Don't tell me cause it hurts

Гермиона, сощурившись, сделала глубокую затяжку и тут же закашлялась. Небо было блёклым, усеянным свинцовыми тучами, будто синяками. Выглядело так, словно кто-то порылся в настройках мира и понизил насыщенность до минимума, оставив её с этой серостью один на один. Стояла осень, что отчётливо ощущалось каждой клеточкой тела: листья скреблись мёртвой бесцветной кучей, заставляя вздрагивать; накрапывал дождь, холодные порывы ветра разматывали алый шерстяной шарф. Гермиона осень ненавидела — ей она казалась отвратительной прелюдией перед тем, как жизненный цикл окончательно подойдёт к концу и упадёт в объятия зимы. Становилось заметно прохладнее. Том уехал заправлять машину, оставив её расправляться с коробками. Он сразу предупредил — в этот дом она уже никогда не вернётся, так что пусть уж попытается ничего не забыть. Отец спустя три дня после смерти матери выставил его на продажу и, если повезёт, через неделю состоится сделка. Гермиона не знала, что чувствовала по этому поводу. Она вообще не особо понимала, чувствует ли она хоть что-то. С момента смерти матери она словно впала в транс, оказалась в альтернативной вселенной, и всё, на что у неё оставались силы — безвольно кивать и провожать безразличным взглядом каждое событие в своей жизни. Пожалуй, ей было все равно. Все равно на то, кому достанется этот дом, где и с кем она будет жить, будет ли жить вообще, сгорит ли этот весь город целиком и не повторит ли она судьбу матери, попав в автокатастрофу во время поездки к своей семье. Она сморщилась при последней мысли и вновь затянулась. Казалось, что всё вокруг отдавало горечью — безмолвной и сводящей всё тело в спазме. Услышав визг шин, Гермиона тут же бросила сигарету и потушила её ботинком, хорошенько размазывая. Мятная жвачка растеклась опаляющим эффектом во рту и Грейнджер, обернувшись, столкнулась со взглядом отца — хмурым и недовольным. — Ты куришь? Гермиона вздёрнула брови. — Нет. — Вот и славно, — отрезал он. Багажник бесшумно открылся, и отец тут же принялся складывать вещи. — У меня нет лишних денег, чтобы спускать их на твои косяки. Она впилась глазами в его спину, ощутив резкое раздражение. Он обращался с ней так, будто она была обузой, вынужденным решением, когда другого выхода не имелось. Хотя оно было. Том мог отправить её к бабушке с дедушкой, но не стал — он не имел права себя вести так, будто собственная дочь была чем-то вроде неуместного пятна от кофе на белоснежной рубашке. — С чего бы? — она с шумом застегнула молнию на куртке. — За дом, говорят, обещают большие деньги. Если постараться, — губы растянулись в улыбке, — глядишь, и брату достанется. Отец замер. Он развернулся к ней лицом, но Грейнджер не ощущала ничего, кроме усталости, тяжёлым одеялом накинутой ей на плечи. Седина уже тронула волосы отца, морщины расползлись гусиными лапками вокруг глаз. Гермиона не знала, постарел ли он за последнее время. Возможно, потому что понятия не имела, как он выглядел до. — Следи за языком. С шумом захлопнув багажник, он направился к водительскому сидению. Гермиона открыла заднюю дверь и плюхнулась на сидение, чувствуя, как удушливый запах бензина щекочет рецепторы. Машина отца была поновее и попрестижнее, чем у них с матерью — всё в кожаном салоне отдавало статусом, властью. Не сказать, что ей было некомфортно — скорее чувствовала, как завязывается узел внизу живота при осознании, насколько жизнь одной половины семьи разнилась с другой. — Как здесь открыть окно? Молчание. Сильные руки отца уже сжимали руль — они мягко тронулись, безмолвно скользя по мокрой дороге. Он выглядел как застывшее изваяние в своём полном отсутствии мимики и тишине, вуалью окутавшей пространство между ними. При нём не играло никаких старых песен 60-х, подвешенный брелок не заходился в компульсивных шатаниях при особенно резких поворотах, а пальцы не постукивали игриво по рулю. Странно, но всё, что касалось отца, напоминало ей больницу — белую, стерильную и пахнущую дезинфицирующими средствами. Идеальную. — Как здесь открыть окно? — уже настойчивее. — Тебя что-то не устраивает? — послышался раздражённый тон. — Да, — Гермиона шумно выдохнула. — Здесь воняет бензином. — Кто же знал, что в вашем городе не умеют нормально заправлять машины, — пальцы, сжимающие руль, побелели. Гермиона поджала губы. Она ненавидела этот запах; возможно, отчасти потому, что он слишком сильно напоминал ей о матери. Запах бензина, казалось, намертво впитывался в сидения, волосы и одежду, но Джин, к ужасу собственной дочери, обожала это с маниакальной настойчивостью. Сейчас же — когда Джин больше нет — этот запах не вызывал ничего, кроме отвращения. Боль тут же иглой пронзила корсет ребёр при этой мысли, заставив ногти больно впиться в ладони. Каждый раз, когда она хоть на миллисекунду позволяла себе подумать о чем-то другом, это чувство возвращалось с новой силой — так оттягивает хозяин осмелевшую собаку поводком. Терпение стремительно истончалось: она была на грани того, чтобы вслепую обшаривать все рычаги и кнопки, лишь бы заглотнуть хоть немного свежего воздуха, но отец, похоже, в самый последний момент над ней сжалился — и окно приоткрылось ровно наполовину. “Спасибо” Гермиона говорить не стала. Чем дальше они уезжали, тем больше Гермиона ощущала, как в груди что-то судорожно сжимается. Будто с каждой милей из её рук выскальзывало нечто очень, очень важное. Что она потеряла не только мать — но и друзей, любимых профессоров, воспоминания, похороненные на заднем дворе соседского дома. Ещё вчера её удалили из чата класса, как только узнали, что она переводится, и всё это напоминало ад, извращённое наказание. Словно лишившись матери, она потеряла всё то, что та успела ей подарить. Гермиона никогда не любила Хелброк, но, как бывает с книгой в ужасной обложке, мы влюбляемся в содержимое. Телефон бесконечно вибрировал в кармане от сообщений Рона и Гарри, что неумолимо строчили ей в чате и отмечали везде, намереваясь до неё дозвониться. У неё всегда было максимум двадцать непрочитанных сообщений в чате “Золотое трио”, но сейчас это количество перевалило за сто. Возможно, она же сама копает себе могилу ещё глубже, но что было ей делать? Она знала тысячу и одну историю, мораль у которой была одна — расстояние разрушает отношения, и уж тем более дружбу. Она уже похоронила мать — неужели она теперь должна похоронить всё, что было ей дорого? Наверное, я сама виновата. Слишком драматизирую, — пронеслось в голове. Она попыталась прикрыть глаза и вытянуть ноги вперед, подставляя лицо лёгкому ветерку. Спустя несколько секунд дождевые капли начали ударяться об оконное стекло, но отец не спешил его закрывать. Телефон затих, и раскалённый корпус перестал обжигать через ткань. Чтобы снова не скатываться туда, куда она попадает каждую ночь перед сном, глядя в потолок, Гермиона постаралась представить её будущий новый дом. Новый дом. Звучало так, будто она переехала, но, по правде говоря, он же совсем не новый, верно? Она жила там вместе с братом до пяти лет. Это не новый дом. Это её дом. При мысли о брате она начала нервно теребить кутикулу на пальце. Гермиона даже не помнила, как он выглядит — мать никогда не заводила о нем разговора и не показывала фотографии, хоть время от времени в Гермионе зарождалось неуемное любопытство. У неё не было его соц.сетей, и она даже не задумывалась о том, есть ли у них общие знакомые. По факту, всё, что она о нём знала, умещалось в лаконичное “великолепный”. Они были одного возраста, и от того вечное соревнование ощущалось острее: она знала, что он хорошо учился, потому что при конкурсах все вопросительно поднимали голову и уточняли “Гермиона Реддл-Грейнджер? То есть, Том Марволо Реддл — ваш брат?”; или когда бабушка, читая её эссе, занявшие первое место, никогда не хвалила её — она всегда хвалила их обоих. “Надо же, какие вы у меня талантливые! И ты, и Томми — в прошлом месяце он занял первое место по физике!”. Это пробуждало в ней не самые тёплые чувства к брату, ведь чтобы она ни делала, она всегда была молодец — правда, только в комплекте с гениальностью Тома, и никогда по одиночке. Отчего-то она была уверена, что брат похож на отца — такой же властный, вечно недовольный и презирающий свою мать. Отец ни разу не отозвался с момента смерти о Джин плохо, хотя Гермиона полагала, что ему просто хватало эмпатии не озвучивать это вслух в её присутствии. Но она чувствовала, ощущала его неприязнь – душную, застывшую в воздухе густым туманом. Неожиданно для себя она хрипло спросила: — Почему Том не пришёл на похороны? Она не могла знать, почему, но ей остро хотелось узнать ответ на этот вопрос. Услышать, например, что он не захотел, что это был осознанный выбор. Или, например, что он заболел, или опоздал на поезд. В ней словно пробудился нечеловеческий голод — знать, знать, знать. — У него были соревнования по плаванию. Гермиона моргнула. Тошнота подкатила к горлу. — Получил, кстати, золотую медаль. Она крепко-крепко зажмурилась. Внезапно Гермионе захотелось открыть эту чёртову дверь и просто вывалиться из салона грёбанной неподвижной массой. Поволочиться лицом по асфальту, ощущая, как царапина за царапиной появляется на лице, как хрустит перелом, как скручивает живот. Был на соревнованиях по плаванию. Она до последнего пообещала себе, что не расплачется в этой чёртовой машине. И солгала.

***

Гермиона так и не смогла провалиться в сон. Всё, что она делала во время поездки — молча смотрела в окно, размышляя, как скоро они окажутся в Дейроне, достаточно внушительном как для места, что позиционирует себя в считанных милях от Лондона. Музыку слушать не хотелось, просматривать сообщения — тоже; веки казались свинцовыми, измазанными в чем-то, что вынуждало их слипаться. Во рту давно пересохло, но Гермиона была слишком горда, для того чтобы попросить воды. От обезвоживания она не умрёт, а, значит, все её страдания будут напрасны, зато напряжение, током скользящее от дочери к отцу, не останется запятнанным излишней любезностью. Том не обмолвился с ней ни словом. Странно, но за это время ему даже никто не позвонил — ни с работы, ни собственный сын, ни даже из нотариуса, хотя дом вот-вот купят и, по идее, должны всплывать неозвученные детали. Гермиона продолжила нервно теребить кутикулу, сверля взглядом унылые пейзажи за окном. Она не раз задумывалась над тем, каким уровнем самолюбия надо обладать, чтобы назвать в честь себя собственного сына, но удерживалась от едких комментариев. Они не были с отцом достаточно близки, чтобы она могла позволить себе подобную вольность. И всё же? Чувствовал ли что-то по этому поводу её брат? Гермиона едва не зашипела от собственных мыслей, словно порезала палец неудачно перевёрнутой страницей. Ей ни к чему думать о Томе. Судя по его солидным достижениям, у него явно было предостаточно нагрузки, что сведёт их коммуникацию к минимуму. У них была разница в год — и она не раз поражалась Джин, что решилась на второго ребенка спустя такой короткий промежуток времени. На рассуждения Гермионы об этом она всегда отнекивалась, отвечала размыто или вовсе переводила тему, что навело её на следующую мысль — возможно, вторая беременность не была такой уж желанной. Возможно, поэтому Том остался после развода с отцом. Грейнджер нахмурилась. — На ночь окно придётся закрыть, — донёсся до неё ровный голос. Отец даже не повернулся в её сторону — озвучил констатацию факта. Солнце уже почти закатилось за горизонт, и вскоре мир погрузится в темноту, изредка освещаемую дребезжащими фонарями и мигающими фарами шин. Именно ночная трасса свела Джин в могилу — чувство страха мгновенно облизнуло внутренности языком при этой мысли. Гермиона не раз думала о смерти. Или, быть может, самоубийстве. В разные периоды её жизни это предложение становилось все заманчивее, но она никогда не встречалась с ней вот так — близко, лицом к лицу, когда от последних событий все ещё отдаёт холодом могильного камня, и когда стрелка на спидометре опасливо косится влево. Том, если и заметил её землистый цвет лица, то никак не прокомментировал, отдав предпочтение тому, чтобы сосредоточиться на управлении. Гермиона понятия не имела, что ей делать всю ночь; она попытается уснуть, но если ей это крайне редко удавалось при спокойной обстановке у родственников, то что ожидать от машины отца, с которым ты не виделась вот уже двенадцать лет? Телефон в кармане вновь завибрировал. Пробормотав что-то себе под нос, она потянулась к экрану, вытаскивая телефон. В уведомлениях высвечивалось новое сообщение от Джинни — скриншот интернет-магазина с продажей яркой лимонной сумки, и ёмкое “брать, что думаешь?” ниже. Пожалуй, именно за это ей нравилась Джинни — бескомпромиссное движение вперёд, хоть порой это и означало не замечать слона в лавке. По распродаже сумка стоила десять долларов. Гермиона криво усмехнулась, глядя в экран — эта сумка не нравилась ей настолько, насколько она подходила к Джинни. “Круто. Бери” Джинни тут же поставила сердечко, и рядом с её ником высветилось три точки. Внутри подобралось нехорошее предчувствие и Гермиона, вздохнув, принялась растирать переносицу. Экран чуть потух, и она удивлённо уставилась на их переписку — Джинни, похоже, перестала печатать и вышла из сети. В последнее время это приключалось слишком часто — Грейнджер могла практически почувствовать, как тишина из-за незнания о том, что стоит сказать, повисла на той стороне провода. Она вышла из мессенджера — всплывающее окно уведомлений о непрочитанных сообщений пагубно влияло на её и без того не самое лучшее состояние. Эта ночь обещала быть нескончаемой. Отец по-прежнему ехал, наверняка погруженный в свои мысли. Интересно, о чем он думал? Об ошибке, совершенной много лет назад? Жалел, что женился на Джин? Или, быть может, вопреки всей злости испытывал тоску? Гермиона видела их единственную свадебную фотографию — они выглядели непозволительно счастливыми для людей, которые спустя какое-то время разобьют жизни друг друга вдребезги. Становилось жарко. Том, наверное, включил обогрев, и Гермиона, поразмыслив, нетерпеливо сняла с себя куртку, оставшись в одной водолазке. Наушники благополучно лежали где-то на дне рюкзака, что сейчас безвольно трясся в багажнике. Соответственно, она даже не сможет посмотреть кино. Украдкой кинув взгляд на отца, она тут же убедилась в своём мнении: он выглядел как человек, который никогда не расслабляется. Навряд ли он оценит “Секс в большом городе”. Она с тяжёлым вздохом сползла по сидению. Телефон вновь завибрировал и Гермиона, сощурившись, скептически уставилась на значок инстаграма. Она практически не вела соц. сети, требующие наличия фотографий собственного лица — ей скорее нравился Twitter. Впрочем, это было взаимно — запросы на подписку в её полупустой профиль случались в лучшем случае два раза в месяц. Выгнув бровь, она пробежалась глазами: russian_daddy хочет на вас подписаться. Принять запрос? Хмыкнув, она нажала на ник. Мобильный интернет ловил плохо, и, пока загружался профиль, Гермиона позволила себе порыться в памяти на поиск людей, которые обладали достаточным чувством юмора, чтобы подписать себя так. Веки уже начинали слипаться, но это была ловушка — давно изученная собственным организмом и бессонницей. Вяло заправив локон за ухо и не вспомнив никого, она практически с интересом наблюдала, как постепенно загружаются фотографии. Вначале это было странным, непонятным и от того ещё более раздражающим — чем больше мелькало самодовольное незнакомое лицо, тем больше Гермиона понимала, что действительно понятия не имеет, кто это. Наверное, каким-то образом вышел на неё через Twitter. Надо же, какими настырными и целеустремленными бывают люди — ей наверняка стоит у них поучиться. Вздохнув, она практически собралась закрыть профиль под подвывания ветра, которые становились всё громче, но в последний момент замерла. На одной из фотографий, словно призрак, на неё смотрел брат. Да нет, полный бред. Дурацкое совпадение. Милли, что на два класса младше, была похожа на меня настолько, что нас постоянно путали друг с другом. Сглотнув, Гермиона сверлила пост с практически несвойственным ей упрямством, и по мере понимания того, что это явно не просто совпадение, чувствовала, как завязывается узел внутри живота — горячий и обжигающий внутренности. Дрожащим пальцем она ткнула на фотографию — и несколько отмеченных ников приветственно высветились на экране. _tom.m_riddle Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Это действительно был её брат. Судорожно вздохнув, она машинально вернулась к лицезрению окна, тут же выключив телефон. Ей нужно было успокоиться и не делать поспешных выводов, верно? Верно. Обессилено прикрыв глаза, она уткнулась лбом в окно, надеясь, что холодная поверхность успокоит её мандраж. Всё это напоминало очень тупую подростковую комедию. Несоразмерно тупую в сравнении с жизнью. К губам уже было больно прикасаться — настолько они неприятно ныли от бесконечного количества ранок. Внезапно стало ещё жарче — тепло распронялось по всему телу, словно лесной пожар. Гермиона чувствовала себя окруженной, пойманной в капкан; как друзья брата, с которым она в жизни не была знакома, смогли на неё выйти? Ни в одном нике у неё не было своей фамилии. Просто с ума сойти можно. Гермиона вжалась в сидение. В такие моменты она чувствовала себя сплошным комком нервов — искрящимся и бесполезным. Против собственной воли, она вновь включила телефон и принялась внимательно рассматривать изображение. Должно быть, это был отдых на природе: стоял май, судя по дате публикации, и солнце лучами ласкало лица всех присутствующих. Парень с дурацким ником широко улыбался, напоминая Чеширского кота; он глядел прямо в камеру, сощуренный и извергающий самодовольство, словно уже тогда знал, кто будет на него смотреть. В просторной майке и джинсовых шортах он напоминал Гермионе особо буйного соседского мальчика, который срывает цветы с чужих клумб и показывает языки воспитательницам. По разные стороны было ещё несколько парней, но Гермиона не концентрировала на этом своё внимание. Она, на несколько секунд замерев, пялилась на аккуратный белоснежный забор, кусочками виднеющийся на заднем фоне. Это её забор. Это задний двор дома, куда она едет прямо сейчас. Стараясь сохранять спокойствие, она вновь принялась рассматривать брата. Том был точной копией отца — разве что чуть шире в плечах, наверное, за счёт плавания. Он был в простой чёрной футболке и равнодушно смотрел в камеру. Лишь причудливо искривленные уголки губ выдавали в нём лёгкое раздражение, будто возможность сделать снимок с друзьями его несказанно утомляла. Гермиона, поразмыслив, быстро ткнула пальцем в его ник — и её тут же перебросило на закрытый аккаунт. Впрочем, если верить Instagram, у него все равно там пять публикаций. Крайне сомнительно, что он ведёт его активно. Вот и славно. Отбросив телефон в сторону, она попыталась сосредоточиться. Ничего ужасного не произошло. Подумаешь — нашли её инстаграм, надо же, какая утрата. Тем более, она же не приняла запрос. Гермиона, тяжело сглотнув, искоса кинула взгляд на телефон. Не приняла же?.. Нет, конечно, она не будет проверять. Не идиотка же. Джинни когда-то вообще нашла брата бывшей Кормака Мокклагена по цвету волос, мелькнувшему в stories, так что нечему тут удивляться. Наверное. Наверное.

***

— Мы почти на месте. — Круто, — прозвучал сухой ответ. Гермионе так и не удалось сомкнуть глаз. Тревога медленно, но верно сворачивалась внутри живота, подобно хищной змее. Всё тело ныло от нахождения в одном положении, и присутствие отца тоже вовсе не помогало — скорее лишь усиливало жгучее желание не спускать с Тома глаз. Она решила больше не проверять телефон. Отстраненно переведя взгляд на свои руки, Грейнджер сглотнула от обилия крови. Гермиона разворотила кутикулу настолько, что пошла кровь, но так и не нашлась попросить у отца салфеток. Она практически фантомно почувствовала металлический запах, щекочущий ноздри; откинув голову назад, беспокойные мысли вновь принялись терзать её голову. Хуже всего было то, что это вовсе не мандраж — а липкий, тягучий мрак распространялся у неё в сознании, подобно стремительно растущей раковой опухоли. Смерть по-прежнему была рядом — и протягивала к ней костлявые руки, словно Джин ей было уже недостаточно. Судя по миловидным пейзажам и табличке на трассе, они уже находились в Дейроне. До этого он воспринимался как миф, вынужденная мера, из разряда планов поехать в отпуск, хотя все прекрасно понимают, что забудут об этом через неделю. Но сейчас это больше не представлялось таким. Скорее наоборот — пугающая действительность обрушилась на Грейнджер ледяной волной. И она ничего не могла сделать — лишь беспомощно глотать воздух, наблюдая, как её жизнь стремительно сплетается с жизнью брата. — Мне нужно ехать на работу, — вдруг подал голос Том. — Срочные дела. Гермиона, нахмурившись, развернулась к нему лицом. С её стороны виднелся лишь затылок и отрывок профиля, но и этого было достаточно, чтобы заметить, с какой неохотой он произнёс эти слова. Неужели надеялся провести экскурсию по дому? — А Том на тренировке, — продолжил отец. — Дома никого нет. Я выдам тебе ключи, постарайся обустроиться сама. Твоя комната на втором этаже, прямо по коридору и последняя дверь слева, сразу после комнаты Тома. Чудесно. Ну, спасибо, что вообще не одна на двоих, как было в детстве. — Окей. Давление в груди слегка ослабло. Похоже, это будет единственная возможность в ближайшее время остаться в одиночестве. Правда, за исключением, что она понятия не имела, что делать. — Я оставлю коробки в коридоре. Сама не перекладывай. Отнесу наверх, как вернусь домой. Гермиона хмыкнула, но комментировать передумала, слегка прикусив язык. Внезапно в голове засвербила мысль о том, остались ли в отцовском доме фотографии Джин. У Грейнджер были только те, где мама изображена с ней или же с братом вместе. Никаких фотографий молодости или свадебного альбома. Бабушка постоянно уклонялась от прямых вопросов на этот счёт, и в конечном итоге Гермиона смирилась, довольствуясь тем, что у неё имелось. Но даже до сих пор слова об утерянных снимках отдавали лёгкой кислинкой на кончике языка — так чувствовалась ложь. Может, хоть здесь она узнает что-то новое? Грейнджер очнулась только тогда, когда машина бесшумно притормозила у дома. Она упёрлась в него взглядом — величественное двухэтажное здание, хоть и слишком провинциального вида как для человека, у которого машина из последней новой коллекции Porsche. Похоже, с момента с их мамой отъезда ни у кого так и не дошли руки сделать ремонт, а, может, всем было просто плевать. — Добро пожаловать, — сухо сказал Том. Гермиона открыла дверь и вышла из машины. Холод тут же впился в неё, подобно дикой гончей, учуявшей новую жертву. Ветер тут был жестокий и беспощадный, бьющий наотмашь по лицу — совсем не как в Хелброке. Волосы, не завязанные в хвост, тут же растрепались, мешая перед глазами. Заправив пряди за уши, Гермиона раздраженно что-то пробормотала себе под нос, настойчивее кутаясь в шарф. Развернувшись, она подпрыгнула от неожиданности — отец уже стоял перед ней, готовый открыть багажник, но его взгляд был устремлён вовсе не на неё, а куда-то вниз. Проследив за его взглядом, Гермиона едва не чертыхнулась — из кармана куртки выглядывала упаковка из-под сигарет. Быстро засунув её поглубже под плотно сомкнутые губы отца, она сделала шаг вперёд. Возле входа расположились клумбы, правда, давно не выполняющие свой функционал — пустые и безжизненные, они словно всем своим видом говорили о том, что стало с их семьёй. Внешний и, наверное, внутренний вид дома были самыми обычными, такими, как у всех в ближайших окрестностях — разве что в более нейтральных оттенках. Но Гермиона не могла отделаться от этой мысли, что при других обстоятельствах здание вполне могло сойти за заброшенное — будто любовь, связывающая людей в этом доме, в какой-то момент испарилась, и всё замерло в пространстве, отдавшись во власть времени. Отец поспешно перенёс коробки в дом и, машинально вручив ей ключи, на несколько секунд остановился, уставившись на её руки. — Что это? — поинтересовался Том прохладным голосом. — Что? — недоумённо спросила Гермиона и, переводя взгляд на свои руки, тут же сжала челюсти. — А, это. Сломала ноготь. — В ванне в верхнем шкафу лежит аптечка. — Бросил он, спускаясь по небольшой лестнице у порога. — Продезинфицируй. — Обязательно, — жёстче, чем ей хотелось, отозвалась Гермиона. Плечи отца напряглись, но он ничего не сказал. Должно быть, просто не захотел тратить на неё время, которого и так в обрез. Проследив за тем, как он уезжает, Грейнджер, повертев в руках тяжёлые ключи, слабо потянула дверь на себя. Та открылась с протяжным скрипом, и Гермиона поморщилась от этого тяжёлого, длительного звука — словно дом вслух застонал от того, что теперь будет терпеть третьего члена семьи Реддл в своих стенах. Как она и предполагала, внутри не оказалось ничего примечательного. Они с Джин, конечно, жили куда хуже, но и эта кухня, выполненная в светлых тонах, и тёмным паркетом под ногами, не напоминала особняк. Внутри всё подобралось, когда она уткнулась взглядом в знакомый зелёный диванчик. По вечерам мама читала здесь им с Томом сказки, потому что они отказывались спать в кроватях. Тогда Джин рассказывала их здесь под предлогом услышать “интересную историю”, и они незаметно для самих себя засыпали под тихий бубнеж телевизора на фоне и спокойный размеренный голос матери. Эта картинка до сих отпечаталась в памяти: Джин сидит, поправляя очки на переносице, слегка влажными руками сжимая книгу. До этого она обычно мыла посуду, и порой Гермиона, в свете какого-нибудь фильма, могла видеть капельки влаги на блестящем обручальном кольце. У неё редко был маникюр, а если и бывал, то красный, ярко резонирующий с окружающей обстановкой, и сама она выглядела так, словно ради того, чтобы прочитать детям сказку, отменила все планы и посвятила время исключительно им. Забавно, что Гермиона всегда уделяла трепетное внимание Джин, наблюдая, как шевелятся её губы и как взлетают брови при особо занимательном повороте событий, а Том всегда смотрел куда-то вбок, полностью сосредоточившись на сказке. По правде говоря, Гермионе на сказку всегда было плевать, да и её выбором обычно занимался Том — ей просто было жизненно необходимо слышать, как мягкий голос мамы обволакивает сознание. Что она здесь, рядом. И никогда её не бросит. Грейнджер, с шумом кинув ключи на столешницу, сглотнула. Для начала ей нужно было найти свою комнату — этим она и собиралась заняться. Ступеньки через одну скрипели под ногами, и в какой-то момент она словила себя на том, что не дышит. Стало физически больно сделать вдох в этом месте, будто с каждым атомом кислорода в ней просыпались воспоминания, давно запрятанные в дальний уголок памяти. И она вовсе не хотела с ними сталкиваться. В одну секунду Грейнджер остановилась перед комнатой брата. Искушение просто приоткрыть дверь, заглянуть туда, узнать, чем он жил — или живёт — по истечению долгого времени их разлуки. Ей же даже вовсе необязательно туда заходить — просто окинуть комнату одним глазком и дело с концом. Дрожащей рукой она ухватилась за металлическую ручку, ощущая, как холод растворяется в жаре в её ладони. — Там закрыто. Гермиона, едва не зашипев, тут же одёрнула руку, испуганно обернувшись к источнику звука. В метре от неё стоял Том — её Том, и смотрел так, что невольно захотелось сжаться. — Понятно, — хрипло отозвалась она. Он был куда выше, чем отец, и шире в плечах — спорт сыграл свою роль. На щеках была лёгкая щетина, что делала его старше, чем на той фотографии, обнаруженной в интернете. Волосы, мокрые на концах, касались линии висков. Гермиона так и не смогла понять — или у него действительно такой тёмный цвет глаз, или расширенный зрачок окончательно поглотил радужку, не дав её рассмотреть в никудышном свете пасмурной погоды. Оставив попытки расшифровать эмоцию, застывшую в его взгляде, она сделала шаг назад. Том медленно проследил за её действием, и Гермионе показалось, что у него заиграли желваки, но, моргнув, спонтанное наваждении о его злости ту же исчезло — он просто молча снабжал её тяжёлым, хищным взглядом. Под его наблюдением она чувствовала себя самозванкой, воровкой, пробравшейся в его дом, в его комнату, что было как минимум глупо. Это ведь и её дом тоже. — Ну, я пойду, — прозвучал собственный глухой голос. Сердце грозилось вылететь из груди, проломив корсет рёбер. Неожиданно стало жарко — только сейчас она заметила, что майка под свитером прилипла к спине вторым слоем кожи. Брат же по-прежнему стоял там, где она его обнаружила, не двигаясь с места и не комментируя её торопливые шаги. Всё тело сковала невыносимая тяжесть, словно чьи-то пальцы сжались кольцом у горла. Дёрнув за ручку, она ощутила резкий порыв ветра, накинувшийся на неё прямо из нараспашку открытого окна. Гермиона замерла, с ужасом оглядывая комнату. Прошлое вновь её настигло, крепко сжав плечо.