Survivor

Перед глазами колыхалась всё та же знакомая занавеска — кружевная, белая, собственноручно сделанная бабушкой. Она до сих пор помнила, как в детстве закутывалась в неё, прячась от брата, когда они играли в прятки. Тот всегда находил её раньше положенного, но делал вид, что продолжал искать, пока Гермиона чувствовала себя вторым Штирлицем. Сейчас на занавеске чётко проступал неумолимый отпечаток времени: явно потёртая, грязная и нестиранная, она смотрела на Гермиону в ответ разошедшимся в некоторых местах кружевом. Тиски сковали грудь, мешая вздохнуть. Она зашла в комнату, в которой меньше всего хотелось ей оказаться — в детскую Реддлов. — Здесь не делали ремонт, — раздался безэмоциональный голос сзади. Гермиона едва не споткнулась, разворачиваясь к брату лицом. Тот стоял в проходе, будто привидение, вылезшее из хорроров про заброшенные дома, и неотрывно на неё смотрел. От этого взгляда внутри что-то панически сжималось. — Понятно, — еле выдавила она из себя. Даже обои остались те же; по правде говоря, единственное, что здесь изменилось — её кровать и новое постельное белье. Напротив кровати стояла чуть меньше, пошарпанная и деревянная — в такой спал Том в детстве. Рядом с ней и на ней было нагромождено огромное количество коробок всякого хлама. Наверное, её использовали как кладовку на время их с мамой отсутствия. Стены, казалось, тоже ей сочувствовали — голые, лишившиеся всех памятных фотографий или помпезных грамот, аккуратно вставленных в рамочку, они напоминали ей чистое полотно для холста. — У нас есть остатки со вчерашнего ужина, — Том говорил медленно, чётко, словно полагал, что Гермиона просто так его не услышит. — Если ты голодна, можешь себе разогреть. — Спасибо, — она сглотнула. И вновь принялась его рассматривать — он по-прежнему был в куртке и взирал на неё тяжёлым, мёртвым взглядом, внушающим неприятное колючее чувство внутри. Возможно, она здорово его напрягла — брат, не сняв верхнюю одежду, тут же направился наверх. Подумал, наверное, что в доме вор. Гермиона так и не смогла заставить себя уточнить этот момент. Вопрос был логичным и позволил бы даже развернуть разговор, но все слова застряли в глотке, неозвученные и дрожащие на кончике языка. Всё, что она могла — немо смотреть в лицо человека, которого она когда-то знала, и пытаться узнать в нём своего родного брата. Мотивы Тома были ей неизвестны — казалось, что он смотрел куда-то вглубь помещения, а не на сестру. Через несколько секунд он развернулся и размеренным шагом покинул комнату. Грейнджер будто снова смогла дышать — выпав из ступора, она шумно выдохнула, присаживаясь на кровать. Матрас тоже был новый, и это чувство комфорта мягко растеклось по всему телу. Прикрыв глаза, она сняла куртку и упала спиной на кровать, впервые в полной мере ощутив, как же у неё затекло всё тело во время дороги. Живот неодобрительно заурчал. Она задумалась о том, как же грузно вышел Том из комнаты, и о том, как бесшумно он смог подобраться к ней со спины. Мысль о том, что он даже не поинтересовался, как прошла поездка, жалила. Подобно растёртому укусу от комара, Гермиона постоянно возвращалась к нему в слепых попытках заметить хоть какое-то проявление эмоций, будто брат стал за поразительно короткий промежуток времени константой в её голове. Встряхнув головой, она рывком поднялась с кровати и закрыла окно, что издало громкий характерный звук. Рационально решив, что ей стоит сначала поесть, а после принять душ и уже дальше пытаться собрать по кусочкам свою новую жизнь, Гермиона постаралась как можно тише спуститься на кухню. Какая-то её часть одновременно и побаивалась, и хотела, чтобы Том оказался там — ел дурацкую карбонару и запивал её апельсиновым соком. Это бы сделало его более человечным в её глазах. Сейчас же он походил на глыбу льда — нерушимую и величественную. Отчаянно стараясь об этом не думать, Грейнджер открыла дверцу холодильника и сомкнула губы при виде того, что Том назвал “остатками” ужина. Холодильник был практически заполненным до краёв и, судя по контейнерам, вся еда заказывалась из ресторана или же обычного продуктового магазина. Гермиона мысленно вздрогнула от резкого осознания того, сколько, должно быть, денег на это уходит. Несмотря на голод, её все ещё продолжало подташнивать от вида еды. Достав из самых закромов наполовину съеденный цезарь, Гермиона насыпала его в себе тарелку и принялась есть, со скрипом отодвинув стул и усевшись за стол. В тишине приём пищи ощущался чужеродным. Надо же, она никогда не разделяла трапезу с таким густым, неестественным молчанием — всегда были слышны или детские возгласы за окном, или бубнёж телевизора, или бессмысленные рассказы Джинни в голосовых сообщениях; на крайний случай, с ней всегда была мама, если той удавалось пораньше вернуться с работы. Сейчас поедание чертового салата чувствовалось так, будто с её приездом город накрыла смерть. От собственной мысли она едва не поперхнулась. Присутствие Тома не воспринималось совершенно — возможно потому, что с его уходом из комнаты он словно вовсе перестал находиться в этом доме. Украдкой кинув взгляд на лестницу, Гермиона попыталась предположить, чем он мог заниматься, не издавая ни звука. Да дохрена чем, если честно. Грейнджер, сцепив зубы, наколола кусочек курицы. Не были ли эти странные мысли просто плодом одиночества? Горя? Скорее всего. Том — единственная часть её семьи, до которой она ещё могла дотянуться, но он, похоже, вовсе не собирался ухватываться за её протянутую руку. В один момент Гермиона подумала, что, возможно, ответ всё это время был на поверхности — горе было только у неё. То, что по Джин плакала она, вовсе не означало, что Тому не было плевать. Крепко зажмурившись, Гермиона попыталась посчитать до десяти, медленно прожевывая каждый кусочек пищи. Это осознание было таким простым, но таким болезненным, словно раскалённым железом вновь и вновь прижигали рану, отказываясь признавать, что в этом случае кровь не остановится. Вполне вероятно, что брат лежал на своей кровати, отвечал на сообщения своего друга — того же russian daddy — и ему было попросту всё равно, как там судорожно сестра сжимает вилку. Пять, шесть… Гермиона раскрыла глаза, вытерла рот салфеткой, облизнула губы. Ей нужно было привести себя в чувства. Воздух, что ранее казался непривычно холодным, сейчас казался практически тропически влажным. Холодная испарина выступила на лбу. Ей не нужны были, как выразилась мадам Помфи, эти приступы. Она должна их избегать. Цепляться за провоцирующую мысль хваткой мертвеца, и выкидывать прочь из своей головы, пока она не выкинула её. Салат во рту походил на песок. Еле доев свою порцию, Гермиона с шумом встала из-за стола, и, словно в бреду, направилась искать ванную комнату. Ей жизненно необходимо была ванна — горячая и наполненная водой до краёв, желательно с пеной и каким-нибудь успокаивающим ароматом. Гермиона не считала, что слишком сильно запачкалась за время поездки. Она считала, что больше не могла вынести грязи, скопившейся где-то внутри с момента похорон. Но момент с тем, чтобы создать иллюзию очищения, привлекал более чем достаточно. Наконец найдя то, что искала, она облегченно выдохнула — на неё взирала белоснежная, новая ванна. Похоже, санузел все-таки отремонтировали. Это к лучшему — она бы не вынесла вновь мыться в ржавчине. Включив воду, она шустро вернулась в свою комнату, хоть она такой вовсе и не ощущалась. Всё это подозрительно напоминало обычный хостел, перевалочный пункт в путешествии, чтобы выдохнуть и нормально поспать, пока ждёшь своей очереди на заправке. Гермиона не представляла себе это место домом, и оттого небрежно раскрытый чемодан, лежащий на кровати, был невписывающейся деталью. Крохотной несостыковкой. С лёгким раздражением Грейнджер заметила, что ни шкафа, ни комода в помещении не было. И куда же ей следовало складывать свои вещи? Чертыхнувшись, она взяла всё необходимое и спустилась вниз. Дверь в комнату Тома была плотно захлопнута, и Гермиона, вопреки своему желанию, неосознанно прислушалась к малейшему звуку, что мог до неё доноситься. Ответом ей по-прежнему была тишина. Кто знает, может он и вовсе спал? В конце концов, Том пришёл с тренировки. Грейнджер больно впилась ногтями в собственные ладони. Прекрати. Не думай об этом, слышишь? Остановись. Это ненормальная фиксация. Погрузившись в воду, она боролась с желанием окунуться туда с головой.

***

Ещё когда она одевалась, из кухни начали доноситься какие-то звуки. Покосившись на дверь, Гермиона отвернулась и пустым взглядом уставилась в зеркало. Должно быть, отец уже вернулся. Она не знала, сколько провела в ванной, но, судя по запотевшему зеркалу, и чересчур мягким подушечкам пальцев, более часа. Волосы влажными кудрями спадали на плечи — надо же, забыла помыть. Из груди вырвался тихий, уставший вздох с едва слышным “с-с-с”. Гермиона провела ладонью по зеркалу, открывая вид на своё лицо. Выглядела она так, словно чем-то болела: нездоровые синяки под глазами, просвечивающие тонкие переплетения вен, лопнувшие сосуды в глазах; губы, покрытые коркой. Тонкие брови светлыми полосами сливались с лицом. Ниже она смотреть не хотела — у неё и так было к себе предостаточно претензий. На самом деле, её внешность казалась неудачной шуткой. Такая красивая, аристократичная внешность по линии отца, собирающая взгляды, комплименты, приятные бонусы на протяжении жизни. Ей же не досталось ничего — словно Бог, сначала вознамерившись поделить внешность поровну, оплошал, и теперь брат заполучил всё самое лучшее с лихвой — и даже больше. Гермиона была похожа на мать. Джин никогда не была красавицей, но, как известно, вовсе необязательно быть таковой, чтобы тебя за неё принимали. Было в ней что-то невесомое, притягивающее внимание. Острый ум. Стержень. Уверенность такой мощи, какой не бывает у хирургов на операциях. У Гермионы из всего это был, пожалуй, только ум, но она не считала это своей особенностью. Скорее плодом своих усердий, регулярных стараний. Джин в её глазах представлялась человеком, у которого всё всегда получалось с первого раза, чтобы она ни делала — с первого раза сдала на права, с первого раза разобралась в программе на работе, с первого раза уловила суть в запутанной теме, с первого раза идеально приготовила новое блюдо по рецепту, вычитанному в интернете. Её сообразительность считалась для дочери чем-то само собой разумеющимся, эдакой чертой характера. Презентом от Бога. Гермиона же такой не была. Она ненавидела физику, химию, биологию и математику. По правде говоря, в глубине души ей нравились максимум два-три предмета, от которых она получала удовольствие. Быть отличницей стало привычкой. Единственным способом доказать матери, что она тоже, в общем-то, неплоха, что она тоже чего-то стоит. Что не зря она забрала только её, а не Тома. В её глазах это было проще простого — заучить формулу, подставить цифры, вызубрить параграф из учебника, просмотреть с десяток роликов в интернете, чтобы лучше разобраться в теме. Мама бы ею гордилась. Гордилась, что у неё есть такая старательная и дисциплинированная дочь. С её смертью всё это резко перестало иметь смысл. Отец не был похож на человека, который прилюдно похвалит её за столом перед родственниками. Или который скажет, какая она молодец. Для удовлетворения подобных потребностей у него был сын, и Том прекрасно справлялся с этой ролью — он преуспевал во всём. Даже в дурацком спорте. А Грейнджер так и не научилась плавать. Она шумно сглотнула, ещё раз выжав волосы. Даже волосы у неё не были такими, как у Джин. У той они были мягкие, шелковистые, струящиеся, словно она каждый день с утра ходила в салоны. У Гермионы они были жёсткими. Спутанными. Как пакля. Ещё одна несостыковка. Натянув на себя лёгкий серый костюм, который Гермиона обычно носила дома, она вяло ухватилась за дверную ручку и открыла дверь. Её встретили две пары глаз. Сначала от неожиданности Гермиона замерла, смущённо закашлявшись. Надо же, первый недостаток большой кухни, совмещающей в себе гостиную и столовую — выход из санузла предоставляет слишком хороший обзор. Отец сидел во главе стола, Том — по левую руку от него. На тарелка обоих был непонятный суп, — но приятно пахнущий, стоит заметить, — несколько столовых приборов, аккуратно располагающихся на белоснежных салфетках. Это всё подозрительно напоминало семейный ужин, который Гермиона неосознанно прервала своим присутствием. Впрочем, она уже многое прервала. Например, их прежнюю жизнь. Том окинул её безраличным взглядом и вновь вернулся к поеданию пищи. Ел он медленно, тщательно пережёвывая, подобно аристократу. Должно быть, голоден как зверь после тренировки, но продолжает себя вести, словно настоящий идеальный сын. Надо же, похвально. Отец же продолжал не спускать с неё глаз. Не зная, как должным способом отреагировать, Гермиона прокашлялась: — Я хотела спросить, — бровь отца показательно выгнулась при её вопросе, — а куда мне складывать свои вещи? Наверху нет шкафа. Томас смотрел на неё ещё несколько секунд — также нечитаемо, как и его сын. Затем, вернувшись к еде, бросил: — Возьми себе порцию и присаживайся к нам. Гермиона не была голодна, но отказывать ей показалось слишком уж грубым. Когда она подходила к холодильнику, то складывалось ощущение, будто кто-то облил спину раскалённым маслом, настолько обжигал чей-то взгляд. Становилось ещё жарче, чем в ванной. Напряженнее. Словно каждое пересечение с семьей знаменовало выход на ринг без предупреждения. Дрожащей рукой она насыпала себе куда меньше, чем обычно ест. Заметив мелькнувшую креветку в кастрюле, Гермиона, поддавшись секундному порыву, положила себе ещё парочку дополнительно. Позади раздалось хмыканье. Недовольно поджав губы, она поставила суп обратно в холодильник. Дурацкое чувство наблюдения вездесуще. Гермиона на несколько секунд застыла перед столом, не зная, куда ей следует сесть. Отец сделал показательный жест в левую сторону, но она, отчего-то разозлившись, уселась в самый конец — прямо напротив отца. Последний замер. Возможно, это действительно был чересчур детский жест. Но что-то возмущённое, недовольное поднялось в ней в присутствии отца, что думал так, словно он что-то для неё значит. Словно этот глупый ненужный переезд вообще имел какое-либо значение. Словно он имел над ней власть. Но она — не Том. И смерть Джин вовсе не означала, что это расстановка сил планирует когда-либо поменяться. Где-то под рёбрами лавой распространялась злость. В ушах гремел пульс, ладони вспотели. Окно уже успели закрыть, и прохладный ветерок больше не ласкал кожу. — Итак, — начал он, встретившись с ним взглядом; его челюсти были плотно сжаты, — добро пожаловать домой. Отец, должно быть, дожидался от неё ответной реплики, но молчание густым туманом опустилось на кухню. Ещё больше нахмурившись, он продолжил: — Отвечая на твой вопрос: пока ты будешь держать всё необходимое на свободных полках у Тома. Так будет продолжаться до тех пор, пока в свободное время мы не поедем и не выберем тебе шкаф. — И когда свободное время появится? В какой-то момент ей показалось, что отец свернёт ей шею. — Тогда, когда я тебе об этом сообщу. То, какой интонацией он озвучил это — холодной, резкой, не терпящей возражений. Внутри собственной головы, казалось, вот-вот поднимется буря, и Гермиона выпрямила спину практически до хруста, вперившись взглядом в молчащего брата. — Надеюсь, Том не против, — в её тоне звучала едва заметная издёвка. Том медленно поднял голову. Поворачиваясь к ней лицом, она слышала, как непозволительно громко бьётся сердце, больно ударяясь о грудную клетку. Гермиона всматривалась в его безразличное, бескомпромиссное лицо, ожидая ответ. Уголок его губ поднялся на миллиметр, когда он покладисто отозвался: — Не против. И отвернулся. Почему-то этот разговор напоминал удар в живот — никто в этой чёртовой комнате, очевидно, не был на её стороне. — Спасибо за ужин, — сказала Гермиона, резко вставая из-за стола. — Я не голодна. Собственный голос казался звучащим из-под огромной толщи воды.

***

Грейнджер понятия не имела, что ей следовало сейчас делать. Комната погрузилась в сумерки, что вот-вот перетекут в ночь, напоминающую мазут. Где-то впереди одиноко горел фонарь, и она в очередной раз поразилась, как отец спокойно переживает такие неудобства, имея столько средств. Голова кружилась от обилия мыслей; грудную клетку сдавило нехорошее предчувствие. Ей хотелось откинуться на подушки и уснуть, но за немыми поединками за ужином она совершенно позабыла уточнить за школу. Документы уже подали? Её перевели? Когда она туда отправляется? Веки предательски опускались, конечности наливались свинцом. Если бы не треклятая усталость и ванна, до бортиков наполненная кипятком, она бы уже думала, что кто-то из семьи подсыпал ей снотворное. Не зная, что делать, Гермиона взяла телефон в руки. Она даже не знала, какой здесь Wi-Fi, и последние мегабайты мобильного интернета еле загружали сообщения. Палец замер, находясь в считанном миллиметре от нажатия на чат с Гарри и Роном. Сообщения множились, подобно тараканам, и последнее, чего она хотела, так это того, чтобы все начали бить тревогу. Она отстраненно пролистала все сообщения и, собравшись с духом, принялась печатать: “Спасибо вам за поддержку. Я уже дома. Не переживайте” Из груди вырвался тяжёлый вздох. Экран чуть потух от отсутствия действий; проверив чат с Джинни, Гермиона, не обнаружив новых сообщений, положила телефон на кровать корпусом вверх. Волосы уже подсохли, и теперь неприятно покалывали спину. Бездумным жестом она закрутила одну прядь на палец, неожиданно вспомнив, как за прошедшие годы всё время отталкивала настояния матери воспользоваться бальзамом, и шумно сглотнула. В глазах защипало. Новообразовавшаяся ранка на пальце все ещё отливала мясом в лунном свете. Гермиона ощутила острый, неприятный укол в груди, словно под кожу ей ввели раскалённую иглу. Призрак Джин до сих пор витал над её головой, безмолвно упрекая за то, что она должна была сделать, но не успела. Джин говорила, что хотя бы раз в жизни хотела её видеть с мягкими, вьющимися волосами — и не увидела. Во рту появился горький привкус. Резко встав с кровати, Грейнджер пружинистым шагом направилась к двери и резко дёрнула на себя. В дом уже пустила корни ночная темнота — лишь слабая тень света доносилась оттуда, где находилась спальня отца. Дело близилось к десяти часам ночи. В теории, это не то время, в которое обычно чинно ложились подростки. С другой стороны, мысль о том, чтобы наведаться к брату, отозвалась по телу мурашками, похожими на тысячи насекомых. Сделав несколько шагов по направлению к спальне, Гермиона остановилась, тупо вперившись взглядом в дверь. Внутри всё сжималось при мысли о том, что он может ей сказать. Что он может вообще ничего ей не сказать. Что ему будет в принципе всё равно — и от этого сознания кислород словно отказывался поступать в лёгкие. Грейнджер набрала в грудь побольше воздуха и вяло постучала в дверь. Она дала себе общение: если в течении тридцати секунд ответа не последует, то она просто забьёт болт на эту идею и отправиться спать в полном неведении. Будто такого никогда не случалось. Жизнь в целом такая штука — сотканная из неведения и забвения с редкими перерывами на планы сходить в магазин. Однако реальность снова дала ей пощёчину — меньше, чем через десять секунд, дверь с лёгким скрипом открылась. Огромный тёмный силуэт вырос перед ней, словно из фильма ужасов. В комнате брата тоже не горел свет, и из-за этого рассмотреть выражения его лица не представлялось возможным, что отдавало тревогой. Он молчал, очевидно, ожидая причину её визита, но собственный язык будто прирос к нёбу, не желая слушаться. — Я… — слова никак не вязались между собой. — Я тебя разбудила? — Нет, — последовал хриплый ответ. Волосы на затылке встали дыбом. Гермиона впилась ногтями в ладони, надеясь, что оставшиеся полумесяцы не будут завтра слишком явными. Отсутствие света впервые выступало ей верным соратником, скрывая её нервозность. Ещё чуть-чуть, и от волнения она начнёт ёрзать, а скрипящие половицы никогда не были на её стороне. — Я просто… хотела разложить у тебя часть вещей, — ляпнула она первое, что пришло ей на ум. — Но если я тебя побе… — Проходи. Том сдвинулся в сторону, приглашая её войти. Делая шаг вперёд, Гермиона впервые почувствовала родство с теми, кто по случайности в тёмном лесу забредает в логово хищника. Все мышцы натянулись, подобно струнам скрипки, и Грейнджер ощутила неестественное желание скрестить руки на груди. Иллюзия защищённости, несущая в себе ровным счётом ничего. В комнате ничем не пахло; музыка не струилась мягко из динамиков. Единственное, что нарушало хрустальный купол неприкосновенности, было её сбивчивое, слишком слышное дыхание во тьме. — Сейчас включу свет. Да, было бы кстати. Гермиона едва не зажмурилась от резкой вспышки. Белый свет лампочки резко озарил комнату, полностью лишая её мистической атмосферы. Резко развернувшись, Гермиона принялась рассматривать брата, глядящего на неё в ответ отсутствующим взглядом. На нём были только тёмные брюки — и ничего, что бы прикрывало торс. Она сглотнула. Том был сильный, крепкий — ему не хватало нескольких лет и топора в руке, чтобы смело сыграть обезумевшего лесника в каком-нибудь посредственном хорроре. Волнистые волосы растрепались, глаза смотрят сосредоточенно, но уставше. — Подойди, — его голос разрезал хрупкую тишину, подобно ножу. Тонкая ткань кофты уже начала прилипать к спине из-за распространяющегося жара. Гермиона чувствовала себя пробудившимся вулканом — внутренности словно методично нагревались, дожидаясь того часа, когда её самоконтроль иссякнет. Гермиона облизнула губы и сделала несколько шагов к нему. Теперь они оба стояли напротив его шкафа — тёмного и деревянного, который прекрасно бы сошёл за какой-нибудь винтаж сороковых. Его рука потянулась к дверце, и на несколько секунд Грейнджер замерла, рассматривая бледно-голубые, выпуклые вены, оплетающие руку. — Вот здесь, — начал он, указывая на две свободные полки наверху, — есть место. Не для всех вещей, конечно, но для минимальной разгрузки хватит. Развлекайся. Желание покинуть эту комнату достигло космоса. Она вновь столкнулась с ним взглядом, и на ум совершенно не кстати пришлось сравнение с чёрной дырой — ощущение, будто с каждой секундой её засасывало во тьму, осело в голове тонкой плёнкой. — Хорошо. Спасибо. Брат продолжил смотреть на неё, ожидая продолжения, но та не могла выдавить из себя и слова. Находясь в такой непосредственной близости, что их плечи почти соприкасались, всё в теле било тревогу, крича во всё горло. Она едва была ему по плечу, и желудок скручивало при мысли о том, что он мог бы запросто свернуть ей шею. Его кожа была бледной, но чистой — никаких родинок или высыпаний. Живая греческая статуя, безучастно смотрящая на неё. — Я в душ. Разложи, что успеешь, до моего прихода. — Он окинул её оценивающим взглядом. — Завтра в школу. Воздуха начинало не хватать. — Завтра? — глухо переспросила она. Он странно на неё посмотрел. — Да, завтра. — Хорошо, — прошептала Гермиона. Присутствие брата рядом давалось организму слишком высокой ценой. — Скажешь, где у вас тут остановка на школьный автобус. Том усмехнулся, и эта мягкая, снисходительная улыбка отдалась в теле спазмом. — Зачем? У меня есть машина. Поедем вместе. Эти слова были похожи на контрольный выстрел в небо — она практически слышала, как разлетаются вороны с оглушительным карканьем. Её замутило — в ответственный день её утро начнётся, похоже, с панической атаки. Гермиона резко ощутила себя так, словно у неё затягивалась удавка на шее, но никак не могла понять, почему. — Окей, — судорожно вырвалось изо рта. Во избежание гляделок она принялась рассматривать шкаф, будто тот являлся каким-то невиданным экспонатом в музее. Грузные шаги брата долетали до ушей, пока он наконец не удалился в ванную комнату. Она совершенно не помнила, сколько у него тратилось времени на вечерние процедуры. Но одно Гермиона знала точно — ей следовало разделаться с вещами ещё до того, как он вернётся.