слов. А потом наступило то утро...

***

Грейс просыпается, когда рассвет только-только собирается пробраться сквозь плотные шторы. Джеймс спит, сегодня даже не касаясь её. Страх, что она вдруг исчезнет, постепенно отпускает, позволяя уснуть глубже, без привычной настороженности. Живая рука лежит поверх одеяла. Пальцы чуть заметно подрагивают и это так...по-человечески. Взгляд исследует черты его лица, пока оно не контролируется его подсознанием. Одеяло такое тонкое, что можно с лёгкостью угадать каждый изгиб тела. Широкая грудь, мышцы преса и...эрекция. От этого зрелища она сперва пугливо закрывает глаза, но вскоре смелеет и уже беззастенчиво разглядывает, пытаясь вспомнить детали. Как он ощущается в руках, как, когда между бёдер и каким непомерно большим кажется, когда пытается поместиться внутри. Она знает, что сейчас его состояние естественно. Знает, что он это не контролирует. Хотя он вообще редко может это контролировать. Несмотря на опасения, знакомое тепло закручивается внизу живота.

Я ведь сама пришла в его постель. Я готова? Смогу справиться с «ним»? Надеюсь, что Джеймс не воспримет это снова как жалость, потому что это совершенно не точно не она.

Кончики её пальцев ведут дорожку от живого плеча к кисти. Он вздрагивает, но не просыпается. Абсолютный покой - зрелище почти невозможное. Сердце сжимается от нежности.

Я хочу этого. Хочу его. Настоящего. И пусть ещё боюсь, но рядом с ним даже бояться не страшно...

Она задерживает дыхание, будто перед прыжком с парашютом. Решение даётся удивительно просто, когда прекращает убегать сама от себя и своих желаний. Грейс не тратит время на разговор, боится потерять запал и смелость. Тихо стаскивает свои пижамные штаны, белье и выпутывается из одела. Он выныривает из сна когда она седлает его, мелко дрожа от напряжения. Глаза распахиваются резко, сейчас он абсолютно точно солдат. Зрачки расширяются, фокусируются. Он почти садится, тянется руками — привычка перехватить, остановить, но замирает от настойчивого давления её ладоней на грудь и поддаётся. Дышит глубоко, прерывисто. Мысли всё никак не желают складываться в слова, но ему и не нужно. Взгляд говорит за себя - цепкий, полный желания и ужаса одновременно. Зато нет сомнений. Пальцы комкают простынь до треска ткани. Грейс понимает, что это попытка сдержаться, что так он хотел бы сжимать её тело, и благодарна за это. То, что до этого исследовалось взглядом, теперь пробуют её ладони. Мышцы красиво перекатываются под кожей. Она пробует движения тазом, притирается. Пока не так уж и страшно. Их даже разделяет ткань его трусов, на кухне не было и её. Медленно приподнимаясь, она поддевает резинку и оголяет его. По ощущениям, ему кажется что оголился не только член, но и всё нутро, каждый нерв. Сжимает челюсть, скулы заостряются. Выдержка, как стальные канаты, но они натянуты слишком сильно. — Грейс... - хрипит он, умоляя сам не зная о чем. Или продолжить или отпустить. Но ожидания в таком положении он больше не выдержит. Она кивает больше сама себе, чем в ответ ему. Возвращается на прежнее место, упираясь коленями в матрас по обе стороны его торса. Прекрасна в лучах восходящего солнца. Приходится сглотнуть, во рту всё пересохло от нервозности. Берет член в руку и осторожно направляет в себя, размазывая влагу. Силой закусывает губу, чтобы оттенить ту боль, которая заставила её остановиться в прошлый раз. Когда член входит наполовину, слёзы выступают мгновенно. Боль такая плотная, что на миг ей кажется, что не справится, оттолкнёт его, убежит. Но она остаётся. Только стискивает зубы ещё плотнее и остаётся. Боль меняется волнообразно, как гребаный эквалайзер. Каждый миллиметр вниз — острая, потом ноющая, потом почти терпимая, потом расплывается. — Стой, - выдыхает он, резко приподнимаясь на локтях, готовый оттолкнуть. — Хватит. Остановись... Она отрицательно качает головой, и всхлипнув, опускается до конца. Ногти впиваются в кожу и он этому даже рад. Солдат ненавидит боль, но так легче наблюдать за её. — Поздно останавливать. Я хочу этого. — Тебе больно. — Оооо...заткнись. Сама знаю, - дышит часто, будто это хоть когда-то ей помогало. Контраст беспощадно ломает их обоих. Физически — ей больно до дрожи, до слёз. Ему — дьявольски хорошо, каждый миллиметр движения обжигает удовольствием. Морально — наоборот. Она чувствует освобождение, будто рушит последнюю границу между ними, то, что держало их на расстоянии. Он хочет остановиться, хочет защитить её даже от неё самой, но она медленно двигается дальше, упрямо доводя начатое до конца. И пока он лежит под ней, распятым между жаром внизу живота и мукой смотреть на слезы, текущие по щекам, то понимает, что сейчас это не страсть и не совсем то желание, это её решение. Выстраданное, болезненное, но настоящее. Она плачет, но не отказывается. Он горит, но не смеет пошивелиться. Грейс с опаской пробует плавные движения вверх-вниз. И...ничего. Никакого удовольствия, только новые вспышки боли, пусть и не такие яркие. Джеймс хотел бы подхватить её, перевернуть, взять процесс и ритм на себя, но не предпринимает попыток. Живая рука, всё ещё сжимающая простыню, дрожит, словно он держит невидимый груз. Он усмиряет свои порывы, потому что любое лишнее движение может причинить ей ещё больше дискомфорта. Рамлоу даже начинает терять настрой — ей больно, он напряжен как на своём столе перед входом в крио, но... Вскоре к ней приходит осознание, не от напряжения и страха, от удовольствия... Его дыхание учащается, становится тяжелее, проскакивает знакомое рычание. Тело дрожит, вены вздуваются на живой руке и шее. Кажется, даже воздух в комнате загустел от силы, которую он удерживает внутри. И когда он всё же позволяет себе отпустить, это похоже на удар молнии. Освобождение вырывается из него низким, утробным стоном, похожим на крик — долгим, мучительным и сладким. Грейс обмякает, вслушиваясь в этот звук. Ощущает внутри странное спокойствие. Всё. Последняя граница рухнула. — Полноценный секс, - её голос уставший, с нотками обиды, — переоценен. Джеймс резко открывает глаза. Взгляд удивлённый, будто от этих слов у него под ногами провалился пол. А потом вина...так отчётливо. Грейс отводит глаза и тихо добавляет: — Но… может, это только первый раз. Наверное, нам придётся научиться. Узнать друг друга… по-новому. Найти что-то чтобы… чтобы я когда-нибудь дрожала и кричала… как ты сейчас. Его большая тёплая ладонь осторожно и бережно касается её щеки. Первое касание, которое он себе позволяет. Гладит большим пальцем. — Мы найдём, - обещает он глухо, с упрямством, будто задал себе цель. Мисс Рамлоу приподнимается, шипя и морщась, выпускает член из лона, он шлепает по его животу и размазывает кровь. Тело кажется таким тяжёлым, что ей хочется вернуться в постель и поспать ещё пару часов. Джеймс, конечно, замечает её состояние, поэтому молча поднимается с кровати, удерживая её на руках, будто она ничего не весит, и несёт в душ. Грейс, возможно, и хотела бы возмутиться, пошутить, оттолкнуть, но все силы ушли. Она кладёт голову на плечо и позволяет нести себя. Вода стекает по телу, смывая следы их первой близости. Его ладони мягко ведут по её коже. Без спешки, и давления, только тёплые скользящие прикосновения. Он моет её волосы, плечи, бёдра, каждый пальчик. Словно опасается ранить её даже мылом. Грейс расслабляется в его объятиях, откидывает голову на грудь, позволяет ему заботиться. Вопреки опасениям, тело отзывается на каждое движение. Она не ожидала, а он даже не надеялся, но когда пальцы останавливаются на лобке, они не встречают протеста, наоборот, Грейс шире разводит бедра, приглашая. В груди нарастает смятение: усталость затмевается более привычным удовольствием. Он не проникает внутрь, делает так, как раньше. Знает как ей нравится. Нужно не так много времени, чтобы её ноги потеряли устойчивость. Бионика перехватывает её поперёк груди и прижимает к торсу. Её руки цепляются за предплечье, удерживаясь. Он внимательно наблюдает за тем, как быстро уже двигается его кисть и даже не замечает свой промах. Она напрягается, но это напряжение другое, почти воинственное. Барнс замедляется. — Джеймс..? - конечно она, блядь, заметила, что его член снова готов. Он упирается в поясницу как дуло ружья. — Я... Я тебя не трону. Мы здесь не для этого. Хочу, чтобы тебе тоже было хорошо со мной. Его слова успокаивают, оставляя за собой только уверенность, что он не торопится и не требует большего. Оставляя доверие. Дождавшись, когда её плечи примирительно опустятся, кисть и пальцы снова приходят в движение. Теперь он медленно, но почти неотвратимо, ускоряет ритм, словно не хочет даже дать времени на сомнения. — Ты дрожишь... — Знаю. Это...слишком... Он понимает её слова не правильно, почти убирает руку, но Грейс успевает её перехватить и вернуть обратно, накрыв своей. — Не останавливайся, пожалуйста. Я почти...почти... Облегченный выдох опаляет её ухо. Он уже подумал, что перегнул на сегодня. Теперь же более уверен в правильности решения. Когда всё достигает точки невозврата, она протяжно стонет, сжимая бедра, продолжая поступательные движения, чтобы продлить свое удовольствие. В какой-то момент он уже держит её на весу, не останавливается пока не убеждается, что дрожь полностью прекратилась. Её стоны превращаются в обессиленное, но счастливое шептание. — Так... Так мне нравится гораздо больше. Барнс слабо улыбается, прижимает её крепче, не споря. Но в его глазах, когда она решается на короткий взгляд вверх, уже затаилась искра. Обещание, что впереди будет не только так. Что у них есть время найти то, что заставит её изменить свое мнение. Он выключает воду, укутывает её в банное полотенце и несёт обратно в постель. Даже не думает заикнуться о своём состоянии. Планирует чем бы таким заняться, чтобы выплеснуть напряжение. Может наколоть дров? Или прогнать тренировку, пока проверяет территорию. Но всё успокаивается само собой, когда видит её глаза, мягкую улыбку, умиротворение. Ложится рядом, на бок, подпирая голову рукой. Некоторое время он просто смотрит, пытаясь убедить себя, в правдивости произошедшего. Это был не сон. Они это сделали. Больше всего радует то, что инициировала всё Грейс. Нежность обволакивает каждый уголок его души. Он не догадывается о чем её мысли, но взгляд меняется. — Джеймс… — Что? Она пытается проглотить слова, сердце бьётся в горле. Но скрывать бессмысленно. — Если… нет, не так. Когда ты всё вспомнишь... Себя, жизнь до Гидры… я боюсь, что не смогу быть рядом с тем человеком. С тем, кем ты был, кем можешь быть. Я буду неподходящим партнёром. И… может, ты сам не захочешь, чтобы рядом была я. Его взгляд мгновенно становится жёстче, но не к ней, а к этим словам. — Ты думаешь, я захочу вернуть того Баки? — Ты же не знаешь, каким был. Я слышала от Стива. Видела фрагменты видеозаписей с архива. Ты был… другим. Живым, жизнерадостным, свободным. Может, тогда я тебе не понадоблюсь. Он тянется, отодвигает одеяло чуть ниже, обнажая её плечо, и кладёт на него ладонь. Сжимает крепко, так, чтобы она чувствовала не только тепло, но и его решимость. — У меня нет прошлого. Оно украдено. У меня есть только настоящее. Здесь. С тобой. Слёзы снова пробиваются наружу, но теперь они другие. Не от боли, а от облегчения. Они разговаривают, лениво поглаживая открытые участки тел. Постель оба покидают только тогда, когда голод терпеть уже практически невозможно. С тех пор прошло несколько недель. Они осторожно касались друг друга, позволяли поцелуям заходить дальше, но он упорно не спешил к повторению. Будто отказывал себе. Их первая близость остаётся в её памяти странной смесью — тепло и ломота, нежность и осторожность. Джеймс тогда был таким каменным: сдерживал себя, будто боялся разрушить её своими прикосновениями. Он получил облегчение, но сам же и обжёгся. Её слезами, её болью. Это показалось ему сложнее, чем любая миссия Гидры. Грейс почти решила, что теперь всё будет так — полутона, намёки, его ладони на её талии, но не больше. Пока однажды ночью он не поддался. Её будит горячее дыхание на шее. Джеймс лежит рядом, но не спит. Его рука скользит вдоль её бедра, чуть выше колена. Осторожно, медленно, будто проверяет, не оттолкнёт ли. — Джеймс?.. — Прости, - он поворачивается на спину и впивается глазами в потолок. — Не сбегай. Останься, - Рамлоу обнимает его первая, нежно целуя в живое плечо. Это всё разрешение, которое ему нужно. Но он не набрасывается на неё сразу, а тянет. Ласкает, целует, будто изучает заново, с новым предвкушением. Его движения неторопливы, как будто он действительно слушает её тело. Грейс чувствует, что не терпит прикосновения, а желает их. Когда он входит, боль есть. Резкая, но краткая, почти сразу растворяется. Он держится на локтях, глаза не отрывает от её лица. В этот раз он смотрит не из опасения, а чтобы поймать каждое её чувство. Сделать всё правильно. Она сжимает его плечи, ногти впиваются в кожу и металл. Движения медленные, ровные, но постепенно напряжение внутри становится невыносимым. Ей нужно больше трения. — Джеймс… - она хочет попросить, но он перебивает быстрее, чем она успевает договорить. — Больно? — Нет. Не останавливайся. Мне нужно...быстрее. Он повинуется. Её тело предаёт голову: там, где она ожидала жжение, затягивается узел удовольствия. Дыхание сбивается, бедра сами тянутся навстречу, и в какой-то миг она не верит, что это происходит. Но затем — Да... Её трясёт, тело выгибается ему навстречу и он слышит долгожданный стон. Оргазм накрывает её неожиданно, оставляет без воздуха. Он останавливается, словно не верит. — У тебя получилось…? Она едва кивает, волосы прилипают ко лбу: — Да. Возможно... Я была не права. Не так уж он и переоценен. Он целует её невпопад, будто благодарит, будто это он получил дар. С таким настроением ему не нужно много времени, чтобы получить и свою долю удовольствия. С тех пор их быт и близость меняются. Сначала он осторожен: поцелуи, неторопливость, в первую очередь её удовольствие, затем только его. Постепенно она сама тянется чаще, как бы поощряя порывы. Теперь ей интересно, теперь она знает на что способно её тело, когда он рядом, когда он внутри. Он подстраивается под новый ритм, но это пробуждает и что-то другое — силу, требовательность. Это заметно в мелочах: держит её крепче, толкается быстрее, жёстче. Иногда она улавливает в его взгляде голод, ещё не осязаемый, неосознанный, но уже пробивающийся сквозь железную выдержку.

Сколько ещё он сможет держать себя в руках? Как он хочет? Сколько? Смогу ли я это выдержать?

Его жадность оказалась совсем не такой, какой она себе представляла. Даже близко не тот масштаб. В тот вечер, когда Грейс впервые позволила ему «отпустить контроль», Барнс словно сорвался с цепи. Всё, что он держал в себе, одномоментно вырвалось наружу, сметая всё на своём пути. Тоска, одиночество, тактильный голод, жажда... И она приняла это стойко. Более того, сама попросила. Однако это далось ей тяжелее, чем она ожидала.

***

Грейс сидит у окна, волосы ещё влажные после душа, в руках кружка с остывшим чаем. Джеймс подходит ближе, касается её плеча. Смотрит на неё так, будто сам себе не верит, что имеет право быть рядом. Он не догадывается, что помимо нежности ей заметна и тьма. — Ты снова сдерживаешься, - говорит она, обнажая его мысли. — Будто боишься… сорваться. Он напрягается, как солдат, готовый понести наказание за промах. — Если я сорвусь… Я не хочу пугать тебя или сделать больно. Она поворачивается к нему, глядя с вызовом. Будто он считает её ребёнком. В глазах нет страха, только твёрдое решение. — Тогда попробуй. Я доверяю тебе. Она не знает о чем просит. Джеймс хочет уйти, чтобы не отдавать её на съедение тому голодному чудищу, который уже поднял голову внутри его грудной клетки. А потом... Отпускает. Подхватывает её на руки, благо кровать рядом, первая мысль была просто повалить на пол, накрывает всем телом. Его поцелуи жесткие, жадные, пальцы сминают ткань её ночной рубашки, пока она не превращается в тряпьё. Первый раз она видит его таким диким. Он берёт её снова и снова, наверстывает годы воздержания. Силы в нём на десятерых, и каждый раз, когда она думает, что он насытился, толчки набирают новую мощь. Ладно, сперва всё не так критично. Но после... Час, два, три — время теряет смысл. Грейс срывается в оргазмы, иногда громкие, иногда тихие, судорожные. Но уже через четвёртый час мышцы сводит, суставы ноют, каждое его движение отдаётся огнём. Естественной смазки не хватает, но она не говорит «хватит». Даже наоборот — встречает его, держит, будто именно этим подтверждает своё доверие. Только к утру, на шестом часу, он наконец падает рядом, полностью выжатый. Грудь ходит ходуном, волосы прилипли ко лбу. Он смотрит на неё в полутьме — будто не может поверить, что у них получилось так, как ему хотелось. Грейс хочется закрыться, но она подавляет этот порыв. Их жидкости подсыхают на коже, сперва неприятно холодя, а потом стягивая её. Душ - единственное желание, но ей страшно встать. Боится, что не получится скрыть состояние тела. — Я… - в эйфории едва получается подобрать слова. — Я зверь? Не должен был так. Она улыбается устало, сонно. Находит его руку и переплетает пальцы. — Ты человек, Джеймс. Просто слишком долго жил, сдерживая себя. Он закрывает глаза, прячет лицо в её волосах. Внутри него борются стыд и облегчение. А она молчит о боли, молчит о том, что тело едва слушается. Потому что знает — именно эта ночь дала ему свободу. Она надеется, что удовлетворила его желание, сбила оскому, и дальше всё будет как прежде. Поэтому не остановила его. Не сказала, что это больше, чем она может принять. Он понимает иначе. Считывает тишину как согласие. Как обещание. — Сегодня транспортировка в душ и тщательная мойка не включены в полный комплект? — В любое время дня и ночи, - он радостно, можно даже сказать живо, как подросток, вскакивает и выполняет её пожелание. Оба решают пропустить завтрак, отдавая предпочтение крепкому сну после бессонной ночи. Далеко за полдень Грейс просыпается от ощущения тяжести в теле, будто всю ночь тренировалась без отдыха. Каждый сустав напоминает о себе, мышцы дрожат даже от попытки перевернуться на бок. Джеймс спит так беззаботно, его дыхание ровное, глубокое, лицо расслабленное. Сейчас он кажется просто молодым мужчиной, без тени прошлого. Она осторожно поднимается, стараясь не издать ни звука. Но икры тут же сводит судорогой. Рамлоу прикусывает губу, чтобы не застонать, и медленно садится. Тело ноет, но внутри странное тепло, почти гордость: она выдержала его, пустила за грань. Ловит себя на мыслях, что это нездорово, что синдром спасателя всегда убивает своего владельца, но душит их в зародыше. — Доброе утро… - один глаз приоткрывается, следом второй. — Уже встаёшь? — Надо, - она улыбается мягко, прячется за привычной легкостью. — Кофе сам себя не сварит. Он приподнимается на локте, взгляд цепляет каждую деталь: растрёпанные волосы, едва заметную дрожь в коленях. Хочет спросить прямо, но что-то в её взгляде... Эта устойчивая, теплая твердость, удерживает. — Ты… в порядке? - скорее всего, подсознательно он знает ответ, но боится услышать подтверждение. Грейс проводит рукой по его щеке. Выдавливает из себя лёгкую улыбку. — Нормально. Просто дай мне восстановиться. Солдат обнимает её за талию, прижимает к себе и целует висок. — Я даже не думал, что… - он замолкает. Просто не находит слов, которые могли бы описать круговорот чувств и мыслей. Она кивает, опуская взгляд, пряча то, что не решается озвучить.

***

Сперва только ночи. Она пытается привыкнуть к его темпам, к тому, как он держит её под собой часами, как будто возвращает то, чего его лишали десятками лет. Она продолжает улыбаться, тянуться навстречу, потому что в его глазах видит то, от чего невозможно отказаться. Уверенность в том, что его принимают. Но вскоре границы размываются. Вскоре любое её движение или действие может стать триггером. Наклоняется за кружкой и его ладонь уже на ягодице. Поясница слегка оголяется, когда она поправляет волосы и свитер уже летит на пол. Всё чаще он не сдерживается. Прижимает к любой ближайшей поверхности, целует так, будто каждая минута последняя. Но иногда и хитрит: просто смотрит потемневшими глазами, и этого взгляда хватает, чтобы кровь прилила не только к щекам. Тогда его ноздри расширяются, втягивая её запах, а губы изгибаются в незнакомой ухмылке. Грейс постепенно осознаёт: его желания не ограничиваются ночью. Ему мало. Он может искать ласки утром, пока она ещё не проснулась толком, или днём, когда солнце в зените, или вечером, пока на плите томится ужин. Она же...молчит Иногда ей слишком больно, порой всё слишком неожиданно или даже не вовремя, но она не останавливает. Ласковыми руками стирает с его лица следы ярости и жадности, и он принимает это за ответное желание. Ему и в голову не приходит, что она просто ещё не готова признаться в обратном.

***

Вечером она пробует соус, обмакивая кончик пальца и машинально облизывая. Солдат, сидящий за столом, резко замирает. Его взгляд впивается в её губы так, будто всё остальное в комнате исчезло. — Что? - смущённо спрашивает Грейс. Вместо ответа он встаёт, обходит стол и зажимает её между своим телом и кухонной столешницей. Его ладонь уже поднимается по её бедру, язык проникает в раскрытые губы и вкус томатного соуса смешивается с их дыханием. Она даже не успела бы возмутиться. Только прижимает ладонь к его груди, ощущая бешеный ритм сердца. — Джеймс… Он будто и не слышит, приподнимает её, усаживает на стол, отодвигая разделочную доску и нож в сторону. В комнате пахнет специями и жаром но всё это меркнет перед его нетерпением. — Ты понятия не имеешь, что со мной делаешь, - вырывается у него между настойчивыми поцелуями. Тело отвечает, хотя разум кричит. Грейс позволяет этому случится ведь он счастлив, он рядом, он дышит только ею. И если сказать «стоп», разве это не будет предательством? Вечером они сидят рядом, вроде бы просто читают. Грейс без задней мысли вытягивает затекшие ноги, зевает, поправляет плед. И всё. Достаточно одного небрежного движения, чтобы его пальцы поймали её щиколотку с понятными намерениями. Грейс почти находит в себе силы остановить его, но Солдат уже разворачивает её к себе, говоря : — С ума схожу, когда ты рядом. И вот она снова не решается сказать. Его губы уже целуют шею, дыхание обжигает кожу. Она инстинктивно прижимается ближе, хотя ещё мгновение назад не думала о близости вовсе. Она хотела спокойного вечера за книгой, но вместо этого сдаётся ему без борьбы. Признание обожгло сильнее поцелуев. «Значит, всё хорошо я поступаю правильно, — уговаривает себя Грейс. — Он счастлив». Но где-то в глубине души прячется тихая мысль: а я? Рамлоу спускается в подвал, чтобы взять что-то для готовки. Там холодно, а она поленилась накинуть кардиган, с мыслью «Да я на минутку». В полумраке ищет подходящие продукты. Запах сырости заставляет её поморщиться. Слышит за спиной скрип ступеней и оборачивается. — Джеймс, мне не нужна помощь, я только за... Она не успевает договорить. Мужские руки смыкаются на талии и прижимают её к стене между стелажами. В этот раз даже без прелюдий. Целует грубовато, требовательно. Он поднимает подол платья и тянет белье вниз. Грейс ненавидит женщину, что жила тут до.

Неужели нельзя иметь больше штанов в гардеробе?! Зачем иметь тысячу платьев? Тут зима. Зима!

Холодные каменные стены контрастируют с жаром его тела. Она захлёбывается в этой внезапной страсти, слабо упирается ладонями в его плечи, но не отталкивает. Притеревшись, он шепчет прямо в ухо: — Не могу ждать. Не хочу ждать. Она растеряна, едва ли не слаба, дрожит не в предвкушении, как ему могло показаться, а от холода, но её пальцы сами находят его плечи, держатся. Потому что он нужен ей. Потому что он смотрит на неё, как на всё, что у него осталось. Смазка даже не успела выделиться, поэтому проникновение доставляет дискомфорт на грани с лёгкой болью. Она запрокидывает голову, вытягивая шею так, что видна каждая жилка. Но когда он довольно шепчет «моя», Грейс не говорит, что сама не чувствует себя такой безоговорочно счастливой. Её границы нарушались слишком часто, а она словно наблюдала со стороны, позволяла этому случится, не отстаивала себя. В ней слишком много напряжения и оно выйдет наружу, рано или поздно...

***

Кастрюля тихо побулькивает на плите, в комнате пахнет специями и чесноком. Лопаткой Грейс помешивает пасту, переминаясь с ноги на ногу. Сегодняшняя ночь далась ей сложнее. Именно поэтому она ушла, не дождавшись его пробуждения. Побыть одной. Без рук, без слов.

Так чувствуют себя мамочки в декрете? Гиперстимуляция. Я читала об этом. Могла ли она стать причиной поступка моей матери? Тогда папа даже ещё сильнее, чем я думала. Он не отдал меня, не оттолкнул. Занимаюсь ли я тем же..?

Задумавшись, она не слышит шагов, только чувствует его грудь у спины, его дыхание, щекочащее загривок. Она мгновенно понимает, чего он хочет. Опять. Даже без «Доброе утро, Грейс». — Джеймс… - устало выдыхает она, не оборачиваясь. Сдерживается из последних сил. — Не сейчас. — Почему? — Я готовлю. Всё сгорит, - отвечает правдоподобно, хоть и знает, что это не настоящая причина. Настоящая причина в том, что её тело всё ещё ноет, ей больно сидеть, больно ходить, больно даже стоять у гребаной плиты. — Пусть. Я не голоден, - отказ во имя готовки, кажется ему попросту малозначимым. Конфорку ведь можно выключить и продолжить позже. Медленными поцелуями усыпает её плечи, чуть сдвинув круглый воротник. Она резко кладёт ложку на столешницу и каменеет. Вот она. Её точка кипения. — Хватит! - слова вырываются громче, чем она планировала. Приходится взять себя в руки и успокоить тональность. — Я не могу. Не так часто. Барнс не одергивает ладони, но останавливается, едва забравшись под свитер. — Тебе… не нравится? - осторожно спрашивает, почти шёпотом. — Да нравится, Господи! - она трёт лицо ладонями и разворачивается к нему. Он выглядит растерянно. — Но я же человек, Джеймс, а не… не секс-кукла. У меня всё болит, понимаешь? Я не готова к такому марафону. Он делает шаг назад, пальцы на мгновение сжимаются в кулаки. Делает так, когда пытается сдерживать себя. — Ты сказала, что всё нормально. Я думал… я думал, тебе достаточно времени для восстановления. Её плечи опускаются. Таким опечаленым его видеть больно. — Я была не права. Я молчала, потому что боялась тебя разочаровать. Но больше так продолжаться не может. Я хочу тебя, но не в таком количестве. Он долго молчит, будто каждое её слово проникает в него слишком глубоко. Затем кивает, медленно, тяжело. — Понял. - его ладонь касается её щеки, осторожно, почти не решительно. Грейс не отталкивает, это касание приятное, без намёков на продолжение. — Прости. Я… учусь. — Я тоже учусь. Но только если мы будем честны. Остаток дня проходит спокойно. Они кушают и занимаются каждый своим делом. Так, как это было раньше, до появления секса в их буднях. Он впервые за эти недели позволяет себе смотреть по-другому. Не как на объект жадного влечения, а как на женщину, которая рядом с ним живёт. Грейс садится на стул и на её лице на миг проступает гримаса боли, прежде чем она привычно прячет её за ровным дыханием. Джеймс замечает это. Замечает, как пальцы мимолётно сжимают бедро, поглаживают, будто уговаривая мышцы отпустить. Как она, чуть поморщившись, тянется за кружкой, и на секунду сводит брови. Всё это было у него перед носом. Только он не видел. Или не хотел видеть. Его глаза были застланы огнём желания, и в этом пламени исчезали такие мелочи. Теперь — наоборот. Каждая бьёт прямо в сердце. Грейс тоже чувствует перемену. Она не избегает его взгляда — наоборот, порой поднимает глаза и видит, что он наблюдает. Не жадно, не голодно, а внимательно, даже настороженно. Её лицо мягко теплеет от осознания: он видит её. Настоящую. Не только женщину, которая может отвечать на его страсть, но и ту, что иногда устает, терпит, сжимает зубы. И ей уже не нужно повторять. Он понял. За готовкой ужина он молча подходит ближе, кладёт ладонь на её плечо — не требовательно, не жёстко, а просто так, будто говорит: мне жаль. Она чуть прикасается пальцами к его запястью и кивает: я знаю. Подкинув поленья в огонь, Джеймс сидит в кресле, локти упёрты в колени, взгляд потухший. Слишком тяжело далось ему сдерживание своих порывов и ещё тяжелее слова Грейс утром. Он чувствовует себя монстром. Зверем, которого посадили на цепь, после того как тот ранил хозяина. Грейс какое-то время наблюдает за ним из кухни, домывая посуду после ужина, потом вытирает руки о полотенце и подходит ближе. Ему страшно услышать ещё что-то, что она скрывала. — Джеймс, - голосок тихий, но твёрдый. Он поднимает глаза и видит не усталость или злость, а мягкость, уверенность. Она опускается на колени перед ним. — Я хочу, чтобы ты понял. Утром это не был отказ от тебя. Это была просьба… о балансе. Я не усовершенствована сывороткой, как ты. Я не сильный солдат. Но я хочу тебя. Сейчас. Он моргает несколько раз, будто не верит в то, что слышит. — Ты уверена? Она вскидывает бровь, и её рука скользит вверх по его бедру, почти лениво, но намеренно. — Да. Ты мой выбор. Он стискивает веки, тяжело выдыхает, и пальцы непроизвольно сжимаются на подлокотниках кресла. Она замечает это и мягко касается его рук. — Но теперь слушай. Здесь ты тоже не солдат. Ты мужчина рядом со мной. Это разное. Поднявшись, она медленно снимает с себя вещь за вещью, оголяя новые участки тела, а он замирает, будто боится разрушить её инициативу. Смотрит на неё снизу вверх, пытаясь заметить, если вдруг это не её желание, а просто попытка поднять ему настроение. Она устраивается сверху, склоняется к его губам, но не касается, пока нет. — Сегодня ты ничего не берёшь, - шепчет она. — Сегодня я даю. Я учу тебя быть со мной. Чувствовать меня. Видеть меня, а не только своё желание. — Грейс… я… не знаю, смогу ли…быть таким, каким ты хочешь, - он пытается остановить её, слегка отодвигает за талию. — Сможешь, - перебивает она. — Потому что я смогла. Мы можем чередовать, если хочешь. Этот...необузданный секс и...занятия любовью. Сейчас по-моему. Преодолев слабый протест, она наклоняется ближе и целует желанные губы. Не страстно, а глубоко, медленно, расставляя точки и границы. Её пальцы ведут его руки на лицо, на талию, бедра и ягодицы, туда, где прикосновение желанно, а не требовательно. Она направляет ритм, глубину, но останавливается, если он пытается ускориться так, как успел привыкнуть. Привык хватать, удерживать, прижимать до боли, и сейчас его тело требует того же, но её глаза не позволяют. Он отчаянно хочет научится новой грани близости. Где есть доверие, внимательность к мелочам. — Вот так, - шепчет она, прижимаясь лбом к его лбу. — Быть со мной значит быть вместе, а не всегда сверху. Рамлоу двигается плавно, поглаживая не только его, но и свое тело. Сжимает грудь, обводит пальцами соски. Джеймс тяжело дышит, напрягая каждую мышцу. Он запоминает мимический ответ на определённые касания. Хочет научится, повторить. Его руки, которые просто лежали на том месте, где она их оставила, теперь двигаются выше, по талии на грудь. Барнс сжимает их, но реакция снова не та, на которую он рассчитывал. — Ай, слишком сильно. - Грейс на мгновение хмурит брови, а потом предупреждает. — Ещё раз так сделаешь, свяжу тебе руки. В его глазах мелькает тень привычного «никакие цепи не смогут меня удержать», но в этот момент он проглатывает возражение. Потому что понимает, что это не совсем угроза, это её граница, её просьба. И он хочет её услышать. — Вот так, да. Слушай меня, а не беги на поводу у своих рефлексов. Он медитативно успокаивает дыхание, как перед выстрелом из снайперской винтовки, позволяет ей вести, ощущая, что сдержанность может быть такой же мучительно-сладкой, как порыв. Когда руки накрывают её грудь в следующий раз, он делает это осторожно, мягко, почти несмело. Грейс одобрительно кивает, чем вызывает его облегченный выдох. Если бы и сейчас было слишком, он бы засомневался, что ей в принципе нравилось хоть что-то из того, что он делал раньше. — Так... Да... Так мне нравится. Так хорошо... Он хотел бы ответить, но решает иначе. Поцелуи мягкие, значит не доставят неудобств. С них и начинает. Грейс путается в его волосах, стонет всё громче, не скрывая удовольствия. А когда язык обводит один из сосков, то и вовсе вскрикивает, прижимая его голову. С каждой секундой контролировать всё сложнее. Скольжение превращается в хлопки и она даже не против ответных толчков. Оба теряют равновесие и она осознает, что остановить это невозможно. Более того, она не хочет это останавливать. Во время оргазма её ногти оставляют красные полосы на его плечах, а крик оглушает. Она не думает о том, правильно ли, слишком ли громко, не причиняет ли неудобства. Она просто отдается, вся её суть тянется к нему. И он не может удержаться — валит их на пол, двигаясь с такой силой, что влажная кожа скользит по дереву. Но теперь это не причиняет ей боли, наоборот, она лишь громче смеётся сквозь слёзы освобождения. Когда он кончает, тяжело дыша, её пальцы всё ещё сжимают волосы на затылке. — Видишь? - говорит она, поглаживая его нижнюю губу подушечкой большого пальца. — Я хочу тебя… даже тогда, когда всё выходит из-под контроля. Но не потому, что ты давишь, а потому что Я сама этого хочу. — Я понял. Мне не нужна кукла. Мне нужна ты. Живая. Настоящая.

***

Жизнь в шале постепенно входит в ритм. Дни похожи друг на друга, но именно это создаёт ощущение дома. По утрам Грейс зачастую просыпается первой. Встаёт босиком, чтобы не разбудить Джеймса, закутывается в шерстяной кардиган и садится за стол с бумагами. Пишет короткие заметки, списки дел, просто, чтобы чем-то себя занять. На полях мелкие рисунки: ветки, силуэты гор, иногда его профиль. Джеймс спускается позже, в майке, с волосами, растрёпанными после сна. Каждый день у него привычный ритуал: проверить двор, пройтись по периметру, потом вернуться и молча зажечь огонь в камине. Солдат внутри него всё ещё жив, но уже не такой уж и зимний. И хотя он больше не воюет, тело не умеет расслабляться полностью. Грейс приносит чай или кофе, под настроение, садится напротив, и какое-то время они просто сидят, каждый в своих мыслях, но в общей тишине, где нет нужды что-то доказывать. Затем завтрак. Днём они читают. Он о военной истории или оружии, она романы или книги, которые, как ей кажется, могут быть полезными в будущей учёбе. Иногда он тихо посмеивается над её серьёзным выражением лица, когда она застревает на формуле, и садится рядом, подсказывая так, как может, из опыта солдата. Есть и простая ежедневная физическая работа: расколоть дрова, рассортировать запасы, откинуть снег. Грейс помогает, и Джеймс каждый раз делает вид, что не замечает, как она устаёт быстрее, чем хочет показать. Вместо упрёков он берёт на себя больше, но так, чтобы не бросалось в глаза, позволяя ей чувствовать себя равной. Вечерами они снова читают вслух. Иногда её голос, иногда его. Она слушает низкий баритон, и текст перестаёт быть важным, он теряется в интонацих и мимике. Он же любит, когда её голос меняется, если она сильно увлекается сюжетом. Нежность теперь так же естественна, как и эта повседневность. Прикосновения, которые раньше приводили к острой вспышке желания, стали тише, но глубже. Иногда они делят вечер в постели, иногда просто рядом на диване в гостиной, её ноги на его коленях, его ладонь сверху. Сексуальная близость никуда не исчезла, но растворилась в рутине, перестала быть единственным центром. Но в их тишине уже слышен едва уловимый отсчёт оставшегося времени. Джеймс думает о весне. О том, как снег сойдёт и можно будет выбраться в город, восполнить запасы. Как вернётся с полными сумками, не только продуктов, но и чего-то, что сделает её счастливой. Может быть, новые книги. Может быть, что-то из "живого мира" . Он не говорит ей об этом, но уже перебирает варианты, словно готовит сюрприз. Отталкивает прочь страхи, что с наступлением весны она уйдёт, что её потянет обратно — к отцу, к миру, к учёбе. Грейс же живёт в тени этих мыслей. Она скучает по папе, по его ворчанию, по его заботе. Скучает по нормальной жизни: шум улиц, беседы с людьми её возраста. Иногда ей кажется, что находясь здесь она теряет связь не только с миром, но и с самой собой. Но каждый раз, когда эти желания становятся особенно острыми, она смотрит на Джеймса и чувствует: потерять его страшнее всего. Поэтому она ищет компромисс. Думает о заочном обучении, убеждает себя, что всё можно совместить. Но это больше похоже на самообман, чем на план. Иногда девичье сердце сжимается от опасений, что настанет тот день, когда он решит уйти. Если память вернётся и окажется, что Баки не нужен кто-то вроде неё. Судьба смеётся над мелочностью их желаний в соотношении с планами мира. Им не суждено встретить весну, на которую слишком много надежд.

***

Ещё вчера солдат был уверен, что это укрытие неуязвимо. Что все, кто знал о нём, давно мертвы. Их тела покоятся под промёрзшей землёй, и лишь он и Грейс знают об этом месте. Просчёт приходит шумом. Дом просыпается не скрипом ступеньки, не шорохом страниц, а гулом, который сначала кажется грозой. Но нет, слишком резкий ритм, слишком металлическое эхо. Барнс вскакивает мгновенно, солдат внутри него уже просчитывает варианты атаки. Через мгновение в руках уже оружие, взгляд холодный, сосредоточенный. — В подвал, - коротко бросает он Грейс. И она слушается, не споря. Знает, что спор убьёт их обоих быстрее, чем враги. За окном не те люди, о которых она грезила. Он выходит на крыльцо, не дожидаясь их хода, открывает огонь. Первые тела падают быстро. Каждый выстрел точен. Он двигается, как ураган, оставляя за собой трупы. Ничего, он похоронит их всех, даже не позволит ей увидеть этот кошмар. Уберёт кровавый снег и растопит его. Их такая долгая тишина нарушается треском ветвей, громким эхом выстрелов, криками, полных отчаяния и боли. Ещё мгновение — и он почти верит, что прав: Я справлюсь. Я всегда справлялся. Но их слишком много. Каждый новый противник поднимает оружие так, будто знал, где Зимний окажется через секунду. Гидра изучала его движения, тактику сотни раз, снова и снова. Гидра учила его вести бой. Дыхание рвётся из груди тяжёлыми толчками. Пот катится по вискам, соль попадает в глаза, но он продолжает, защищая самое дорогое. Грейс. — Не позволю, - рычит он, хотя голоса не слышно среди этого кошмара. А потом всё стихает. На миг ему кажется, что всё получилось, он смог. Но стоит обернуться... То, что он считал их домом превратилось в руины. Крыша просела, а в некоторых местах обвалилась. Стены, ещё утром державшие тепло, теперь разрушены. Дым поднимается в небо, будто сигнальный костёр для всего мира. И в этом хаосе - она. Грейс ищет его взглядом, не в силах кричать. Она опирается о балки, но не может удержаться на ногах и падает в снег. Его мир мгновенно теряет звук, цвет и смысл. Джеймс бежит к ней, бросает оружие, падает на колени. Все органы чувств сосредоточены на ней, даже солдат не сканирует тыл на опасности. — Нет. Нет-нет, только не ты. Грейс... - его голос такой живой, полный паники. Она пытается что-то сказать, но не может. Боль слишком сильная. Руки пытаются зажать рану, но кровь вытекает сквозь пальцы. Глаза теряют фокусировку, закатываются под веки. Как бы он не звал, Грейс больше не реагирует. Джеймс отлучается, только чтобы позвать помощь. Он вытаскивает спутниковый телефон, копаясь в развалинах слишком долго по собственным меркам. Пальцы дрожат, но он вбивает координаты по памяти. Пишет короткое сообщение тому, кто душу дьяволу продаст, но будет здесь в течении часа - Броку Рамлоу: «Срочно. Медик для Грейс». — Только держись. Ещё немного, - шепчет он, зажимая рану куском ткани. Она быстро намокает, становится скользкой. Нужна ясная голова, а не эмоции. Поняв это, дальше он использует холодный расчёт. Руки двигаются автоматически. Проверить пульс на шее. Секунда. Снова. Он считает удары, выискивает хоть какой-то ритм. Есть. Слабый, но есть. Другой рукой давит на рану, меняет тряпку на свежую, снова давит. Всё точно, всё правильно. Только внутри пустота. Нет, хуже: внутри он почти уже мёртв. Кажется, что прошёл не час, а вся вечность. Холод проникает в тело, но он не замечает. Только проверяет пульс снова и снова, будто это сможет её удержать. Он едва не ломается, когда слышит шум в далеке. Вертолёт. Потом второй. Джеты. Не Гидра. Другие. Снег закручивается вихрями, когда они приземляются. Солдаты с оружием, фигуры в броне. Они направляют на него оружие, но солдату плевать. Расталкивая вояк, первым приближается Рамлоу. Его боевой настрой быстро сменяется страхом. Судя по количеству крови, будет чудом, если она ещё жива. — Медика сюда! - орёт совсем по-командирски, хотя одет в гражданское и явно не уполномочен отдавать приказы. Джеймс поднимается, бережно держа её в руках. Несёт на встречу людям с носилками. Он не чувствует усталости или боли, только страх, что если отпустит, то потеряет её навсегда. Будто он держит не только её тело, но и саму жизнь в нём. Медики подбегают, но Барнс не сразу отпускает. Его пальцы будто приросли к её телу. Приказывают, пытаются аккуратно отобрать, но он держит до тех пор, пока Брок рядом не рявкает: — Дай им работать, твою мать! Джеймс послушно разжимает руки, словно срывая с себя кожу. Она исчезает у него из объятий, и пустота накрывает мгновенно. Он разрушен изнутри. Её кладут на носилки, быстро фиксируют. Все загружаются в джет. Врачи подсоединяют капельницы, датчики. Кровь, шприцы, катетеры... Он видит каждое движение, и каждое режет сердце. Почему не я? Джеймс садится рядом, его взгляд не отрывается от монитора, где тонкая зелёная линия дрожит. Он не дышит — ждёт. Вой аппарата сообщает об остановке сердца. Широкоплечий мужчина наваливается на грудь Грейс, делает непрямой массаж сердца. Другой готовит адреналин. Третий прикладывает пластины дефибрилятора и кричит «Руки» . На мгновение каждый разрывает контакт с её кожей. Разряд. Хрупкое тело вздрагивает, но линия всё ещё ровная. — Ещё раз! Руки! Снова разряд. Мир оглох. Не слышно даже рев двигателей. И вдруг скачок. Слабые зубцы, но они есть. Она здесь, вернулась. Но надолго ли? Джеймс закрывает глаза и резко выдыхает, будто сам держал её сердце в руках и отпустил только сейчас. Он хочет рвануть к ней, но сидит неподвижно, сжав кулаки так, что костяшки живой руки белеют, а металлической скрипят. Брок стоит чуть поодаль. Его губы плотно сжаты. Он не может выдавить ни слова. Теряет дочь, так и не успев найти. Роджерс единственный, кто сохраняет видимость контроля, хоть и отвлекается на каждый крик спасателей. Он отдаёт команды по связи, пересылает координаты, даёт распоряжение о зачистке, но взгляд раз за разом возвращается к носилкам и к мужчинам рядом. Двое одних и самых опасных людей, которых он знает, сейчас выглядят так, будто их сломали пополам. Джет садится на крышу клиники. Двери распахиваются, носилки выносят первыми. Джеймс идёт за ними, шаг за шагом, будто на автомате. Его руки всё ещё в её крови. Он не замечает ни врачей, ни охрану, ни Стива с его командами. Есть только одна цель: она должна выжить. В приёмной медики перекрикиваются, а после экстренно увозят в операционную. Двери захлопываются прямо перед его лицом. Дальше идти нельзя, как бы ему не хотелось. После такого количества шума, тишина кажется чужеродной и пугающей. Её заполняет голос Рамлоу, жёсткий, режущий, полный злости, которая держится на честном слове, чтобы не сорваться в отчаяние: — Ты, блядь, понял, что натворил? - бывший командир встаёт почти вплотную, сжимает кулаки. — Ебаный экстренный алгоритм рассчитан на спасение Грейс! Джеймс не отвечает. Его глаза прикованы к красной лампочке над дверью операционной. — Посмотри на меня! - Брок толкает его в плечо, но Солдат даже не шелохнётся. — Её жизнь висит на волоске! И если она, блядь, умрёт, то это твоя вина! Её смерть будет на твоих чёртовых руках! Барнс моргает. Один раз. И всё. Его губы плотно сжаты, вены на шее напряжены, но взгляд не двигается. Брок обрывает себя, делая шаг назад. Он не видит смысла распаляться дальше. Ей это не поможет, а солдат не реагирует. Если бы он только ответил... Брок бил бы не жалея, не боясь. И плевать на травмы, внутри болит сильнее. — Это вина Гидры, а не Баки, - Стив пытается защитить друга, но натыкается на колючий взгляд. — Твой... «Баки», - он выплевывает это имя как что-то мерзкое, — Выкрал мою дочь не ради её безопасности. Просто хотел её себе. И пусть он не признается в этом или даже не осознает — Я знаю. Она же… она могла быть со мной… Его плечи дрожат, но не от слабости, а от страха. Джеймс всё ещё стоит, как вкопанный. Он даже не слышит слов Рамлоу. Его мир сузился до одного вопроса: живёт ли она? Каждая секунда без ответа душит надежду. Внутри бушует страх, такой, что тело кажется пустым, выжженным. Образы жестоко вспыхивают в памяти, выбрав самый неподходящий момент. Её смех, её ладонь в его, её дыхание рядом по утрам, запах кожи... Достаточно ли он ценил это время вместе? Воспоминания, которые должны быть счастливыми, сейчас больше похожи на искусную пытку. Стив подходит ближе, кладёт руку ему на плечо. Джеймс дёргается, будто ткнули под ребра, и снова застывает. Капитан не знает что теперь сказать, поэтому молчит. Переосмысливает услышаное. Красная лампа всё горит, и он не отрывает взгляда. Внутренний отсчёт времени уже перевалил за три часа. Сосуды в глазах полопались от постоянного напряжения, челюсти сводит, но он не двигается. Ему кажется, что если он сдвинется всё рухнет.

Только бы она жила.

Когда лампа гаснет, по позвоночнику бежит холодок. Он моргает несколько раз прежде чем дверь открывается, и в коридор выходит хирург. Его халат, который был когда-то зелёным, почти весь покрыт кровью. Маска висит на шее. На лбу капли пота, глаза усталые, но ясные. Джеймс делает первый за всё это время шаг вперёд. Его пальцы тянутся к врачу, почти хватают за рукав. Но прежде чем он успевает выдавить хоть слово, Брок резко перехватывает движение, толкает его в грудь и встаёт между. — Назад, - рычит он. — Как моя дочь? Солдат сжимает зубы так, что скрип стоит в ушах. Но остаётся стоять.

Он имеет право. Он отец, а я никто.

— Состояние крайне тяжёлое, - растирая затекшую шею, спешит ответить доктор. — Ранение серьёзное, задеты органы брюшной полости, сильная потеря крови. Чудо, что успели доставить. Мы сумели её стабилизировать, сердце запускали трижды, если учитывать тот раз в пути, но прогноз дать не могу. Первые сутки решат всё. Брок слушает внимательно, коротко кивая на каждое слово. Глаза стальные, но слишком блестят, чтобы быть сухими. Он не позволяет себе радоваться раньше времени. Заключение повисает между ними как надежда и в то же время как приговор. Позади слышится настолько тяжёлый, затяжной вдох, будто впервые за всё время ожидания, лёгкие Барнса решились втянуть воздух. Взгляд снова устремляется к дверям операционной, за которыми сейчас она. Крепкие плечи по-солдатски прямые, но внутри всё разваливается. Брок поворачивается к нему, скрестив руки на груди. — Жива. Лишь поэтому я ещё тебя не ебнул. И никакой Капитан Америка меня не остановил бы, - бросает он жёстко, но Барнсу все равно на угрозы.

***

В палате пахнет антисептиком и стерильной чистотой. Белые стены отбивают тусклый свет. Только монотонный сигнал монитора напоминает, что она жива. Грейс лежит неподвижно. Её тело кажется таким маленьким, таким хрупким, оплетенное тонкими трубками. На бледной коже наклеены датчики. Живот перебинтован. На её губах трещинки, веки заклеены. Ещё никогда в жизни ему не было так страшно переступать порог. Даже перед крио сердце не стучало так загнано. Он зажат, будто каждый его шаг или обычный взгляд может ранить её сильнее. Он не боится крови, боли, ранений, смерти, но боится видеть её такой. Его разум скандирует без остановки «Моя вина. Моя вина. Моя вина...». Брок мог бы наслаждаться этим зрелищем страдающего солдата, но сам выглядит не лучше. Он вообще не хочет видеть его рядом с дочерью, но терпит. Потому что не знает что происходило между ними всё это время. Она была влюблена даже в робота, а этот почти человек. Он малодушно надеется, что если её чувства сохранились, то может присутвие Барнса даст ей дополнительный стимул очнуться. Когла твой ребёнок в коме, можно поверить и не в такие сказки. — Можешь остаться. Думаю, она бы хотела. Если считаешь иначе - проваливай сразу. Джеймс благодарно кивает и садится на стул у её постели. Аккуратно берет ладонь в свою, чуть сжимает. Это и есть немой ответ Броку. Двое суток оба пытаются сохранять мир. Ради неё, не для своего комфорта. Рамлоу зло смеётся, когда солдат приносит книгу из больничной библиотеки. Он ожидает сухой механический голос, как в компьютерной программе, но слышит обычную речь. Затыкается, догадавшись, что это не первое чтение. Значит делает то, что ей нравилось. Но ему нужно держаться за злость, за ярость, а иначе утонет в панике. Поэтому перенаправляет негатив на медперсонал. Ходит кругами, наблюдает как коршун, когда врачи что-то меняют в капельницах, спорит с ними, требует объяснений. На третьи сутки его, как родственника, вызывают на консилиум для подписания новых согласий: дополнительные обследования, рискованная терапия. Брок, прихрамывая, направляется к дверям, ворчит на каждого встречного. Его голос гремит где-то в коридоре. Барнс потирает виски. Слишком много звуков воспроизводит бывший командир. Однако вскоре шум его даже радует. Монитор начинает пищать быстрее, её веки дёргаются и он машинально отклеивает пластырь. Её глаза распахиваются, но тут же закрываются от яркого света. Джеймс дёргает жалюзи. Первое, что она пытается сделать, это сорвать все, что есть лишнее на теле. Успокаивается только от его настойчивых попыток уложить её. — Тише, Грейс. Тебе нельзя так резко двигаться, - ему хочется кричать от радости, хоть он и не знает как это. Просто распирает изнутри. Он целует каждый пальчик и кладёт её ладонь на свою щеку. — Ты...ты спас меня, - говорить больно, она быстро теряет силы. Та первая вспышка активности была на чистом адреналине. — Нет. Не я. Командир успел привести помощь. — Но ты успел позвать его. И всё равно винишь себя. — Я должен, - он сжимает кулаки. Она ищет ему оправдания, а должна злится. — Это я втянул тебя. Я думал, что защитил… а вместо этого поставил под удар. — Такой...ты. Всё обошлось. Я выкарабкаюсь и тогда... - договорить она не успевает. — Я не могу остаться, Грейс. - она видит, как тяжело ему даются эти слова. Выдавливает каждое с нажимом, будто убеждает себя, а не её. — Пока я рядом, ты всегда будешь целью. Если хоть один из Гидры остался, он не остановится. А я… я не могу потерять тебя. — Знаешь… в глубине души, я всегда знала, что этот момент придёт. Что однажды ты решишь уйти. По этой причине или по другой. - уголки её губ дрожат, но слезы получается удержать. Она не станет уговаривать. Если он решил, значит спорить бесполезно. Остаётся только принять. — Наверное, потому мне не так страшно сейчас. Только больно. — Больно? — Морально? Очень. Но я выдержу. Я выросла, Джеймс. Я умею держать удар. - Грейс сжимает его ладонь, насколько хватает сил. — Я не знаю, как жить без тебя, - признается, почти не слышно. — Научишься, - мягко отвечает она, вспоминая разговор, который они вели несколько месяцев назад. — Ты же сам говорил: попробуешь просто жить. Вот и начни. Для себя. Для меня. Нужно уходить, пока не растерял уверенность. Джеймс приподнимается, касается её лба губами. Поцелуй долгий, задержанный, будто он пытается запомнить вкус её кожи, запах, всё, что останется, когда он уйдёт. Их пальцы разжимаются не сразу. Он отрывает руку с усилием, словно оставляет часть себя. Встает, ещё раз смотрит на неё. Она видит в его глазах тысячу эмоций, сменяющих друг друга. Видит все несказаное. Но отчетливее всего она видит любовь. Они не говорят вслух, но оба знают. Это бегство не от вины или страха быть не тем, а ей во спасение. Не выдержав этой пытки, Грейс закрывает глаза, потому что знает: если увидит его спину, то не сможет остаться такой же стойкой. Буквально через пару минут дверь в палату едва слышно щёлкает. Грейс по шагам понимает, что это не он. Ритм и тяжесть похожи на отцовскую, но будто после затяжной миссии или ранения. Ах да...она же так и не успела увидеть его на ногах после реабилитации. Открывает один глаз, а затем и второй. — Девочка моя... - он бросается к ней, спотыкаясь о собственные ноги, хочет обнять, прижать к себе, но лишь хватает руку, целует пальцы, он знает как это - прийти в себя после ранения. Сам переживал не один раз. — Как ты? Они мне там рассказывали о рисках, о экспериментальных препаратах, а ты тут... Сама справилась. Болит? Позвать врача? — Нет. Голова гружится, во мне морфий? Наверное много. Так ощущается приход? - она почти забыла как шутить, не объясняя шутку. Его обезображеные губы растягиваются в улыбке, а в уголках глаз блестят слезы. — Смотря что принять. Я на таких обезболах сидел, что мог мультики смотреть с закрытыми глазами. Боже... Я думал, что потерял тебя. Но ты такая сильная. Ты боролась и смогла вернуться. Сильная... Её нутро дрожит от сдерживаемого крика и ещё не выплаканых слез. Глупое сердце стучит невпопад, о чем постоянно напоминает аппарат рядом. — А этот где? Твоё пробуждение добавит красок его хмурому хлебалу. Сидел тут...читал... - он замолкает, потому что видит как тухнет её взгляд. Надлом бровей и то, как зубы сжимают щеку с внутренней стороны. Грейс отворачивается к окну. Глотает комок, пытается выровнять дыхание. — Ушёл, да? - голос отца скрипит, словно он весь день сдерживал крик, хотя он как раз проорался пять минут назад. Она поворачивает голову обратно, встречаясь с его взглядом. Тем самым, от которого десятки подчинённых теряли дар речи. Только на неё он всегда действовал иначе. — Ушёл. Брок резко втягивает воздух, подрывается со стула и шагает по палате туда-сюда. Он всегда так делал в приступе гнева, чтобы хоть так сбросить лишнюю энергию, собраться с мыслями. — Сука… Я знал. Знал, что так будет. Стоило только привести этого ублюдка в наш дом и... - он бьёт кулаком по стене, но тут же оборачивается на неё и смягчает голос: — Прости. Не должен был при тебе. — Не вини его, папа. Это не его выбор. Не совсем. — А чей тогда? - его невероятно злит её очередная попытка оправдать поступки солдата. Даже после всего, что ей пришлось пережить, она защищает его от отцовской ярости, — Гидры? Стивена вашего святого? Мой, потому что я когда-то повёлся на эту чушь? Чёрт, Грейс, если бы я мог вырвать с плеч его голову, я бы сделал. Чтобы ты не смотрела так, как сейчас. — Не нужно, - два слова, но сколько в них просьбы. Брок сжимает челюсть так, что слышен хруст. Новая особенность после операций. Пыхтит, трясёт головой, пытаясь устаканить мысли, сдержаться. — Твою мать… Он временно съебался на безопасное расстояние, когда понял что натворил, а я тут, как последний идиот, стою и слушаю, как ты защищаешь его. Она протягивает руку, еле заметно, но он видит. Останавливается. — Я не защищаю, папа. Я прощаюсь. — Что значит «прощаюсь»? - Рамлоу абсолютно сбит с толку. Ещё утром Барнс держался за неё, как утопающий за спасательный круг, а тут прощание. — Он не вернётся. Это был наш последний разговор. Он уходит навсегда, - приходится вдохнуть и выдохнуть несколько раз, чтобы осилить это предложение до конца. — Чёрт, детка… Как же так, а? — Пап… не надо. Я справлюсь. Брок всматривается в родные черты, но видит в глазах взрослую женщину, а не ту девчонку, которую когда-то пытался прятать от грязи этого мира. И от этого становится только тяжелее. — Ты слишком похожа на меня, - бурчит знакомым тембром, по которому она так скучала. — Упрямая, идёшь в огонь, даже когда знаешь, что обожжёт. — А ты думал в кого я такая? Он хочет что-то возразить, но не может. Вместо этого осторожно сжимает её пальцы в своей лапе. Неловко, грубо, но так, как умеет. — Я тебя не отпущу. Слышишь? Никогда. Этот мудак может убегать сколько хочет, но я всегда буду рядом. Ты у меня одна. Грейс вдыхает глубже и закусывает губу, но не может сдержать всхлип. Слезы катятся по щекам. Всё, что она пыталась подавить, находит выход. Это именно те слова, которые ей нужно было услышать. От него можно не прятать настоящие чувства, боль или слезы. Он поймёт. Он не отвернётся, не сбежит. — Знаю, папа. Я скучала по тебе. Так люблю... Брок садится на постель, подвигается ближе. Помогает сесть и даже не имеет ничего против соплей на его плече. Израненые, но все ещё крепкие, руки мягко удерживают её в объятиях. Отвечает не словами, а присутствием, немой поддержкой. Не командир, не воин — просто отец, который готов встать между ней и всем миром.